Сборник драбблов по баббл (не слишком ли много "б")

Однажды Юре прилетает по голове. В сущности — ничего такого. Уж в какие части тела его только не били, однако арматурой прямо по затылку жёстко даже для него. В больнице он обнаруживает себя под капельницей и с пищащими аппаратами радом. Помимо монотонного гудения, он слышит голоса. Вернее, один конкретный голос… он смотрит вперёд и видит Костю, склонившего набок голову. Ощущение, что он спал и вот только-только проснулся. — Что ты говоришь? — хрипит Юра. Костя бы мог над ним сжалиться и не начинать сходу разговор. Юра ещё себя не до конца вспомнил, что уж говорить… о других людях и событиях с ними связанных. Костя промаргивается, трёт лицо и сонно отвечает: — Я ничего не говорил. Рад, что ты очнулся. Юра, вот, тоже рад, только голова болит нещадно. Он закрывает глаза на пару секунд, чтобы яркий свет не слепил, а открывает их ещё через сутки. Вместо Кости в палате уже бродит медсестра и приговаривает: — Сегодня вообще не моя смена. Зачем я здесь? Нужно было сказать, что за город уехала. Как же злит. Как же всё злит… Юра смотрит, а губы у неё не шевелятся. Она даже не открывает рот. /// Кажется, люди становятся сумасшедшими за один день. Просто в какой-то момент крыша начинает свистеть и в неё задувает ветер. И кажется всякое… мерещится. Юре мерещится, что люди говорят. Не прямо с ним, но в его присутствии. Он отчётливо слышит эти голоса. Он отчётливо понимает, что Клубникин морщится при виде него. И звучит это едкое: — О, вернулся. — Что, прости? — Юра останавливается. Клубникин приподнимает брови. — Я ничего не говорил. Что-то не так? — Я слышал… — Что ты слышал? Юра решает не вступать в этот бессмысленный спор. Он говорит: ничего. А сам думает: слышал же. Точно что-то слышал. «Ну и придурок». Юра оборачивается, но на него уже не смотрят. Может, ему просто кажется? Голова-то продолжает болеть. /// Уже через час хочется сбежать. Юра заставляет себя оставаться на месте, хотя голосов вокруг становится больше. Они как тени, что преследуют каждый его шаг. Ему дают понять, что никакой работы не будет, пока он не восстановится, и отправляют просиживать задницу с бумагами. Кто-то же должен делать ту работу, от которой в первую очередь хочется откреститься. Юра не привык так спокойно сидеть. И уж точно не привык посреди гула и перешёптываний слышать отчётливые голоса. Какофонию звуков. Мыслей, озвученных прямо ему в голову. Костя ставит перед ним кружку с горячим кофе. Юра морщится. Костя ничего не говорит, но его голосом звучит: «да, точно, вряд ли он пьёт такой». — Спасибо, — Юра делает глоток, чтобы просто доказать: он пьёт всё. Он подстраивается под нужное. Дорогой алкоголь? Пожалуйста. Самый дешёвый кофе? Тоже да. Он может и троекратно заваренный пакетик чая пить так, словно это самое вкусное, что он пробовал за свою жизнь. — Ты в порядке? — Костя приподнимает бровь. Юра врёт натянутым «конечно». «Храбрится». — Правда в порядке, — повторяет Юра. «Да оно и видно. Бледный, руки трясутся. Он вообще себя видел». — Я в порядке! — повторяет Юра. Громко. Громче, чем следуют. Потому что голоса вопрошают, а что происходит. Юра уже жалеет, что вообще открыл рот. — Да я верю, я ж ничего не говорю, — спокойно выдаёт Костя. Он уходит, а из-за его спины до Юры доносится: «ещё более странный, чем обычно». /// У Юры есть одна теория, и она совсем небезосновательна. Он решает её проверить после того, как запивает обезболивающее дрянным кофе. Дело обстоит так: кажется, он слышит чужие мысли. И ему совсем не нравится то, что он слышит на свой счёт. Всё то, что думают другие, а ему не говорят. Он предполагал, что на счету хорошем только у Хмуровой, остальным же не за что его любить. И чтобы убедиться, что в этом нет самобичевания, он вылавливает Цветкова и спрашивает: — Какое число от одного до десяти ты загадаешь? Цветков хлопает глазами. «Это какая-то уловка?» — Просто задумай число. «Делать мне больше нечего». — Число! — Ну, допустим, загадал. — Нет, не загадал, — настаивает Юра. — Число. Подумай о нём. «Не отвяжется же. Ну, десять. Лучше бы в отпуск отправили, всё равно здесь ему нечего делать». — Десять? — предполагает Юра. — Десять, — кивает Цветков. Открытие такое важное, что Юра даже не думает над остальными словами. Они режут, но открытие важнее. Голова всё ещё болит. /// Разница бросается в глаза, как пестрящие цвета. Почти неоном выделяются чужие мысли. Может, Юра выдумывает, но он точно слышит, как Костя думает о нём. Что-то сродни грубого переживания, когда он думает «ну, странный, странный же», а вслух предлагает перекурить. — У тебя не найдётся? — Юра изображает пальцами, как чиркает зажигалкой. Костя кивает ему. Где-то она у него была. «Чёрт, неужели у Феди забыл?» — Может, оставил где? — предполагает Юра. Он же слышит… слышит же? — Да, кажется… Курил вчера у Феди… на столе оставил… «Он бы сейчас со своими спичками пригодился». — А спички только у Феди? Костя кивает. Спички всегда только у Феди. Вот и покурили. Юра сигарету возвращает в пачку, а Костя свою так и сжимает в губах. — А что ты у Феди делал? — спрашивает Юра. — Не знал, что вы и вне работы приятели. Костя усмехается. «Хотелось бы и мне понимать, какие мы приятели и какого чёрта происходит, он же не говорит ничего. И не прогоняет. Хотя бы прогнал бы, что ли, чтобы прояснить… О таком не поговоришь». Потом он смотрит Юре в глаза. «Смотрит так. Обманывать не хочется, но я и сам не понимаю. Да и наше же это дело. Не его». — Приятели, — выдаёт Костя. — А хочешь знать, что он о тебе думает? — внезапно выдаёт Юра. И Костя так теряется, что сигарета из его рта падает на землю, один раз ударившись о ботинок. «Точно странный». /// Люди думают об одном, а вслух поизносят совсем другое. Юра за двое суток уже устал. Его тревожит не столько боль, сколько осознание несостыковок. Будто самое сложное дело оно не на работе, а в людях вокруг. Разбросано пазлом, который никак не собрать. Детали не стыкуются, как он не пытается их сопоставить. И Юра понимал и раньше, что есть те, кто далеко не дышит к нему симпатией. Но те, кто улыбаются и не говорят «иди дальше Юр», думают в своей голове разные вещи. О нём. О других людях. У Юры теперь не только головные боли, но и тошнота. Перманентное чувство, что его вот-вот вывернет от чужих чувств, что звучат голосами рядом. Если он придёт к врачу, то скажет: у меня аллергия на честность. Пожалуйста, доктор, я больше ничего не хочу знать. Пожалуйста, доктор, прекратите думать. /// Юра не сумасшедший. Юра просто слышит весь мир. И он старается курить в одиночку. Или с Костей. У того много мыслей о работе. О семье. Он думает о сыне в контексте «кажется, что я забыл что-то важное». Он много думает о нём. Когда он возвращается от Хмуровой, то мысли его бегают по кругу: «а чего стоило ожидать, она войну прошла, таких, как я, как все мы, щёлкает, словно семечки. Уважаю, конечно, но с делом-то что теперь делать? Федя ещё будет против, если пойду один. А полагаться на кого? Только на себя». — Как твоя работа? — спрашивает Юра. Он всё слышит и понимает. Костя щурится, будто пытается его раскусить (как раскусывает начальство — пополам, чтобы рассмотреть потом начинку). «Юра… у него же свои связи. Не может же злиться за прошлого информатора до сих пор. Чем чёрт не шутит…». — Помоги Анубиса поймать, а? Юра просто не может ничего сказать, потому что Костя в мыслях своих надеется, что может на него рассчитывать. И этот свежий глоток заставляет пообещать, хоть что-то отыскать. — Но я пока ещё заперт здесь, — улыбается нервно Юра. — Да я понимаю. Но я могу на тебя рассчитывать? Юра говорит: конечно, брат. Аб-абсолютно. Юра говорит: я ж всегда рад помочь. И Костя улыбается (не своей победной усмешкой, когда ему удаётся кого-то в чём-то убедить, а именно обычно улыбка). «Ну вот и плюс человек, правда, заживёт всё нескоро. Нет столько времени. Спросить, что ли, как себя чувствует? Но, кажется, вопрос этот раздражает. Меня бы раздражал. И Юра не слабак. Держится, хоть и морщится, когда садится. Зря Клубникин плохо говорит о нём. Получше многих здесь будет. Элита, мать её». Костя что-то там ещё мыслит. А Юра думает: неужели и правда до сих пор морщится от боли? Не замечал этого за собой. Элита? Юра помнит, как Костя говорил это в насмешку. Чтобы поддеть и взять на слабо. — Знаешь, я постараюсь… в ближайшие дни нарыть информацию по Анубису. Ладно? Ты только один ничего не предпринимай. «Волнуется? Вряд ли… с чего бы». — Говоришь, как Федя. Юра смеётся. — Потому что Федя о тебе переживает. — Я знаю. — И я не хочу, чтобы ты тобой что-то случилось. Ты же один вляпаешься во что-то обязательно. Костя пожимает плечами: может это и так. Но наверняка сейчас не скажешь. Тут у Феди надо спрашивать, через сколько он уже прошёл и как часто удавалось ему то, что другим бы показалось невозможным. «Не один. Федя будет рядом». Юра ничего не говорит. Ему кажется, что он слышит лишнее. Что-то, что пропитано чужим теплом. А ему это ощущать нельзя. Эти мысли не для него. /// Случается сидеть и с Федей. Обычно Юра к его мыслям не прислушивается (этот гомон перебивает друг друга, может, что-то от Феди до него и долетает… но, чтобы прислушиваться, то нет, увольте, это никогда). Просто Федя же обычно смотрит так, словно недолюбливает его. И Юра не хочет знать его тайные мысли, которые вслух никогда не будут произнесены. Цветков, вон, такого ему порой желает… И когда речь заходит о потерях, он каждый раз про себя говорит «так им и надо, чего их жалеть». У него цинизма так много, что Юра действительно идёт мимо. Прямо как тот и хотел. Оказывается, чтобы разочароваться в человечестве, нужно просто услышать их мысли. Вечерами Юра гуляет по городу и слушает, как тот засыпает. Как меньше становится звуков. Как истеричное «он не должен узнать» сменяется на «завтра я с ним поговорю». — Чего смурной такой? — начинает Юра. Не хочет, а мысли слушает. «Потому что дурной». — Случилось чего? — продолжает Юра. Федя окидывает его грустным взглядом. Он так похож на мопса, который смотрит снизу вверх голодными большими глазами. «Случился Гром» — говорят его глаза. Рот же произносит: — Да ничего. Думал, что мужики здесь курят, но, кажется, Гром всех разогнал. — Всех, кроме меня. — Да я вижу. Тебя он жалеет. — Почему? «Потому что ты тоже дурной. И потому что нравишься ему. Точно нравишься». — А кто пообещал ему с Анубисом помочь? Нравишься ты ему. — А тебе — нет, — усмехается Юра. — Я тебя дурным считаю, — признаётся честно. И Юра даже немного удивлён, что его слова так идеально накладываются на мысли. Будто под копирку. Будто Федя пытается с ним в честность. — Зря, я бывают очень даже обворожительным. Ну, когда без этого, — он указывает на заживающие гематомы. Губы зажили и то хорошо, можно улыбнуться и спокойно закурить. Юра тянет сигарету в рот, а Федя, не сговариваясь, протягивает ему спичечный коробок. — Возьми, — говорит Федя. — Ты и сейчас ничего. — Спасибо. «Ещё бы Костю мне не подталкивал, куда не надо. И цены бы не было…» — Ты злишься на меня за то, что я пообещал Косте помочь? — Юра закуривает. Федя смотрит на разгорающуюся красную точку и думает: «нет, нельзя, никогда так не бросишь, если сорвёшься сейчас». — Злюсь, — отвечает честно. — Но понимаю, что твоей вины нет. Не с тобой, так без тебя бы пошёл выбивать информацию. Просто тогда бы это затянулось… «И непонятно, безопасно, когда время так тянется или когда готовое проносят на блюде. С одной стороны… Костя тогда не будет в сомнительные места ходить. С другой… слишком уж быстро найдёт Анубиса. А с таким лицом к лицу не выстоять. Как он не понимает? Хотя и прав же… таких ловить только за руку… Эх.» — И не факт, что было бы безопасно, — говорит Юра. Для протокола: он всё ещё… всё слышит. Каждую чужую мысль. «Понимает же. Не дурак ведь. Зачем тогда Косте помогает? Потому что в любом варианте нет безопасности? Точно хочет услужить. Понравиться. Видно же, что любит внимание и не любит конфликты. Но, прости, Юр, со мной ты хрен конфликта избежишь». — Не факт. Но чем безопаснее то, что нароешь ты? Я понимаю, почему ты помогаешь ему. Дело же не только в том, что это часть твоей работы, да? Или в том, что тебя волнует поимка Анубиса. Ты же ему понравиться хочешь, да? Юра решает сыграть в честно в ответ. И говорит на выдохе с дымом «да». — И тебе понравиться хочу. — Всем, — исправляет Федя. Ещё одни его мысли. Не самые приятные, но достойные, потому что просто произнесены. — И тебе, в частности. — Ты не понравишься мне, помогая Косте. Ты же знаешь, что между нами будет неизменный конфликт, если ты будешь тем, кто поддерживает у него это чувство азарта? Юра кивает. Говорит: понимаю. Но на самом деле понимает только сейчас. Ещё пару минут назад не понимал, но теперь ведь слышит. — Извини, что при тебе курю, — говорит Юра. И тушит сигарету, не дотянув её даже до середины. — Никогда не думал, что тебе может быть тяжело на это смотреть. Федя хмурится, будто бы не понимает. «Странный он». Юра на эту мысль усмехается. Он её уже слышал. И чаще — от Кости. Мысль без движения губ. Юра уже почти поднимается со своего места, когда слышит: — Ты странный. Не всегда. Но вот бывают моменты… Юра смотрит Феде в глаза. Они уже не кажутся такими печальными. Они кажутся честными. Юра только за это готов пожать руку. /// Ему приносят носовой платок, и он прижимает его к носу, запрокидывает голову, чтобы остановить кровь и тихо говорит: — Спасибо. Кажется, это детский платок. Юра не успевает задать вопрос, как Костя поясняет: — Это Игоря. Он мне костяшки перевязывает им. Юра понимающе мычит. — Что стряслось? — Федя подходит к ним. И смотрит на Костю удивлённо. В голове со страхом звучит: «это же не он Юру… не он?» — Да, голова болит. Кровь вот пошла, — жалуется Юра. Федя выдыхает облегчённо. — Кость, а ты чего здесь забыл? У Игорька олимпиаду отменили? — в голосе весёлость, потому что Гром ругается вслух. — Твоя мать! «Снова забыл. Знал же, что вот-вот какая-то дата. Что-то же слышал! Пиздец. Он уже, наверное, дома. Обижается. Нужно купить ему что-то, что ли. Наверняка же ещё и победил. И как Федя только вслух произносит то, что гордится им? Я же тоже… но…». — Погоди паниковать, — просит Федя. — С тобой поеду. Но сначала… Федя смотрит на Юру. «Бледный он какой-то. С собой, может, взять? А Костя как к этому…». — Юр, ты в порядке? — Костя сам задаёт вопрос. Федя вот-вот собирался его произнести, но успевает Костя. — Да в полном. Мне уже легче. Честно. «Может, с собой его взять?» Костя с Федей переглядываются. Вот, кто всегда читают мысли друг друга без фактического прочтения. Это Юра всё слышит, а они всё понимают. — Игорёк не в том настроении, чтобы знакомиться с кем-то, — произносит вслух Федя. — Но с Юрой, глядишь, будет весело. «Ага, особенно с таким помятым». — Да он вон как помят… — Тем веселее, — усмехается Костя. Они решают всё просто. Юру подхватывают с двух сторон, так, что платок от лица приходится оторвать. Под носом красно от крови, но, вроде бы, больше не течёт. Голова раскалывается жутко. По пути до чужого дома его клонит в сон. Но как только он переступает порог квартиры и видит взъерошенного пацана с мыслями «ого, а это кто», понимает, что, может, и не зря сюда забрёл. — Я поставлю чайник, — говорит Федя. Костя мнётся в пороге, а после идёт к сыну и треплет его по волосам. — Ну, хвастайся. — Да чего там, — смущается Игорь. — Первое место… ничего такого. «Я думал, что хотя бы дядь Федя придёт». — Ты, пацан, извини, что они задержались. Это из-за меня, — врёт Юра. И машет испачканным платком, как белым флагом. И пусть Костя думает «ну не надо», он его не останавливает и не затыкает. А Юра уверен. Есть ложь во благо. Он лично в этом убеждается. /// — Юр, ты в порядке? Вопрос доносится как из-под толщи воды. Приглушённо. А потом он слышит саму воду, как она течёт из-под крана, а потом на стол опускается кружка. И Костя ему говорит: — На, вот, попей. Совсем бледный. Федя думает справедливо: «он что-то скрывает, это уже не странность какая-то, а нездоровость. Косте он же больше доверяет, может, ему расскажет?» Костя видит, как Федя кивает ему на Юру, и присаживается неподалёку. — Юр, тебе плохо? Может, скорую? — Да это восстановление такое… сложное, — Юра пьёт воду, хотя пить совсем не хочет. Он слышит чужие мысли. Он весь вечер слышит, как Костя думает о том, что Феде бы здесь задержаться и не торопиться домой. И как Федя думает, что дома-то никто не ждёт, но оставаться здесь и дальше уже не грани чего-то неприличного. И они думают это перманентно. Друг о друге. Даже в собственных мыслях скрывая свои чувства. Будто кто-то — иронично — может это всё прочесть. От себя же что-то скрывают. Поглубже засовывают. А Юра не хочет в это лезть, но оно будто бы сильнее. И его затягивает в мысли, как в болото. Он в этом вязнет, задыхается. А потом это резко прекращается, ведь думать начинают только о нём. — Юр, — снова зовёт Костя. Юра смотрит на него. — Говорю же, всё в порядке. Я, наверное, пойду, а? Дома отлежусь. Федя думает: «нельзя его отпускать». — Нет, тебя нельзя отпускать одного в таком состоянии. Костя тоскливо думает, что Федя прав. И, видимо, из-за Юры ему здесь не остаться. — Не надо, Федь. Вы оба. Поговорите лучше, друг с другом, а я пойду. Юра поднимается под чужие мысли о том, что он совсем с ума сошёл, что ли. — Я в порядке. Просто голова болит. «Как-то уж совсем изменился. Странно.» «Странно. Ненормально так о себе не заботься. Хотя…» — Хватит говорить о том, что я странный! — повышает голос Юра. И какое счастье, что Игорь не просыпается, потому что привык спать под шум телевизора («кинескоп когда-нибудь точно посадит»). — Юр, мы ничего не говорили… Ах, да, точно. — Хватит, значит, об этом думать. Вы постоянно об этом думаете. Костя и Федя переглядываются, как в участке. Только в доме. И взгляды их куда теплее обычного. Обречённые в своих чувствах. Смирившиеся, но не признавшиеся друг другу. Юра идёт в прихожую, где висит пальто. — Я буду в порядке, — говорит он. — И вы будете. Если поговорите, наконец, друг с другом. Если уж любите, то любите. А я пойду. Дверь открывается. Дверь закрывается. На секунду становится тихо. А потом Юра слышит другие голоса. Те, которые совсем не важны. Они звучат в голове, как радио. И Юра учится их не слушать. /// Неловко. Федя садится и думает о том, что это всё чертовски неловко. А ещё он думает, что не должен был Юру отпускать в его… состоянии. Даже если и не странном, то очень тревожном. Федя явно чувствует ответственность и вину. Но Юра в порядке. Он курит и при виде Феди собирается сигарету свою тушить, но Федя его останавливает простым: — Да кури ты. Все ж курят. — Но ты ведь хочешь… «Мало ли, чего я хочу». Юра затягивается, отводя взгляд. — Прости, что вчера повысил голос, — начинает Юра. Ему же, в общем-то, тоже неловко. — Плохо себя чувствовал. — А сейчас как? — Получше. — Я рад. У Феди мысли в голове неразборчивые. Что-то о Косте, о том, что неловким было утро, и, вероятно, что лучше бы он всё же ушёл. Разговора-то как такового не было. Ну, высказали, что важны друг другу. Тоже им новость. Мысли суматошные. Тихие. Как шёпот сумасшедшего. Это на Федю мало похоже. — Вы поговорили? — интересуется Юра. Федя кивает. «Откуда вообще он понял… откуда знал? Много кто всякое говорит, но он будто уверен был во всём. Словно мысли читал. Да уж. Кажется, странные мы, а не он». — Скажи честно. Как ты понял? Юра пожимает плечами. — Да как-то видно по вам всё. Я просто п-проницательный, Федь. Ты не знал? Федя улыбается. — Даже если ты обижаешься на это, то знай, ты всё ещё странный. Юра начинает смеяться. Он указывает сигаретой на Федю. Тот отшатывается, будто ему предлагают покурить. И Юра смеётся громче. — Да, я в курсе. — Это хорошее, Юр. Ты в хорошем смысле странный. «И проницательный. И харизматичный. Видимо, это всё». — И сексуальный, — добавляет Юра. Гематомы почти зажили. Его лицо уже даже можно обозвать приличным. — И умный. И со связями, — продолжает он. — И я знаю, где уже на этих выходных будет Анубис. Представляешь? И Косте я об этом ни слова не сказал. Федя ошарашен, но сохраняет свои лицо. Его всё равно выдают мысли. Они оттеночно звучат «нет, да ладно, не может быть, а он так и не узнает, чего Юра хочет». — И не скажу, — завершает Юра. Федя молчит. Будто отключается от реальности. И вскоре выдаёт и в голове, и вслух: — Помнишь, ты говорил, что хочешь мне понравиться? — он ждёт, что Юра кивнёт. — У тебя получилось. Ты мне нравишься. Юра смеётся. — А Костя? «Костя. Если бы чувства к нему можно было измерить. То было бы ближе к семье. К любви. Там не думаешь о симпатии. Всё совсем в других категориях. А ты… да. Нравишься. И ясно, почему нравишься Косте…». — Ему ты тоже нравишься. — Я спрашивал о твоих к нему чувствах, но и такой ответ сойдёт. Я ничего ему не расскажу. Они обмениваются взглядами и улыбками. И если Юре снова прилетит по голове, он хотя бы будет знать, что думают о нём не только плохое.