Сборник драбблов по баббл (не слишком ли много "б")

Юра так просто на выдохе говорит «он тебе нравится», что Костя так и не подносит сигарету ко рту. — Что, прости? — хмурится Костя. А Юра невинно замирает с приподнятыми бровями, будто ничего и не говорил. — Федя, — поясняет неуверенно, но, кажется, Костю даже этот ответ не устраивает. — Что «Федя»? Юра затягивается побольше, чтобы в дыме раствориться и закончить этот разговор. Однако Костя не спускает ему с рук лишнюю болтовню. Он смотрит. Он ждёт. Как хищник, готовый на него напасть. Юра решает, что лучшая защита — ответное нападение. Поэтому повторяет: — Он тебе нравится. Я же вижу. — Хреново, значит, видишь, — цедит Костя, и Юра пожимает плечами. Ладно. Он делает вид, что верит ему. В их отделе такое не редкость. С проводниками своей группы чаще всего выстраивались такие крепкие связи, что многие испытывали влюбленность. Проводники лечили раны. Проводники помогали найти дорогу. Проводников ценили и уважали. А уж с Феди и вовсе готовы были сдувать пылинки, но Федя сам набился на работе с двумя самыми отбитыми полицейскими. Один под прикрытием. Второй не знает слова «хватит». С Юрой, если на то пошло, коллеги обычно ничего общего иметь не хотели. Что уж говорить о Косте, который сам открещивался от любой помощи, как от огня, а раны свои заливал спиртом, им же запивал обезбол. Никакого чувства самосохранения. Даже его зачатков. ЛенСановна не планировала и не хотела Федю отдавать команде из двух человек. Но раз уж проводник выбрал своих людей, значит время поинтересоваться точно ли Федя уверен, и отпустить его с миром. Потому что Федя уверен. Федя знает свою работу. Лучшийв своём деле. Юра спокоен, когда Федя рядом. Как-то с первого взгляда он ему понравился — ответственный, серьёзный, и никогда, никогда не забывает о главном. В первые разы даже целовал чисто по-рабочему. Как рана затягивалась, то отстранялся и вытирал ладонью губы. Юра подозревал, что, возможно, Феде это всё не нравится от слова совсем, но чем дольше с ним работал, тем больше понимал — Феде всё это важно. И когда Костя открещивается от помощи — Феде почти физически больно. И приходится на поцелуях настаивать. А с таким, как Гром, долго спорить не получается. Он показательно из фляги льет на открытую рану алкоголь. «Вот видишь, в порядке всё». И Федя сдаётся — в порядке, так в порядке. — Ты за него не переживай, он не привык к заботе. Но от оттает, — уверяет Юра. Через месяц Костя впервые соглашается на помощь. Во-первых, это перелом. Во-вторых, Игорь и так ночью кошмарами мучается. Не стоит ему видеть такие раны. Федя на его бормотание не отзывается. Что-то о сыне, о боли, о том, что он мог бы сам... да дело такое... Продолжение тонет в поцелуе. И, может, это Юра ошибается или освещение не то, но Костя губы раскрывает так, что у Феди не остаётся и шанса ограничиться касанием губ. Точно Юра не считает, сколько проходит с этого поцелуя до следующего, но может с уверенностью заметить, что отказываться от проводника Костя не прекращает. Дурак. Какой же дурак. Он заметно смягчается, потому что где-то на несущественную рану получает поцелуй, где-то задыхается от пулевого. Ничего нового, в общем-то, но... ощущается не так. Юра видит изменения на корню. Юра даже мог бы подобрать слова о том, что представляют из себя эти изменения, но лучше на это смотреть со стороны. Надолго закрыть глаза, а потом открыть и увидеть, что позади уже год совместной работы. С десяток закрытых притонов. Несколько обострений особой справедливости у Грома. Он сходит с ума, как же он сходит с ума. — Ладно. Значит, он тебе не нравится, — говорит Юра, хотя знает, что это уже, чем масло лить в огонь. Это тушить пожар бензином. Юру почти задевает чужой взгляд. Костя вежливо просит не лезть. А кто Юра такой, чтобы заткнуться? Он с улыбкой говорит «ладно, я понял». И поднимаясь со своего места, добавляет «это даже хорошо, потому что он нравится мне». Это правда и неправда одновременно. Юра всё ещё плавает в оттенках. Костя ещё не видел, с какой охотой Федя берётся лечить его. У Юры получить рану — это проснуться не с той ноги и уронить из рук нож. Это стертая кожа пальцев от пистолета. Это неудачное прикрытие. В отличие от Кости, Юра не терпит даже царапины. Если бумага слишком тонкая и режет его пальцы, он бессовестно обращается к проводнику, пока Костя в это же время не берет в руки кружку из-за боли в сбитых костяшках. Знает же, что заживёт через месяц. Зачем ему Федя?... Боль — это тоже выбор, думает Юра. И Юре не трудно терпеть. Он полагает, что и Федя сам догадывается, почему он приходит к нему чаще, чем требует протокол. Это симпатия. Это чувства. Юре больно внутри. Он Федю ловит на выходе из участка. Парковка поблизости скрывает их от любопытных глаз. Окна точно выходят на машины, за которыми скрыться — дело плёвое. Главное знать ракурс. И видит бог, Юра знает его наизусть. Умеет скрываться. Умеет играть. И умеет, смотря Феде прямо в глаза, говорить, что некоторая боль — невыносима. — Ты ранен? — хмурится Федя. Он тут же принимается его осматривать. И Юра не может. Он его руки останавливает на половине пути. — Глубже, чем ты думаешь. — Что случилось? Юра улыбается, и Федя понимает, что это за игра. — Юр, работы ещё много, — отчитывает он. Но лицо Юры обхватывает привычным жестом. Поцелуй — он простой. Добиться от Феди отдачи было куда сложнее. Юре понадобилось два месяца, чтобы впервые Федю по-настоящему поцеловать. После этого Федя сместил границы. Позволял больше. Позволял чаще. Он был сам тем, кто Юру разбаловал вниманием и кайфом. Он подсадил его на это всё. И Юра брал сполна. До сих пор берёт. — Не стало легче, — говорит Юра в губы и целует снова. Внутри раны никак не желают затянуться. А он помнит ощущение срастающихся костей. Ощущение того, будто жизнь отматывают назад. Федя мягко руками забирается под раскрытые полы его пальто. Он целует с отдачей, как целуют, когда на теле рана размером с бейсбольный мяч. Юра закрывает глаза. Его руки гладят размашисто тело напротив — начиная от нижних рёбер и заканчивая бёдрами. Гладят так, словно любят. Словно хотят залечить раны в ответ. Но Федя не ранен. Он даже никогда не истекал кровью. Юра к машине его прижимает и расстегивает его штаны. — Юра, нет, — шипит Федя. — Ты даже не ранен. — Ты уверен в этом? — Юра блестит глазами. Федя шумно вздыхает и руки его подносит к своим губам. Он целует костяшки, целует длинные пальцы. По каждой фаланге, и, если честно, Юре становится намного больнее, чем было секундой назад. — Ты не затягиваешь раны, Федь, — беспомощно выдыхает Юра. Федя смотрит ему в глаза — и только тогда видит то, что не в состоянии излечить. Это только говорят, что любовь — болезнь. Но Федя не может вырезать опухоли, уже давшие метастазы. Федя не врач. Федя просто работает в полиции и не дает двум людям умереть в славе. Умереть в крови. Умереть в грязи... Юра рывками спускает с Феди бельё. Он прикладывает его к машине, как в последний раз. И трахает размашисто, на время забывая, что его тело не имеет шрамов. Это в первый раз, когда Федя под ним изгибался, с кожи исчезали следы. Это во второй раз не осталось даже намёков на шрамы. В третий раз это было просто прихотью. Как и в четвёртый, и в пятый. ...просто прихоть? Точно? Костя ходил побитым и смотрел. Он всё знал и молчал. Он кривил губы в усмешке. «Вот, значит, как». И непонятно, кого и к кому ревновал, и ревновал ли вообще. Юра всегда старается быть тихим. Он на рабочем месте так далеко пытается не заходить. Но есть дни исключения. Есть дни, когда Федя действительно лечит. И Юра заходится хрипом в чужую шею, замечая, как сбоку мелькает тень. Как Костя проходит мимо, удосужив их долгим взглядом. Молчаливым. Простым. «Он мне не нравится». Словами, которые Костя вообще-то не произносил. Юра целует Федю ещё и ещё. И даже, помогая ему одеваться, он прерывается на касание губ. — Как твоя рана? Юра смотрит в его глаза с улыбкой. Болит. Как же болит. Но уже не так. Юра полагает, что всё же Федя может дотянуться до ран и поглубже. Может коснуться их. Может понять. — Мне стало легче, спасибо. — В следующий раз отправлю тебя работать. Тоже, знаешь, лечит. Юра не может. Он хочет снова его поцеловать. Но Федя уходит, пригрозив ему архивом и бумагами. И Юра среди машин стоит и думает, что одного поцелуя с Костей ему бы хватило, чтобы не изнывать. Но с Костей сложнее. Костя сам своих чувств не понимает. И его не слушает. А как было бы просто ему объяснить... Юра ловит костин взгляд ещё раз, перед тем, как уйти. Костя задумчиво чешет свой шрам под глазом. Его костяшки покрыты кровавой корочкой. И когда он зол, он сжимает руки, и они снова начинают кровоточить. Юра бросает ему «бывай». Костя кивает, и косится на кабинет, в котором исправно сидит Федя, задерживаясь, как минимум, на час. Костя выглядит задумчивым. А на следующий день Юра видит, что он приходит без ран.