Сборник драбблов по баббл (не слишком ли много "б")

Сам виноват, скажут Юре, если откроет рот. Он молчит, потому что так правильно. Потому что не хочет видеть ни своё имя, ни отдельные слова в кавычках. Жертва? Какая жертва? Это его работа. Не должен он жаловаться, вот что. Не должен говорить, что больно. Ему разрешено морщиться, если болит. Ему разрешено шипеть (но только тихо), если сильно ноет. Ты считал синяки на своём теле, спрашивают со стороны. Юра считал, правда, не все, но зачем-то говорит «нет». Он говорит им, что всё это пустяки, потому что они сами об этом ему намекают. Им нужно больше подтверждений его боли, чтобы в неё поверить. У Юры ничего нет. По сути нет ни доказательств, ни обязательств перед собой. Жив — и уже хорошо. Кто в их работе не бывает под ударами? Кто? Он не ждёт сочувствия, потому что знает, что не заслуживает его. Он ведь не жертва, он «жертва». И он никак не может избавиться от ощущения, что проиграл самому себе. Что его американская рулетка превратилась в русскую. Юра чувствует себя изолированным. Зараженным страшной болезнью, и не мудрено, что от него желают держаться подальше. — Перекурим? — спрашивает Федя. — Ты ведь не куришь, — напоминает Юра, и не без удивления забирает у Феди из новой пачки целую сигарету. Не звучат вопросы «как ты», но в глубине души, Юре хочется знать, что ещё остаются люди, которым на него не насрать. Даже если это невзаимно. Даже если он и сам смеялся в прошлом над шутками о насилии. А теперь насилие отпечатано на его лице. У него язык не поворачивается сказать, насколько это всё отвратительно. Как поцелуй с хейлитом. Как помнить сжавшиеся руки на шее. Как помнить ноющую боль в вывернутых руках. Как помнить бессилие. Юра не знает, в какой момент его сознание перешло на «стоп», и какого чёрта он ничего не сделал. Он сам себя не спас. Зачем тогда просить других? Федя бы мог заметить, что дело по спасению утопающих давно закрыто, — это дело собственных рук. Какого чёрта они вообще дрожат, когда он подносит к губам сигарету. Федя закуривает тоже. Юра удивлён. Это, наверное, впервые, когда он видит его в облаке дыма. Как никогда Юра бы сейчас не отказался остаться со своими демонами наедине. Они хотя бы просто смеялись над ним, а не задавали вопросы. Смеялись и напоминали, что собственный ад он создал себе сам. — Если какая-то помощь нужна, — начинает Федя, — ты можешь... рассчитывать на нас. — Нас? — усмехается Юра. — Тянешь за собой Костю? — Он тянется сам, — Федя пожимает плечами. Слово его — острое, как лезвие для т-образной бритвы. Юра сглатывает, но не говорит «спасибо». Некоторые слова теперь ранят его сильнее обычного. Самые простые слова, а отбрасывают его на месяц назад. Самые простые взгляды, а так напоминают приговор. Юра знает, что все знают. Все знают, что Юра знает. И все молчат. Юре не нужно испытывать на себе это чëртово сожаление, но, может, ему бы стало немного легче, если бы время от времени кто-то говорил, что всё между ними в порядке. Что Юру не презирают так, как он презирает себя. Не жертва, а «жертва». Ему говорят: ты сам выбрал этот путь, ты сам туда пошёл, ты сам был среди этих людей. Сочувствие — это роскошь, недоступная для таких, как он. Каких, спрашивает Федя. И Юра не знает, что именно успел произнести вслух. Он не уверен. Он слишком долго прокручивал это в своей голове. Пример разговоров, после которых не хочется молчать. Ему бы одолжить у кого-нибудь смелости. Может, у Кости? Может, у Феди? А, может, у прошлого себя, который был уверен, что его-то подобное никогда не коснётся. Болит. Юра тушит сигарету небрежно о почерневшую часть стола. Он отвечает Феде, будто ведёт запись в дневнике: дорогой мой друг, сегодня ничего нового не произошло, ещё один рабочий день, а я — это я, и если бы пришлось искать синонимы к своему имени, эпитеты к своему прошлому, то лучше всего было бы задать вопросы «им». Небольшому количеству людей, которые знают лучше. Людей, которые хотят доказательств того, что произошло, потому что раны он ведь мог нанести себе сам. Наверное, он и нанёс. А потом об этом забыл. Или это его гениальный план. Раны ведь заживут, он знает точно; а те, что остаются в голове, никто так и не увидит. Он не сможет их доказать, да и не считает нужным. Сам виноват. Сам полез на рожон. Должен быть понимать, к чему приведут его действия. Сглупил. Как же чертовски сглупил. Просто проебался по всем фронтам. Может, не так был одет? — Дашь ещё закурить? — спрашивает Юра. И Федя молча тянет ему пачку сигарет. — Костя спрашивает, когда будешь готов вернуться, — Федя не прикусывает кончит языка, но желваки на его лице играют искренним недовольством. Ох, его лицевые мышцы. Федя так похож на людей. А Юра всего лишь «человек». — Скажи ему, что он может сам прийти и спросить, — Юра прикуривает. Собственные жесты ему кажутся резкими. Собственный голос кажется чужим. Его руки всегда были в таких ссадинах или только сегодня? Может ли он выйти на финальный поклон, чтобы, наконец, завершить этот акт? Пожалуйста? Юра ждёт, когда Федя развернётся и уйдёт. Но Федя стоит на месте. — Ты давно начал снова курить? — Недавно, — Федя явно не гордится ответом. — Закурил от моего вида? Льстит, — Юра хмыкает. На секунду к нему возвращается ощущение, что он делает ставку. Пять баррелей. А сколько патронов в барабане? Ему нужно крутиться, потому что этого требует жизнь. Он продолжает быть волчком. И он совсем не похож на человека, который страдает по-настоящему. Некоторые думает, что ему даже понравилось. Дало азарта. Да, Юра ведь любит азарт. — Я просто кое-что вспомнил, — Федя неловко отводит взгляд. — Мой вид напоминает о плохом? Ну, хорошего точно мало. Юра в этом уверен. Федя говорит, что и да, и нет. И лучше всего обсудить это с Костей, а не с ним. Есть вещи, которые объединяют совсем непохожих друг на друга людей. Чëртовы травмы. Переломы одинаковы. Целостность нарушается у всех слоёв населения — не спасает ни статус, ни грëбанная нормативность. — Я тоже здесь, если надо обсудить, — Федя сжимает в кармане пачку чужих-своих сигарет. Кровь наполняет область перелома, образуя гематому, которая становится основой для будущего восстановления. Просто отвратительно. Юра бы снова закурил, чтобы задержаться на месте. Теперь его голова не ставит жизнь и тело на «стоп». Почему произошло тогда? Из всех возможных вариантов, он был уверен, что между замри и беги, он выберет «стреляй». Но он ничего не выбрал. И все об этом знают. Он себя не спас. И всё, что он слышит — это лишь эхо его собственного голоса. Голоса, шепчущего на повторе ты сам виноват. Не жертва, а «жертва».