Сборник драбблов по баббл (не слишком ли много "б")

Костя спрашивает у Юры: поможешь? Федя говорит — ничего. Он именно говорит молчанием, а не просто вздыхает в сторону и сохраняет нейтралитет. Федя не серая зона, Федя расходует воздух из лёгких довольно охотно. Но сегодня молчит. И Юра не понимает: неужели ему ничего не нужно? Юра сегодня добрый, Юра даже с радостью подсобит. Но Федя качает головой и потом, когда они остаются наедине, он спрашивает: — Зачем? Юра не совсем понимает, к чему этот вопрос. — Зачем ты ему помогаешь? — хмурится Федя. Нет, он не против Кости, он даже его не осуждает. Просто в вопросах безопасности и честности Федя выбирает строгое «а не пойти ли вам в направлении трёх букв». Федя достаточно вежливый, чтобы не пытаться прожечь Юру насквозь. Не пытаться заглянуть ему за душу, чтобы потом кривиться от того, сколько там скопилось пыли. Людям потому на него и чихать охота, потому что он весь внутри грязный, и эту суть он пытается скрыть за чистой и выглаженной одеждой. И Федя присматривается, цокает и молчит. Но в его молчании — всё осуждение мира. Так почему, снова спрашивает он. Почему и зачем Юра помогает Косте? Словно он сам не понимает, что Юра просто-напросто привык быть полезным. Привык быть тем, кто подставит плечо, кто зашьёт все дыры и, если нужно, он решит проблемы, никому не сказав о том, где пролегает грань между законом и самосудом. Его ценность измеряется в решённых задачах, и, увы, Юра как никогда понимает, что он сам сводит свою личность к набору функций: помоги, выручи, поддержи. Найди то, что никто не в силах найти. Решай проблему себе в убыток. Юра не человек, Юра — человеческий ресурс, его «я» растворили в словах «а помоги, тебе что, сложно», и на вкус это похоже на кофе из ржавой банки, которая потом будет стоять на подоконнике в кухне. Бычки в ней будут гнить и иногда кто-то будет сплёвывать суда вязкую и жёлтую слюну. Это противно. Знать, что ты живой, но не ощущать этого кожей. Жить настоящим, но жить для других. Юра умеет говорить «нет». Но он никогда не пользуется этими буквами в едином наборе. Всегда по отдельности, а ещё лучше — в разговорах с разными людьми. Если когда-нибудь он скажет, что не может помочь, хотя бы единый раз, это будет значить одно — он перестанет быть нужным. И столько потраченных сил просто обесценится в одном диалоге. Иногда это просто выше его сил. И потому, когда Федя произносит вопрос, Юра уже знает, что нужно ему ответить. — Можешь не вставать в очередь, а так сказать, если тебе нужно в чём-то помочь, — Юра с ухмылкой разводит руками. В нём ещё много всего есть. В кармане пальто припрятан туз. В рукавах — ещё несколько ходов наперёд. Юра сегодня щедрый, он ведь об этом говорил? И он знает, что у Феди есть парочка проблем: финансовых, базовых, дружеских. Во-первых, он едва сводит концы с концами, во-вторых, у него друг болел каким-то редким видом бешенства, а, в-третьих, он мало спит, у него сжимаются руки и он явно хочет покурить. Юра может найти решение всех проблем одним махом: предложить работу с хорошим гонораром, достать только раскрытую пачку сигарет, всё же впервые отказать Грому, если для Феди это будет значить здоровый сон. Так что? Юра улыбается, как джин, готовый повеселиться. Юра улыбается. И всё. И потому, когда Федя произносит отказ — молчаливый, но чёткий, — Юра оказывается в тупике. По ощущениям это напоминает чушь: как во сне, где ты заходишь в ресторан, а попадаешь в туалет. Это похоже на протянутый хлеб голодному человеку, который — почему-то — отводит руку в сторону и спрашивает «а ты сам-то поел?» Юра не готов к таким вопросам. К чему он готов, так это к просьбам, к долгам, к обмену «ты — мне, я — тебе», даже если это скрытая эксплуатация, которую он сам же будет оправдывать раз за разом. Да бога ради, пользуйся. Пока дают, пока ещё есть, что взять. Юра нервно пальцами стучит по своему бедру. Задумывается над вопросом «зачем». Федя это произносит с такой искренней, не осуждающей, но жгучей заботой. У Юры трясётся нога от волнения. Может, немного от интереса. — Ты не хочешь, чтобы я ему помогал? — Юра смотрит на Федю с лёгкой улыбкой, будто его понимает. Федя качает головой. — Я спрашивал про тебя. Про меня, думает едко Юра. И усмешка переходит во вполне искренний смех. — И ты не будешь просить меня не вмешиваться? — уточняет Юра. Он даёт Феде натуральный шанс одуматься. А в голове всё ещё звучит голос Кости. «Помоги». Иногда Юре кажется, что его просьбы имеют совсем другой посыл. Что он просит помочь с работой, потому что не умеет просить о помощи для самого себя. Может, он хочет, чтобы остановили не Анубиса, а его самого? Юра хмыкает. Федя закатывает глаза. — Странный разговор, — говорит он. Это значит, что Юра может не отвечать на вопрос. Юра так не привык. Это что — чистый выбор? Федя — зачем-то — смотрит на него не как на инструмент, не как на спасательный круг или ресурс. Всё ещё ресурс. Он смотрит на него как на Юру. и этот взгляд кажется невыносимо чужим. Потому как в нём не считывается оценка пригодности. Всё то, к чему Юра привык за долгие годы, исчезает за несколько секунд. И это не похоже на полёт с парашютом, это похоже на внезапно раскрытый люк, в который попадает одна нога. Юра — это кто? Человек или список его полезных действий? Тремор в руках становится чуть сильнее. Если на бедре потом не будет синяка, то, значит, шкала нервозности заполнилась только на восемь из десяти. Федя говорит: — Я ничего не собирался просить. Просто было интересно. Вопрос «зачем» всё ещё висит в воздухе, как в петле. И покачивает вниз ногами. — Я не знаю, — Юра пожимает плечами. — Могу помочь — и помогаю. Юра руки умывает — всё, что будет после, не его ответственность. Федя тянет «ну и ну». — А тебе в ответ так помогают? — спрашивает он. — А ты, когда что-то делаешь для Кости, разве думаешь о том, что он в ответ что-то тебе предоставит? Едва ли спасибо скажет. Они знают Костю, но вопрос не в нём. Федя, может, для Кости и готов вывернуться наизнанку, там — любовь, там — дружба, там — привязанность. Там семья. Но для других Федя себя не растрачивает. Для Юры это не о любви вопрос. Для Юры это просто фиксация. Феде повезло весь свой мир построить вокруг одной личности. А что для Юры? То, что хочет он, люди ему дать не смогу. А то, что смогут — он даст себе сам. Вот и выходит, что сидя напротив человека, задающего вопросы, он чувствует себя безоружным. И это с учётом полного магазина. Впервые за долгое время, Юра чувствует не тревогу от того, что может быть недостаточно полезным, а странный, почти щемящий страх, что он, если смотреть всерьёз, без своих «помогу» и «решу» никому по сути и не интересен. Что, если его ценность заключается лишь в его функциональности? А сам по себе он — пустота, которую никто не захочет просто так, без условий. Федя отводит свой взгляд. — Да мне и не нужна его благодарность, — говорит честно. Феде ведь достаточно, чтобы Костя был жив. От него спроса, как от младенца. И пусть Федя вздыхает иногда с раздражением, в этих оттенках всегда прослеживается что-то нежное. Семейное. Юра говорит: — Так значит ты меня понимаешь. Зачем тогда задаёшь эти вопросы? Федя обводит взглядом всё вокруг, исключая только Юру. А когда решается взглянуть, Юра сам уже отводит взгляд. Словно боясь оказаться схваченным, он барабанит пальцами по бедру. Он помнит: у него полный магазин. Он в безопасности. Он тут. Тут. Тут. Тут. Как тихое «тук-тук» подушечками пальцев по плотной ткани брюк. — Нет, не понимаю, — всё же произносит Федя. Юра пожимает плечами. Это ведь прочувствовать надо, а не проанализировать. Наверное. — Понял бы, если бы хоть раз попросил о помощи. Или принял бы её, когда я сам предлагаю, — Юра пожимает плечами. Этот вид говорит «я споен», а шепчет в микродвижениях «это ложь». — Я бы не принял от тебя помощи. Что? Или, вернее, ауч? Это даже немного больно. Юра вздрагивает, как от удара. — Почему? — спрашивает искренне. И подаётся ближе к столу. — Не знаю, — Федя пожимает плечами. Но он знает. Поэтому тут же поясняет мысль. — Иногда ты похож на того, кому тоже нужна помощь. И я что-то не слышу, чтобы ты просил о ней. Юра говорит, что это не так. По крайней мере, он этого не ощущает. Кажется. И это не совсем имеет причинно-следственную связь. И «иногда» это ведь не «сейчас». Верно? Федя чуть улыбается. — Да и тут в очередь надо вставать, — шутит он. — Я очереди не слишком люблю. Юра говорит со смехом «я тоже». И когда их взгляды пересекаются, Федя просто снова пожимает плечами, словно хочет сказать «я не знаю, что всё это значит и зачем оно было нужно». А Юре до боли хочется в этот момент одного: чтобы рядом был кто-то, кто не станет тут же что-то от него требовать. Кто не станет вытягивать силы, выменивая его время на свою выгоду. Кто-то, кто увидит его усталость и не скажет «а ты всё же мне помоги», говорят ведь, что добром можно лечить. Юра и будет здоров, если будет думать не о себе, а о других. Просто ему бы хоть иногда услышать вопрос «как ты», за которым не последует просьб. Юра хочет сказать «спасибо», но Федя достаёт спички, а это значит, что дальше — конец. Он будет жевать это тонкое дерево, пока перед глазами будут фотографии, бумаги и ручка. Свою помощь тут не предложить, чтобы задержаться в компании подольше. И в этот момент Юра задаётся вопросом: а дальше-то что? Даже если ему просто нужен человек, который не скажет «а ты мне — что?». Даже если этот человек время от времени находится рядом. Даже если Юра может на него смотреть. Дальше-то что? Просто интересно... он сам-то сможет понравиться человеку, которому от него нихрена не нужно?