Индиго

Намджун долго думает о том, где ему стоит встретиться с матерью. Сначала хочет пригласить её к себе домой, но потом меняет решение и назначает встречу в кафе. Ким в последний раз видел мать, когда ему было около девятнадцати. Прошло около восьми лет. И сейчас, сидя напротив, он ощущает множество смешанных чувств, и отчего-то чувство вины является ведущим. Мать определённо постарела, но в ней всё ещё видны остатки былой красоты. Она такая же стройная, одета довольно скромно, но со вкусом и очень опрятно. Подкрашена, неяркий маникюр. Джун смутно помнит Мину, но сейчас видит сходство сестры с матерью. Рэперу очень многое нужно спросить, но он не знает, с чего начать разговор. — Как ты, мама? — наконец, выдавливает он из себя. — Потихоньку, Наму, — видно, что мать рада его видеть и рада, что он с ней говорит, — всё ещё работаю, там же. Нам немного прибавили зарплату. В том году даже ездили с отцом на Чеджу на неделю. Никогда раньше не была там, очень красиво. Ты был на Чеджу, сынок? Намджуну немного неловко. Не от того, что он был на Чеджу несколько раз, а от того, что так отдалился от родителей и, не считая тех денег, что выпросил отец, не помогал им. — А ты? Как ты, Наму? — голос матери звучит мягко и также мягко она дотрагивается до его руки. Чуть робко, словно боясь, что он оттолкнёт, — Я, конечно, знаю как ты, в общих чертах, ты же у нас знаменитость. Намджун мычит что-то нечленораздельное о том, что он просто популярен, а не знаменитость. И пока он формулирует мысли, мама признаётся: — Я была на твоём концерте как-то. Хотела тебя увидеть. — Тебе надо было позвонить, — произносит Джун, — и я бы провёл тебя бесплатно. — Не хотела тебя беспокоить. Особенно, после того случая, когда отец брал у тебя деньги. Мама прячет глаза и видно, что эта тема ей неприятна. Но Намджуну нужно знать. — Мама, — он старается не напирать, — для чего отцу были нужны эти деньги? Это как-то связано с Намхёном? Мать молчит, словно не знает, что ей говорить. В её глазах Ким читает страх и неуверенность. — Мама, послушай, я должен сказать тебе кое-что, — Намджун решает зайти с другого конца, — у меня проблемы. Довольно большие. С психикой и приступами гнева. Они вызывают провалы в памяти. И одна девушка обвиняет меня в попытке изнасилования. При слове «изнасилование» мать как-то подбирается. — А я даже не знаю, был ли с ней наедине. У меня случались только панические атаки, но какое-то время назад начались эти приступы, — продолжает Намджун, — я хожу сейчас к психотерапевту. И он помогает мне, но это непростой процесс. Я кое-что вспомнил. Из детства и юности. Но мне не хватает большого куска воспоминаний. А ещё той информации, которую вы от меня скрыли. Ким и не хочет, но последняя фраза звучит обвинительно. На лице мамы появляется чувство сожаления и вины. Тем не менее, заметна и внутренняя борьба. Она явно не решается рассказать всё то, что Намджун хочет слышать. Джун понимает, её запугали. Отец ли это или старший брат, или они оба, но явно, что мама напугана. Она не чувствует себя комфортно. — Мама, — снова обращается к матери Намджун, — я понимаю, что тебе страшно. Но обещаю, что я не пойду в полицию, я не пойду к отцу разбираться. Это всё нужно только для меня, для моего душевного спокойствия и ментального здоровья. Мать мнёт салфетку и нервно облизывает губы. Они заказали по чашке кофе, но в ресторане много людей, и им пока ничего не принесли. — Твой брат, — наконец, решается женщина, — был ещё с детства… — она старательно подбирает слово, — не в порядке. У него были садистские наклонности уже лет в пять, когда ты был совсем крошкой, а Мине было четыре. Он проявлял жестокость к животным, к другим детям. Во дворе, в садике. Родители жаловались, нам пришлось забрать его оттуда. Я очень боялась, что он что-то может сделать Мине или тебе. Просила отца сводить Намхёна к специалистам. Но он мне постоянно говорил, что порой такое случается с маленькими детьми, что они так «проверяют границы дозволенного». Мне нужно было настоять, — мать вздыхает, — но я всегда была слабой, а твой отец давил и авторитетом, и тем, что он старше. Да, я думала, что он умнее, опытнее, что он знает, что делает. Какое-то время было затишье, но, как только у Намхёна наступил пубертат, всё стало невыносимым. Ему было одиннадцать, когда я его застала за тем, что он раздел твою сестру и трогал её, придумав для неё какую-то игру. Я понимала, что это ненормально. Но мне было так стыдно. Отец по-прежнему считал, что всё это временное. Он думал, что строгий разговор это то, что нужно, и этого достаточно. Только когда Намхён тогда ударил свою сестру, и она попала в больницу, отец как-то обеспокоился. Мы отвели Намхёна к психологу. Тот выдал нам заключение о его состоянии. Оно было какое-то размытое и очень длинное. Что-то про психо-сексуальное расстройство. Я видела этот документ только раз, отец сразу же забрал его у меня и спрятал. В этот же вечер он долго промывал мне мозг насчёт того, что мы должны скрывать истинное положение ото всех, включая вас, младших детей. Он боялся, что вы проболтаетесь. Для вашего отца репутация в обществе была превыше всего. На этих словах Намджун замечает, что настроение матери меняется. Она становится раздражённой, хоть и тщательно скрывает это. — Превыше даже здоровья и жизни собственной семьи, — продолжает мама, — Специалист тогда прописал таблетки и сказал, как их принимать, и рекомендовал появиться у него через полгода. Таблетки Намхён пил, но я не видела от них хоть какого-то толку. Он был всё таким же. Ему уже было пятнадцать, он вымахал, стал сильным. Если честно, я сама начала побаиваться. В его присутствии я постоянно чувствовала себя не в своей тарелке. Мина мне жаловалась, что брат то портит её вещи, то прочитал дневник и насмехался, но я ничего не делала. Боялась. Сказала только как-то раз отцу, а он отмахнулся. Мол много забот на работе, а тут ещё какой-то подростковый дневник. В тот день, когда это случилось, я не работала полный день. У нас был праздник — двадцатая годовщина нашего департамента. Нас отпустили около двенадцати. Я пришла домой и обнаружила, что Мина лежит без сознания, на ней разорванное платье и нет нижнего белья. Мне надо было вызвать полицию и скорую, но я сначала вызвала врача, а потом позвонила твоему отцу. Он сказал, что скоро приедет, а мне настрого приказал одеть дочь в бельё и целое платье до приезда врачей. Так я и сделала. Намхёна нигде не было. В больнице врачи сказали, что Мина потеряла сознание от удара по голове тупым предметом. Отец что-то наплёл про то, что она упала и ударилась о кофейный столик. Но, видимо, врач оказался недоверчивым. Нас потом опрашивала полиция, но по указке твоего отца мы всё отрицали. И я, и Намхён, который появился позже. Твой отец дал взятку кому-то в полиции, и не начатое ещё дело замяли. Но это всё было потом. В тот день Мина впала в кому, хотя врачи сказали, что, скорее всего, это ненадолго. Дахён предупредил меня, что от всего тебя нужно держать подальше, и поэтому я отвезла тебя в Пусан. Дахён воспользовался какими-то связями и отправил Намхёна в специализированный интернат. Что-то вроде рехаба для трудных подростков. Нам пришлось потом в течение двух лет отдать все наши накопления, чтобы его держали там, как можно дольше. Я боялась, что Мина придёт в себя, и он снова ударит её, потому что она захочет рассказать правду полиции. Я уже поняла, что произошло. Видимо, он ударил её чтобы она не рассказала, что он с ней сделал. Мы нашли лампу в крови в его комнате. Однако, когда Мина пришла в себя через два месяца, оказалось, что у неё амнезия. Врач сказал, что скорее всего память вернётся, но когда, прогнозировать сложно. Я решила, что Мину нужно изолировать от нашей семьи. Точнее от Намхёна. Да, он находился в интернате, но он всегда мог оттуда выйти. У нас могли кончиться деньги на его содержание. В общем, я настояла на том, чтобы отправить Мину к Сохи. Сохи была моей подругой детства. Когда-то мы росли вместе и были как сёстры. Даже когда я вышла замуж и уехала в Сеул, мы поддерживали связь. Она приезжала к нам в гости, когда ты был маленьким. Ты, наверное, не помнишь. Но Дахёну она не нравилась, и он, можно сказать, запретил нам видеться. Но в тайне я всё равно звонила и писала ей. Скучала. Сохи так и осталась жить в том городке, где я выросла. Тихое место на севере, почти граница с Северной Кореей. Городок больше похож на посёлок. Но воздух там чистый и природа красивая. Сохи так и не вышла замуж, и детей у неё не было. Она преподавала в местной школе, где когда-то учились мы сами. Дахён сначала был против моей идеи с отъездом Мины, то был единственный раз, когда я настояла, и он понял, что выхода у нас особо нет. Сохи приняла Мину как родную, и потом там Мина и закончила школу. Память к ней вернулась через год. Отца и, тем более, брата она знать не желала. Со мной общалась холодно, когда я звонила, и как-то назвала меня пленницей своего же мужа и сына. Мина считала, что мы с отцом покрываем Намхёна, и ему место в колонии для несовершеннолетних, а не в интернате, и что он ещё может натворить дел. Я была с ней согласна, но пойти против отца я не смогла. Намджун замечает, что на глазах матери появились слёзы. И ему, с одной стороны, жаль её, а с другой… — Мина так и осталась в том городке, она не захотела возвращаться. Хотела забыть всё, что было связано с Сеулом и нашей семьёй. Став постарше, она стала жёстче и совсем отказалась со мной общаться. Вышла замуж и уехала. Адреса никому не оставила. Даже Сохи. Хотя Сохи она очень любила и была к ней привязана. Решила обрубить концы. По слухам, её муж военный, и они живут где-то на базе в Кванджу. Я сначала пыталась искать её, а потом решила, раз она не хочет быть найденной, то стоит уважать её решение. Мать делает паузу и отпивает латте, который ей принесли во время её монолога. — Вкусно, — кратко отмечает она, — немного остыло. Но всё равно вкусно. Намджун сидит и переваривает услышанное. Значит, Мина всё-таки жива. Это уже очень хорошо. Хотя Намджуну немного обидно, что когда сестра решила отречься от семьи, он тоже попал «под раздачу». Ведь он-то ничего плохого не сделал. Но, с другой стороны, Мину можно понять, раз уж она решила порвать с прошлым и постараться по максимуму подальше держаться от Сеула, то, наверное, так лучше. И лучше оставить её в покое. — А Намхён? — неуверенно спрашивает парень. Он и впрямь не уверен, что он хочет знать о брате. Но он должен. Ему нужно. Ради себя самого. — Я не знаю, где он., — Намджун поднимает глаза на маму и видит, что она не лжёт. — Когда ему минуло восемнадцать, нам пришлось забрать его из того интерната, потому что он был предназначен для подростков, — продолжает мать, стерев пену от кофе с верхней губы салфеткой, — На тот момент он уже был мощным, сильным, фактически взрослый мужчина. Честно, я боялась. За тебя, за себя. Да он и отца мог бы, наверное, скрутить. Было очевидно, что он не приспособлен к жизни в обществе. Каждый день я была словно на пороховой бочке. Я и спать нормально не спала. Порой мне казалось, что он придёт и придушит меня во сне, а Дахён его покроет. Как делал всегда. Женщина замолкает и видно, что говорить ей всё труднее. — А потом произошёл этот случай.Я даже не помню, как он подкрался, набросился, начал рвать одежду на мне. Раздел до белья. Это было ужасно. Он не внимал никаким уговорам, казалось, мои мольбы его только распаляли. Я была почти уверена, что он изнасилует меня и убьёт. Начала молиться богу про себя. Но тут в дверь позвонили. Уж не знаю, кто это был. Я никого не ждала. Думаю, кто-то ошибся адресом. Но этот кто-то спас мне жизнь. Намхён привязал меня к стулу и засунул кляп в рот. А сам сбежал. Остальное ты, наверное, помнишь. Ведь это ты меня нашёл в таком виде и развязал верёвку. Я помню этот стыд и страх. Помню ужас. Но я не была удивлена, когда твой отец велел мне молчать. Придумал за меня какую-то историю с ограблением. Тогда я ужасно разозлилась. Мы сильно поругались. Я была готова идти в полицию. Пусть бы его поймали. Он должен был сидеть. Но Дахён начал пугать меня твоим будущим. Мол, какого это будет Намджуну жить в обществе, где все будут знать, что его брат — насильник. Что в школе на тебя будут все тыкать пальцем, а потом и в универ будет сложно поступить. Что вроде как ты не виноват, но учителя могут накатать плохую характеристику. И, мол, людская молва похуже пистолета порой. Я сдалась. Но с этого дня во мне что-то надломилось окончательно. В Дахёне я совсем разочаровалась. А ещё я думала, что Намхён может вернуться в любую минуту, что он может снова на меня напасть, он может причинить вред тебе. Но у меня уже не было сил защищать тебя и бороться за себя. Было такое чувство, что я стала фаталисткой. Думала, пусть будет, как будет. Я больше не могу. Всё это было от того, что все эти годы, с того случая с Миной, нам приходилось жить как на заминированном поле. Я боялась за дочь и за тебя. Я всё ещё жалела Намхёна, ведь он был моим сыном, хоть и вот таким монстром. Винила себя, что не настояла на другом лечении, что шла на поводу мужа. На содержание Намхёна в интернате уходило много денег. Мы с Дахёном залезли в ваш фонд образования. Там была сумма для троих на поступление в ВУЗ. Сначала мы взяли треть Намхёна. С его-то особенностями точно было не до университетов. Доля Мины частично пошла на её содержание у Сохи. Я отсылала её деньги каждый месяц вплоть до того дня, как Мина уехала. А частично всё туда же, на Намхёна. У нас была надежда, что хоть один сын окажется с не поломанной судьбой. Думать-то мы думали, но за всеми этими хлопотами и не заметили, как потеряли с тобой всякий контакт. Я знала, что ты сердишься на меня за то, что я скрываю от тебя правду о Мине, правду о Намхёне. Я боялась. Боялась и того, что Мину найдут, и что Намхён навредит тебе, и что сам ты, узнав весь этот ужас и тайны нашей семьи, будешь так травмирован, что будешь разгребать это потом остаток жизни. Впрочем, видишь, и без моих откровений так и вышло. Мать Намджуна снова глубоко вздыхает. Но, очевидно, она теперь намерена идти до конца. — Когда ты ушёл из дома, я уговаривала себя, что так даже лучше. Вроде ты, как Мина, порвёшь связь с нами и со всей этой историей. И, если ты будешь вне дома, Намхёну будет сложнее достать тебя. И поэтому я не предпринимала попыток с тобой связаться. Когда ты уже стал более-менее известным, следила за тобой издалека. Читала интервью, смотрела твои клипы, слушала песни, хотя в рэпе ничего не смыслю. Печалилась, когда та компания обманула тебя и твоих друзей. И гордилась, когда ты добился успеха под другим лейблом. А те деньги… Снова следует небольшая пауза и выражение лица матери снова становится виноватым. — Примерно в то время, когда Намхён сбежал из дома, у меня начались проблемы с сердцем. Видимо, организм больше не мог выносить стресса и испытаний. Ты ещё тогда жил с нами, заканчивал школу. Мы почти не общались. За что я тоже себя не прощу. Запустила младшего… в общем, началось всё ещё тогда. А ведь я даже была не старая. После того, как ты ушёл из дома, проблемы с сердцем снова напомнили о себе. Отец тоже был не в лучшем состоянии. У него и на работе наступила чёрная полоса. Сначала он пахал на этот департамент, рисковал здоровьем и ради репутации пошёл на такие жертвы, а они просто его унизили, отдав руководящую должность молодому сотруднику. Он какое-то время сильно пил. Но, слава богу, это было недолго, и он одумался. Я так думала. Но у него было что-то вроде депрессии. Как-то я вытащила его из петли. Он хотел повеситься…потом всё как-то более-менее пришло в норму. Если нашу жизнь можно назвать нормой. Дахён раскаялся, просил у меня прощения, рвался к Мине, я его отговорила. Хотел пойти к тебе. Ещё до того случая с деньгами. Я снова попросила его оставить и тебя в покое. Мы вроде как нашли какой-то покой или что-то вроде него. Даже, когда отца понизили в должности и урезали зарплату, он как-то выстоял. Он был глубоко разочарован в своей службе, но уйти куда-то, найти что-то новое, у него не было ни сил, ни здоровья. Дахён сказал, что поскольку у него теперь есть только я, как самый близкий человек, он будет стараться восполнить всё то, что «задолжал» мне. И тут как раз новое испытание. Те проблемы с сердцем стали гораздо серьёзнее. Мне требовался кардиостимулятор, операция. Сначала одна, потом другая. Стоял даже вопрос о коронарном шунтировании. Как ты понимаешь, всё это означало деньги. Большие деньги, которых у нас не было. И тогда он пошёл к тебе. Я не знала этого. А когда узнала, было уже поздно. То был третий раз, и мне как раз провели вторую операцию. Состояние улучшилось. Мать снова замолкает. — Почему он не сказал, что деньги нужны на операцию тебе? — удивляется Намджун, — Зачем были нужны все эти угрозы и агрессия? — Я не знаю, сынок. Может быть, ему было стыдно. Что он не может заработать эти деньги сам. Может быть, он угрожал, потому что боялся, что ты откажешь, и тогда меня будет не спасти. Мне сложно залезть в голову твоего отца. Даже через тридцать с лишним лет совместной жизни. — Я рад, что операции помогли, — произносит Джун, чуть помолчав, — но вам нужно было рассказать мне. Я бы дал денег, я бы пришёл к тебе в больницу. Я бы нашёл хорошего врача. — Мой тоже неплох, — скромно подмечает мать, — И мне, правда, лучше. Я соблюдаю диету. Каждый день хожу пешком. Вот кофе мне, правда, нельзя. Мама кивает на уже пустой стакан латте со слегка виноватым видом. — Но не могу отказать себе в этой радости. Но я только разочек в месяц. А то и реже. И самый слабый или без кофеина. Намджун кладёт свою ладонь поверх ладони матери и сжимает. — Я рад, что тебе стало получше. И если что-то нужно, только позвони. — Спасибо, сынок. Это великодушно с твоей стороны. Особенно после того, какой плохой матерью я была. — Ты делала, что могла, мама, и то, что считала нужным. — Я была слабой и шла на поводу отца. — Это в прошлом. И если уж ты говоришь о вине, его вина не меньше. — Мы за всё заплатили сполна, — голос матери становится глуше, — Знаешь, как там говорят…instant karma.* Они оба замолкают на какое-то время. Мама Намджуна смотрит по сторонам, а он сам словно зачарованный смотрит на свою полупустую чашку с капучино. Оба погружены в свои мысли. — Прости, мама, но я всё-таки должен спросить кое-что ещё. О Намхёне. Врачи… тот специалист, что поставил ему диагноз, он не говорил, что это генетическое? Мать поднимает глаза на сына, не понимая, что тот пытается сказать. Намджун рассказывает то видение, которое он видел погрузившись в транс. Про подвал, скелет и слова Намхёна об отце. — Есть ли шанс, что отец… он мог быть?.. — продолжает Намджун. — Нет, точно нет, — мать мотает головой из стороны в сторону, — но скелет у нас в подвале, действительно, был. Твой отец когда-то хотел стать врачом. Очень страстно хотел. Он ещё тогда был совсем юным. До знакомства со мной. По его просьбе родители подарили ему на шестнадцатилетие анатомический атлас и настоящий скелет. Из тех, которые стоят в школах в кабинетах биологии и в медицинских институтах. Врачом он не стал. Но скелет этот зачем-то повсюду таскал с собой. Когда мы поженились и купили тот дом, он его перевёз тоже. Я сказала, что если он намерен его хранить в доме, то пусть, но только в подвале. Так что если вы и видели скелет там, то это был тот, учебный. Твой отец никогда не отличался жестокостью. Он ни разу не поднял на меня руку. Он даже Намхёна ни разу не ударил, хотя признавался мне, что очень хотел. Намджуна слова матери убеждают. Весь этот разговор никак нельзя назвать лёгким, но парень всё-таки чувствует облегчение. Да, очень плохо, что Намхён всё ещё в бегах и, очевидно, представляет собой угрозу обществу и, прежде всего, членам своей семьи. Очень жаль, что Мина приняла решение перечеркнуть прошлое до такой степени, что не хочет с ними общаться. Хотя Ким лелеет крошечный шанс когда-нибудь увидится с ней. Но это не главное, главное, она жива и здорова. Намджун очень сочувствует матери, да и отцу. Им обоим выпало столько испытаний по жизни, что хватило бы на много человек. Ким знает, что теперь он будет с ними общаться и помогать им. Возможно, они не станут идеальной семьёй «неразлейвода», но, в любом случае, он будет пытаться наладить отношения. Ким отвозит маму домой и берёт с неё слово звонить ему, если что-то будет нужно, и обещает наведаться к ним с отцом на обед при первой же возможности.