Индиго

Намджун подробно пересказывает Сокджину свой разговор с матерью. Тот его хвалит за то, что тот набрался смелости и посмотрел прошлому в глаза. — Это большой шаг, Намждун щи, — замечает старший, — Я считаю, что вы большой молодец. Сочувствую вашей семье, что им пришлось пережить такое. И надеюсь, что всё самое плохое уже позади. — Спасибо, — благодарит Намджун, — но Намхён всё ещё в бегах. Если честно, мне совсем не нравится то, что он может навредить родителям или мне. Я подумываю о том, чтобы купить им дом. И, скорее всего, не в Сеуле. Не думаю, что и отцу, и маме следует держаться за их работу. Хотя, если они будут против, то таунхаус с охраной можно организовать и в столице. Сокджин кивает головой, соглашаясь: — Да, такие меры безопасности будут нелишними. Что вы чувствуете сейчас после разговора с матерью? — Чувств довольно много. Я не уверен, что переварил их все, хотя прошло уже несколько дней. Я определённо перестал на них злиться. Мне их жаль. Я испытываю сожаление по поводу Мины, но и облегчение, что сестра жива. Хотя, получается, наши жизненные пути разошлись. Общее ощущение, наверное, можно описать как облегчение. И отец оказался не убийцей, как я подозревал. Мама… Ей пришлось многое пережить, она больна, но всё-таки ей лучше, и я рад, что мои деньги пошли на это. — Что ж… — Сокджин потирает затылок, — нам, скорее всего, нужно попробовать поработать с вашим гневом. И с ситуацией с той девушкой, которая обвинила вас. — Да? — Намджун немного удивлён, — Как мы это сделаем? — Как обычно, — отвечает старший, — Вы войдёте в транс привычным путём, а я буду задавать вопросы. Намджун устраивает поудобнее и слышит уже привычную барабанную музыку и голос. Ещё немного, и он впадёт в это состояние, — что-то среднее между сном и бодрствованием. — Намджун, — слышен голос Сокджина, — когда вы увидели Кан Юнха впервые? Младший прерывисто дышит и не отвечает, — вспоминает. — Когда она появилась в нашем офисе со своим адвокатом и предъявила мне обвинение, — наконец, отвечает Джун. — Вы уверены? Попробуйте напрячь память. Намджун пробует. Картинка в его голове меняется. Барабаны сменяет музыка в стиле хаус. Так как выражение лица его пациента меняется, врач задаёт вопрос: — Где вы сейчас, Намджун щи? — Клуб… это клуб. Не узнаю его. Кажется, это Soap Seoul. — Вы один? Кто с вами? — Я вижу какие-то лица, в толпе. Но не узнаю никого. Вроде, у барной стойки Хосок, но это неточно… я не один. С девушкой. — Вы узнаете её? — Вроде бы… или нет? Я не могу видеть её лица. — Опишите её. — Довольно высокая, короткое блестящее платье. Длинные волосы собраны в высокий хвост. Крупные серьги в виде колец. — Лицо, Намджун, посмотрите ей в лицо. — Я не могу. Она как будто отворачивается. Но идёт рядом. Держит меня повыше локтя за руку… Мы сели за столик. Тут уже стоят напитки. Видимо, они наши. У неё коктейль. С соломинкой и бумажным зонтиком. И да, у бара точно Хосок. Почему он один? Где Юнги? — Намджун, не отвлекайтесь. Вы видите лицо девушки? — Нет, она села не напротив, а рядом. — Поверните голову. — Тату! У неё тату! — Где, какое? Опишите! — На бедре. Она села и платье чуть задралось. Это иероглиф. Китайский… мне трудно понять, он вверх ногами. Кажется, это свобода. Да, свобода. И бабочка. Над иероглифом бабочка. Хосок уходит. Мне надо попрощаться. — Намджун, когда это было? Сколько вам? — Сокджин пытается отвлечь и вернуть Кима в нужное русло. — Не знаю. Может, года два назад. А, может, и несколько месяцев. — Кто-то выступает? На сцене? Ди джей? — Да, там вертушки. Вроде, это Баркод. Точняк, это Баркод. Его стиль и вижу его в полупрофиль. — Девушка, — напоминает терапевт, — где она, что делает? — Сидит рядом, пьёт коктейль. — Вы знакомы? В каких вы отношениях? — Отношениях? — прыскает Намджун, — Я вас умоляю, док. В каких отношениях. На таких тусовках девяносто процентов людей в отношениях на одну ночь. — Она вам знакома? — настаивает старший. — В рамках одной ночи, — насмешливо отвечает рэпер. — О, — вдруг говорит он, когда Сокджин уже подумывает вывести его из транса, — Она с сестрой. Такое же платье. Только синее. Серьги тоже. Как называются такие сапожки… типа выше колен? Забыл. — Ботфорты, — холодно подсказывает Сокджин. — Точно! Она в ботфортах. А первая девушка в туфлях. Она села к нам. Вторая. Почему я думаю, что они сёстры? — Вы видите лица? Лицо хотя бы одной? — О, док, я вижу куда как более интересное зрелище. Сестрички сосутся. Нет, серьёзно. Одна перегнулась через стол к той, что сидит рядом со мной, и они буквально засосались. — Намджун, — тон Сокджина ещё более холоден, — на счёт десять вы выйдете из клуба, вы выйдете из транса и вернётесь сюда -… восемь, девять, десять. Откройте глаза. Барабаны стихают. Намджун открывает глаза. Старший тут же встаёт, чтобы открыть шторы руками, — в пульте сели батарейки, а он второй день забывает сменить. — Как вы? — спрашивает Сокджин через пару минут, когда младший неуверенно встаёт и, наконец, принимает вертикальное положение — А кофе мне не предложите? — чуть насмешливо спрашивает Намджун. Сокджин вдруг испытывает раздражение, хотя в течении всех предыдущих сеансов он сам предлагал, сам делал и сам приносил Намджуну кофе. — Да, конечно, — холодно, но вежливо отвечает он и уходит. — Что вы помните из своего трансового состояния сегодня? — спрашивает старший спустя минут пять, когда он возвращается в офис с чашкой кофе и ставит её перед клиентом. — Я был в Soap Seoul. С какой-то девушкой. Или с двумя. Помню смутно. Или та вторая была не с нами? — Кто эта девушка? Или девушки? — Понятия не имею, если честно. Мне кажется, это было в тот бурный период, когда я… как бы это сказать, в общем, ограничивался связями на одну ночь. Сокджин молчит, но потом всё-таки не удерживается от ремарки: — Возможно, именно поэтому охотницы за деньгами выбирают вас в качестве своей мишени. Намджун удивлённо приподнимает бровь и смотрит на старшего. — Я это к тому — быстро спохватывается терапевт, — что, если вы были завсегдатаем клубов и вели такой образ жизни, вас могли запросто одурачить. Подсыпать что-то в напиток, куда-то увести. Как там это работает? … приват лаунжи, кажется? — Вы меня осуждаете, — не спрашивает, а утверждает Намджун. — Нет, Намджун, вовсе нет, — торопится ответить старший, — я, как терапевт, никогда не осуждаю. Вы даже не представляете, с какими откровениями порой приходят ко мне люди. Можно в полицию смело звонить. Но я же не звоню. Есть кодекс. Есть соблюдение тайны пациента. — А как человек? — Что как человек? — не понимает Сокджин. — Вы сказали, что не осуждаете как терапевт. А как человек осуждаете? У меня создалось такое впечатление. — Не думаю, что тот факт, что вы сосались… целовались с двумя девушками или провели с ними ночь, как-то меня ошеломил или травмировал, — не сдерживая сарказма, произносит Сокджин. — А даже если и так, — продолжает старший, — что вам до моего осуждения? Давайте исследуем этот момент. Сокджин надеется, что всё, что он сейчас говорит, отведёт внимание от его маленького непрофессионального всплеска эмоций. — Не знаю, — Намджун трёт глаз, — я, наверное, не хотел бы, чтобы вы плохо думали обо мне. Потому что вы мне симпатичны. Старший вздрагивает при слове «симпатичны», но тут же берёт себя в руки. — Вы мне тоже симпатичны, Намджун щи, — уже полностью спокойным голосом произносит терапевт, — эта маленькая деталь из вашей жизни никак не изменит моего благожелательного к вам отношения. Сокджин выглядит спокойным и говорит ровно и мягко, но внутри него по-прежнему клокочут эмоции, и ему это совершенно не нравится. — Когда вы были в трансе, — говорит Ким, — вы упоминали Хосока и ди джея по имени… — Ким заглядывает в заметки на планшете, — Баркод. Вам это что-то говорит? К примеру, мы могли бы установить событие по времени или даже дате. — Это точно мог быть только Soap Seoul. Баркод диджеил только там. Но он свалил на ПМЖ в Штаты. Где-то с год как. Или чуть больше. — Значит, ваше видение было годичной давности. — Похоже на то. — А что насчёт тату у девушки? Иероглиф и бабочка. — Иероглиф и бабочка? Вы уверены? — Намджун выглядит взволнованным и даже напуганным, — Я говорил об этом тату?!

***

Ким Тэхён теперь позирует на камеру в другом наряде. До этого была, как сказала стилист, гламурная классика, а теперь casual. Что пиджак с классическими брюками и чёрной футболкой, что драные джинсы и белая футболка с дерзким принтом, сидят на Тэхёне идеально. Чуть поодаль от места фотосета, в метрах трёх, стоят стилистка, менеджер агентства и представитель бренда. — Такая внешность просто универсальна, — констатирует стилистка, немолодая женщина с шикарной укладкой и ярко-бордовой помадой, — Типаж, который как хамелеон подстроится под любой стиль. Не говоря уже о том, что природа тут не поскупилась. Смотрите — и рост, и пропорции, а лицо! Это будет прорыв. Надо подписывать контракт, пока не переманили. Золотая жила, а не модель. — Согласен, — кратко отвечает менеджер, — парень хорош. А ещё, обратите внимание, — он как будто не продавец пластинок, а прирождённый манекенщик и модель. Знает, как встать, знает, какой у него лучший ракурс. И ни тени страха перед объективом. Никакой зажатости. Просто бриллиант без пока должной огранки. Но тут прямо минимальные вложения. Разве что осветление кожи… — Кстати, сейчас, — вмешивается стилистка, — на Западе как раз вот такие «карамельки» ценятся. И азиаты модели, особенно, мужчины. Я знаю, что говорю, я не вылезаю с фэшн показов. И уже в Корею идёт эта тенденция, — не осветлять кожу, оставлять натуральный оттенок. Представитель бренда внимательно слушает обоих и кивает. Но пока ничего не говорит. — Как бы там ни было, — продолжает менеджер, — я благодарен нашему кастинг менеджеру, он нашёл настоящее чудо. Я его точно беру в агентство. Независимо от вашего решения. Менеджер поворачивается к представителю бренда. Тот замирает на минутку, а потом произносит: — По рукам! Пусть этот мальчик будет лицом нашей коллекции. Неизбито, свежо. А сейчас, прошу прощения, мне пора. Юристов пришлю сегодня же после обеда. И с контрактом на бренд, и с контрактом на амбассадора. Мужчина энергично проходит к двери: — И не осветляйте! — кричит он, уже стоя в дверном проёме.

***

Чон Чонгук из тех, кого в шутку называют «сын маминой подруги». Судите сами, — у парня практически нет недостатков и тёмных сторон. Если можно было бы изобрести прибор, который измеряет процент хлопот, которые дети доставляют своим родителям, и там была бы шкала в сто единиц, то Чонгук едва получил бы два процента. Он родился здоровым младенцем, рос здоровым и счастливым ребёнком. Те два процента полностью можно списать на тяжёлую скарлатину, которой Чонгук переболел, когда ему было три года. А так, ни простуды, ни ангины, ни какие-то ещё детские хвори его не брали. Даже если вся группа в садике болела, Чонгук оставался единственным здоровым ребёнком. Маленький Гук был подвижным, любил бегать, прыгать и играть в динамичные игры. Но при этом он был послушным, и, если мама просила его посмотреть мультики в тишине полчаса, он сидел и смотрел. Или, если мама оставляла его на хёна и просила не баловаться, Чонгук не баловался. В школу Чон пошёл с радостью, учился сначала легко, потом, в средней школе, науки ему давались чуть труднее, но ниже четвёрок он не опускался.* Учителя и одноклассники любили его за лёгкий и весёлый нрав, за неизменную улыбку до ушей и за отзывчивость. Некоторые преподаватели за спиной сравнивали его со старшим братом Хосоком. Всегда не в пользу хёна Чонгука. Хосок был трудным подростком, учился то хорошо, то скатывался на двойки. Его постоянно вызывали то к завучу, то к директору. Туда же и его родители ходили, как на работу, потому что ни одна неделя не обходилась без выходки Чон Хосока. И несмотря на то, что родители часто говорили Хосоку: «Почему ты не можешь быть как твой тонсэн?!», отношениям младшего и старшего это никак не помешало. Хосок обожал братишку до беспамятства и готов был защищать его ценой собственной жизни, если потребуется. Чонгук платил ему тем же и, несмотря на многочисленные предупреждения взрослых, уважал хёна и смотрел ему в рот. Да, они были очень разными, но, если было нужно, один за другого лез и в драку, и в ссору, и в перепалку с учителями. К счастью, Хосок старался брата не подставлять. Если у него будет после школы неважный аттестат и характеристика по поведению и общественной работе, это ладно. Но у Гуки должно быть всё самое лучшее. Когда Хосок признался, что встречается с парнем, родители были категоричны и выгнали сына из дома, «пока не образумится». Чонгук впервые пошёл против семьи и встал на защиту Хосока. Ему было всего пятнадцать, но он уже тогда считал, что нельзя осуждать человека за любовь. К кому бы эта любовь не была. Родители не смягчились и тогда, когда Хосок, его парень и лучший друг подписали контракт с первой компанией. Гук же, хоть и не слишком любил рэп и хип-хоп, не пропускал ни одного концерта брата и его друзей, а потом брата и его парня Юнги, когда те перешли в австралийскую звукозаписывающую компанию. Чонгук всегда находил время на то, чтобы увидеться с хёнами или хотя бы созвониться. И, если Хосока спрашивали в интервью о его самых близких людях, это неизменно были Чонгук, Юнги и Намджун.

***

Сокджин сидит в кресле в кабинете профессора Кима. — Что ж, Сокджин щи, поделитесь, — как вы? Что нового? Что-то с тем пациентом? Намджуном, да? Младший кивает головой, подтверждая предположение профессора. — Знаете, профессор Ким, мне удалось обуздать свои эмоции, — говорит Сокджин, — мы провели три сеанса. Очень продуктивные, по моей оценке. Клиент не испытывал приступов гнева в течение всего времени, пока мы с ним работаем. Но вчера … вчера во время транса и после него он рассказывал о своей личной жизни. О прошлом. И знаете, я, и мне в этом стыдно признаться, испытал ревность. Профессор Ким кивает головой, подбадривая, но ничего не говорит, понимая, что Сокджин ещё не выговорился. — То есть, по сути, это было признание о какой-то интрижке на ночь, а меня охватил жгучий приступ ревности. Я настолько поддался эмоции, что не смог её вовремя обуздать, и клиент заметил это. Правда, он ошибочно идентифицировал это, как осуждение. Но, какая разница, я то знаю, что это было. Сокджин замолкает. Он выглядит виноватым и сбитым с толку. — Со мной это впервые, — признаётся он старшему, — но мне это совсем не нравится. Я просто думаю, что если я сейчас откажусь от работы с Намджуном и передам его другому специалисту, у него случится регресс или, в лучшем случае, застой. А мы только вышли на работу с травмами и прошлым. Как понять, что контрперенос уже достиг того градуса, когда нужно отказать клиенту в работе?