War of hearts

      Эрик приоткрывает тёмную дверь, щурясь из-за слишком яркого света. Прикрывает глаза рукой, но это не сильно помогает. Парень слышит знакомый запах краски, пыли и чего-то ещё. Запах вертится на кончике языка, не давая сконцентрироваться ни на чём, кроме этого трепетного аромата, что дурманит разум.       Лаванда. Вот какой запах витает в помещении, заставляя сердце Эрика ныть тупой болью. Так пахли мамины духи, которые Эмма забрала у неё в двенадцать лет. Так постоянно пахло в их квартире, потому что Герде и Эмме нравилось это. А мужская часть обитателей небольшой квартирки в сердце Эрудиции была вынуждена терпеть, поскольку их мнением никто не интересовался.       По помещению проносится звонкий детский смех, который сменяется взрослым плачем. Эрик закрывает уши руками, словно ребёнок. Сотни мыслей атакуют парня. Сотни мыслей преследуют его, не давая нормально дышать. Эрик бежит вперёд, пытаясь скрыться где-нибудь в глубине своего сознания, но получается плохо.       Бесстрашный забегает в первую попавшуюся дверь, запирает её, прислоняется лбом, пытаясь отдышаться. Игристый смех вновь врезается в его сознание, а затем он слышит тонкий девичий голосок:       – Сыграем?       Эрик резко оборачивается, хватаясь за сердце. Перед ним стоит маленькая девочка: её волосы собраны в два хвостика, на ней пышное платье синего цвета. Идентичные серые глаза внимательно наблюдают за парнем, а широкая улыбка, которая не скрывает кривые нижние зубы, заставляет Эрика сглотнуть и в ужасе отшатнуться.       – Эмма?... – еле слышный выдох Эрика эхом отражается от стен, заставляя девочку звонко рассмеяться.       – Сыграем в салки! Ты водишь!       Девочка, в которой Эрик распознал свою младшую сестру, сорвалась с места и убежала. Парень даже не успел глазом моргнуть, как осознал, что его ноги ведут его вслед за девчушкой, что очень быстро бегала для пятилетнего ребёнка.       – Эмма! – кричал Эрик, пытаясь догнать ребёнка. – Эмма, стой! Вернись! Прошу тебя!       Эмма очень быстро бегала. Эрик постоянно терял её из виду, но он слышал её смех и крики о том, что он никогда не сможет догнать её. Лёгкие начали подводить парня, левый бок заколол, всё же заставляя Эрика остановиться и перевести дыхание. Эмма окончательно скрылась и замолкла.       – Эмма? – закричал в пустоту Эрик, начав оглядывать абсолютно белое помещение. – Эмма!       Послышался пронзительный вскрик, заставивший Эрика вздрогнуть от ужаса. Он тут же сорвался с места, но парень словно в лабиринт попал. Он петлял по бесконечным коридорам, вламывался то в одну, то в другую дверь, пытаясь отыскать Эмму, что продолжала кричать и звать на помощь.       Эта собственная беспомощность бесила и злила Эрика. Его сестра где-то совсем рядом, ей нужна помощь, а он не может даже найти её! Эрик мог сколько угодно злиться на себя, мог ненавидеть себя, но это не помогало поискам его младшей, что всё ещё звала на помощь.       Внезапно перед Эриком оказалась белая дверь, которая вызвала болезненный трепет в сердце парня. Дверь, что ведёт домой. Рука дрогнула, когда он потянулся к ручке. Сначала в небольшой проём влезла голова, что внимательно оглядела обстановку. Затем уже туловище.       Глаза защипели. Эрик видел свой бывший дом. Кухню, где сидели его родители, тётя и её муж, племянники и Эмма. Но раздражающее чувство ностальгии прошло, уступая место удушающему страху. Эрик словно прирос к полу. Всё, что он мог делать - беспомощно открывать и закрывать рот, хлопать глазами и смотреть на то, как вся его семья мучается в смертельных конвульсиях.       Все они сидели за столом, за каждым из них находился изгой с ножом в руках. И каждый из этих бесфракционников поочередно перерезал глотку одному из членов его семьи. Сначала его племянники, что плакали и молили о спасении. Его тётя и её муж, что осуждающе смотрели на Эрика. Мама и папа, что держались за руки, пока их убивали. Эмма.       Всё тело было напряжено. Алая ярость заполнила Эрика, требуя освобождения. Но парень не мог даже пальцем пошевелить.       Внезапно картинка сменилась: изгои исчезли, а вместе с ними и окровавленные тела. Эрик стоял совершенно один в пустом помещении. Кухня начала меняться, сейчас Эрик узнавал интерьер отцовского кабинета, где находилась их домашняя библиотека. Большой стол белого цвета, несколько высоких шкафов, полностью набитых книгами, два кресла для его родителей и маленький коврик, где любили сидеть малыши: сначала Эмма и Эрик, а после уже Шон и Стив, когда те приходили к ним в гости.       Эрик слышал звук раскалённого масла. Мама редко что-то готовила, скорее приносила уже готовую еду с работы, но были дни, когда Герда надевал фартук, который Эрик и Эмма подарили ей на день матери, и начинала самостоятельно готовить ужин. В основном это были дни, когда к ним приходили гости.       Эрик несмело шагнул вперёд, наступая на какую-то фигурку, что больно впилась в пятку. Где-то вдали послышались крики Стива и Шона, разговор отца семейства с его коллегой, звонкий смех женщин, что сейчас судачили на кухне.       Щемящее чувство одолело Эрика, заставляя того проглотить вставшую поперёк горла кость. Всё это казалось сказочным сном, и к удивлению Эрика, ему совершенно не хотелось просыпаться. Все звуки превратились в сплошную кашу, что уже начала надоедать. Сердце упрямо требовало зайти на кухню, чтобы увидеть маму, сестру и тётю. После пойти в гостевую комнату, где расположились отец и приглашённые гости. Зайти в старую комнату, которую Эрик восемнадцать лет делил вместе с Эммой, чтобы поглядеть на то, как играют Шон и Стив.       Но разум кричал о том, что что-то идёт не так. Всё это неправильно. Внезапно перед Эриком появилось разбитое зеркало во весь его рост. Через сломанное отражение на него глядел он сам, вот только было в его отражении то, чего не было в самом Эрике. Или, быть может, наоборот? Быть может, именно он являлся отражением? Глупости какие-то.       Тот Эрик, что стоял по ту сторону зеркала, выглядел измученным и определённо казался старше своего истинного возраста. Его плечи несли на себе огромную непосильную ношу.       – Какое же ты жалкое убожество, – констатировало отражение, разглядывая Эрика. Тот насупился:       – Я не убожество! Сам ты убожество!       – Ты убожество, тормоз и размазня!       Эрик разозлился. Сжал кулаки и подбежал к зеркалу, чтобы окончательно добить его, но не сумел. Замер, как только ощутил, насколько мала его рука. Эрик попытался вглядеться в зеркало, но в нём он по-прежнему видел свою взрослую, измученную версию. Посему пришлось довольствоваться глазами: именно собственное зрение подсказало, что Эрик сейчас стал значительно меньше. Его детские ручки, короткие ножки и синий комбинезончик свидетельствовали тому, что сейчас ему было не больше десяти. Отсюда и понятно, почему он так резко отреагировал на оскорбление. Взрослый Эрик не ответил бы так.       Взрослый или юный? Настоящий или нет? Эрик совершенно запутался в том, где он сам, а где его отзеркаленная копия.       – Ты жалкий, – повторил Эрик, – ты не сумел справиться с одной единственной задачей.       Эрик закрыл уши, чтобы не слышать поток обвинений, что рекой лился изо рта второго.       – Ты не сумел защитить Эмму, нашу сестру. Она была нашей ответственностью. И ты не справился.       Эрику хотелось, чтобы тот заткнулся, но дар речи покинул его. Парень не сумел выдавить и звука из себя.       – Ты никого не можешь защитить. Ты бесполезный, жалкий, убогий трус!       Эрик повалился на колени. Его тело пронзила адская боль, что была сравнима с тысячью ножей, что разрезают тебя одновременно. Отражение продолжало кричать и обвинять Эрика в том, что тот ничего из себя не представляет и было бы лучше, если бы в тот день пуля пронзила его сердце, а не Эммы. К крикам копии добавились вскрики всей семьи Эрика, что умоляли о пощаде, но изгои убили их всех.       Когда всё закончилось, когда все крики исчезли, собственно, как и копия Эрика, парень поднялся на ноги, понимая, что стоит в яме. Будучи окружённым сплошной тьмой, бесстрашный на пробу сделал шаг вперёд. Ничего. Второй шаг тоже ничем не отразился. Зато третий наткнулся на что-то. Эрик опустился на колени, ощупывая тело. По ощущениям это было очень маленькое тело, словно оно принадлежало ребёнку. Сначала Эрик с ужасом вспомнил Джека, но когда тьма рассеялась, он лицезрел то, что заставило его выть раненным зверем.       Эмма. Она лежала на коленях Эрика так же, как и в день смерти. На её груди зияло алое пятно, которое с каждой секундой становилось всё больше и больше. Лёгкие сдавило. Эмма, которая почему-то сейчас выглядела, как ребёнок, протянула свою руку к щеке Эрика и из последних сил прошептала:       – Ты никого не можешь спасти, большой брат.       Эрик распахнул глаза, жадно глотая воздух. Сел в кресле, вытягивая руку, словно пытался поймать кого-то. Ушло несколько секунд для осознания: всё это было нереальным. Это был пейзаж страха. Всё это было лишь в голове парня. Но ужас вкупе со страхом по-прежнему сковывали Эрика: там, в симуляции, всё выглядело реальным. Ощущалось, как реальность.       Диана что-то обеспокоенно говорила, но Эрик её не слышал. В голове лишь вертелись обрывки фраз о том, что Эрик жалкий и не способен на защиту близких и любимых людей. И подтверждением тому сейчас станет абсолютно пустая кровать Эммы. У Эрика была одна задача. Ровно одна! И он не справился с этим. Не уберёг свою младшую сестру, не защитил её. А что будет завтра? Что будет, когда изгои вновь нанесут удар? Эрик и тогда не сможет никого защитить: будет беспомощно смотреть на то, как гибнет его семья.       Собственная беспомощность душила парня, не давая ни на чём сконцентрироваться. Конечно, можно сидеть в этом глупом кресле и продолжать слушать наставления Дианы, но какой в этом смысл, если Эрик не может помочь даже себе? Ему бы по-хорошему выплеснуть весь свой негатив, всю свою злобу и боль, но как? Можно пойти в изгойский притон и отомстить. Неважно кому, неважно, кто пострадает, но смерть Эммы не должна оставаться безнаказанной.       Офелия тщательно следит за парнем, но даже она не сможет остановить его. Она не сумеет найти нужных слов, чтобы облегчить боль парня или хотя бы смягчить его воинственный настрой.       Диана помогает Эрику слезть с кресла и советует пойти отдохнуть. Парень отмахивается, мол, да-да, конечно. Сам же он покидает несчастный кабинет, стены которого пропитаны его криками и слезами. Ступает аккуратно, переживая, что может упасть. Многие бесстрашные, которых Эрик встречает по пути, кидают на парня щенячьи взгляды. Многим знакомо чувство после потери близкого человека. Эрика это всё бесит. Ему не нужна чья либо жалость или сочувствие. Всё, что ему нужно - успокоиться, привести мысли в порядок, а потом пойти и отомстить.       На выходе из ямы Эрик замечает лидеров Бесстрашия: Макса, Дональда, Луи и Дэвида. Последние два досрочно вернулись в связи с последними событиями. Возможно, Бесстрашие нанесёт ответный удар за убийство их неофитки. Это не может не радовать парня. Но среди них нет Офелии. Она вообще исчезла несколько дней назад, Эрик лишь изредка встречал её в столовой, подмечая уставший вид и заплаканные глаза.       Эрик слышал, что Офелия потеряла сон, пытаясь отыскать предателя. Сутками напролёт самый юный лидер Бесстрашия мониторит камеры видеонаблюдения, пытаясь найти предателя. Или предателей. Эрик было решил пойти к ней, быть может, помочь или просто отвлечься от последних кошмаров, но беседа старших лидеров была куда интереснее, нежели бесконечные просмотры однотипных картинок в экране компьютеров.       – Убьём, и дело с концом, – шептал Дэвид.       Эрик замедлил шаг, навостряя уши. Неужто ли лидеры настроены настолько серьёзно? Конечно, ему это только на руку: парень долгое время раздумывал о том, чтобы схватиться за автомат и уйти. И даже мысли об Офелии не останавливали его, слишком сильна была его ярость.       Эрик всё же ушёл, напоследок услышав, что совсем скоро намечается Совет Чикаго, Совет лидеров и суд, где решится дальнейшая судьба изгоев. Но уже для себя Эрик определил абсолютно всё.

***

      Офелия сидела в своём кабинете, подперев подбородок руками, когда вошла Кэтрин с чашкой кофе. Девушка опустила белоснежную чашку перед лидером, отходя от стола. Кэтрин сложила руки перед собой, ожидая, когда Офелия начнёт раздавать указания на неделю.       Изумрудные глаза с прищуром сверлили свою помощницу. Кэтрин стало некомфортно, посему она поёжилась, но продолжала стойко глядеть Офелии прямо в глаза.       – Скажи, Китти, – медленно начала Офелия, оглядывая помощницу с ног до головы, – тебя всё устраивает?       Кэтрин опешила. Офелия всегда называла её ласковым прозвищем Китти, за исключением тех моментов, когда была зла. Но сейчас эта версия её имени из уст Офелии звучало, как змеиное шипение. Как яд. Как обвинение.       – Да, конечно, – заикаясь, ответила Кэтрин, скрючивая пальцы.       Офелия уловила нервозность и нотки страха, что зарождались в девушке напротив.       – Ты хорошо ешь?       Очередной странный вопрос от лидера смутил Кэтрин, но та лишь кивнула, мол, да.       – Хорошо спишь по ночам? Быть может, тебе подушек не хватает? Одеяла?       – Офелия, я не понимаю... – начала Кэтрин, но резко замолчала, когда лидер слишком быстро поднялась на ноги, ударив ладонями по столу. Стул повалился, но никто не обратил на это внимания.       – Нет, Кэтрин, это я не понимаю!       Кэтрин отшатнулась в ужасе. Зелёные глаза метали молнии. Офелия чуть ли не перепрыгнула через стол, схватила свою помощницу за плечи и тряхнула, словно та была тряпичной куклой.       – Если тебе так хорошо в Бесстрашии, то почему ты предала нас? – кричала Офелия, продолжая трясти Кэтрин, словно могла получить ответы только таким образом. – Ты скажи мне! Быть может, проблема во мне? Я не доглядела? Не дала тебе достаточно любви? Заботы? Чего, Кэтрин, чего тебе не хватило от меня, что ты решилась на самое страшное преступление - предательство фракции?!       Кэтрин всхлипнула. Офелия оттолкнула её, словно ей было противно касаться предательницы. Кэтрин ничком повалилась на пол, продолжая плакать. Она ухватилась за ноги Офелии, рыдая и что-то бессвязно бормоча:       – Я не хотела! Прости! Она заставила меня! Шантажировала! Офелия, умоляю, по её плану всё должно было быть не так! Смерть Эммы не входила в наши планы!       Сердце Офелии разрывалось. На глазах застыли слёзы. Девушка была готова уверовать даже в предательство Дональда, но Кэтрин - её малышка Китти - нет, никогда! Девчонка была такой верной, такой хорошей. Но в этом прокол Офелии - она слишком близко подпустила её к себе. Лично отдала ей ключ от всех тайн Бесстрашия. И что получила? Нож в спину. В сердце.       Глотку резало изнутри, но Офелия собрала всё своё мужество в кулак и оттолкнула Кэтрин. Та вновь подползла к ногам Офелии, слёзно умоляя поверить ей и выслушать. Лидер Бесстрашия схватила Кэтрин за волосы, поднимая на ноги. Та даже не пыталась вырваться: её щёки были красными, глаза - заплаканными. Она всё пыталась поймать взгляд Офелии, но той было слишком больно смотреть в карие глаза предательницы. Змеи, которую Офелия лично пригрела на груди.       – Кэтрин Кинни, – строго начала Офелия, всё же заглядывая девчушке в глаза, – ты обвиняешься в измене фракции. Тебя будут судить по всей строгости закона.       Кэтрин зарыдала пуще прежнего. Она вцепилась в Офелию, словно та была спасательным кругом. Кэтрин начала умолять о пощаде, поскольку знала, какое наказание последует. Она всё умоляла Офелию, но лидер Бесстрашия уже ничего не испытывала. Одно лишь отвращение и злость на саму себя за то, что не уследила за ней. Так сильно доверяла и сейчас борется с болью, что в три раза хуже, чем если бы их предал какой-нибудь рядовой солдат.       – Джулиан! – вскрикнула Офелия.       В кабинет тут же вошёл солдат с пистолетом наготове. Кэтрин умоляюще взглянула на Офелию, хватаясь за её руки. Джулиан грубо и бесцеремонно схватил Кэтрин за шкирку, оттаскивая от лидера, что отвернулась, дабы не смотреть на это жалкое зрелище.       – В камеру её. Суд назначен на завтрашний день, там же и её будут судить.       – Офелия, умоляю! – закричала Кэтрин, пытаясь вырваться из крепкой хватки Джулиана. – Я бы никогда так не поступила с тобой! Она заставила меня!       Джулиан тащил брыкающуюся Кэтрин по всей фракции, чтобы остальные бесстрашные могли лицезреть человека, что предал их. Многие знали Кэтрин, и многие задавались вопросом: почему? Чем изгои могли подкупить юную бесстрашную?       И лишь Эрик следовал за парнем, понимая, что предатель найден.

***

      Кэтрин судорожно расхаживала по тесной камере, где располагалась лишь одна кровать. Заслышав чьи-то шаги, Кэтрин замерла в испуге, словно мышка, что видит перед собой огромного и голодного кота. Но то оказался лишь парнишка, который, обойдя камеры, принёс ей ручку с бумажкой. Кэтрин очень быстро писала, боясь, что сейчас придут солдаты. Её рука неистово дрожала, буквы получались то размашистыми, то мелкими.       Кэтрин дописала своё послание ровно в тот момент, когда до её ушей донеслись крики. Кто-то приближался к её камере. Она всучила записку мальчишке, и тот убежал.       Женские руки аккуратно раскрыли клочок бумаги, где Кэтрин написала следующее:       Офелия обо всём узнала. Меня передали суду. Мы так не договаривались! Прошу, спаси меня! Офелия ненавидит меня и вряд-ли когда-нибудь простит. Ты обещала мне , ты гарантировала мне защиту! Я сделала всё, что от меня требовалось. Теперь твой черёд.       P.S. суд назначен на завтра.       Женская рука разрывает записку в клочья, а после обращается к своему верному человеку.       – Пора, – губ коснулась лисья ухмылка, – играла началась.