И я вижу свежие шрамы...

      Где-то рядом красным столбом вспыхнуло пламя.       Он схватился за горячую ладонь и мысленно поклялся больше никогда её не отпускать. …       С финальной битвы прошло уже два дня.       Он лежал в абсолютно белой комнате госпиталя среди десятка таких же раненых. После введённого медсестрой препарата ужасно тянуло в сон - судя по всему, вкололи морфин, но он старался удерживать себя в сознании изо всех сил. Он уже почти не чувствовал боли — только какое-то тупое онемение по всему телу. Мысли путались, постоянно перетекая из одной в другую, дышать было тяжело. Ныло где-то в груди.       Взгляд его был прикован лишь к соседней койке.       С виду невозможно было бы определить, кто перед тобой лежит — парень или девушка. Во-первых, из-за высокого роста; во-вторых, лицо и тело были так тщательно перемотаны бинтами и повязками, что сложно было бы найти кусок кожи, выглядывающий из-под многочисленных слоев марли.       Но он-то знал, что это она. Знал, потому что лично притащил ее сюда после боя. Знал, потому что сам потребовал уложить ее здесь, рядом с ним. Потому что чувствовал, что он сам должен за ней приглядывать. Именно он. …       Леви и сам до конца не понимал, насколько сильно соскучился по её выразительным карим глазам, пока ей наконец не сняли несколько повязок с лица. Он стоял у ее кровати, опираясь на тумбочку, глядя, как медсестра снимает окровавленные бинты. Смотреть вдруг стало как-то страшно, он почувствовал, как заколотилось сердце.       Она чуть зажмурилась от яркого солнечного света, поступающего в комнату через широкое окно. Он смотрел на неё, замотанную бинтами, смотрел на её обожжённые ресницы, на её давний шрам под невидящим глазом. Возможно, он за все эти годы изучил ее лицо даже лучше, чем свое. Она внезапно показалась ему настолько родной и уязвимой, что он с трудом боролся с желанием ее обнять изо всех сил. Леви пошатнулся — голова закружилась, он всё ещё чувствовал непривычную слабость в теле — и одной рукой ухватился за подоконник, чтобы не упасть. — Всё хорошо? Вы какой-то бледный, может, всё-таки приляжете? — медсестра, закончившая с перевязкой, обратилась к Леви. — Нет, — выдавил он и, опомнившись, повторил уже немного твёрже. — Нет. Все в порядке.       Медсестра окинула его недовольным оценивающим взглядом, затем пожала плечами и вышла из комнаты. Он медленно опустился на табуретку. — Очкастая.       Чёрт, как можно было умудриться сказать такое привычное слово настолько странным, чуть ли не ломающимся голосом? Он ведь так хотел произнести это как обычно, с усмешкой. Может даже, с лёгкой, понятной только им двоим, издёвкой. А в итоге получилось что-то вроде горечи, скорби и нежности в одном флаконе. Ему стало не по себе от своей же фразы. — Ле-еви, — тихо протянула Ханджи охрипшим голосом. — Ты здесь. — Где же мне ещё быть, глупая.       Он вытащил из кармана очки со сломанной оправой и положил их на подушку, рядом с её головой. — Они не в лучшем состоянии, конечно... Но это лучше, чем ничего, наверное. — Ох.. Не поможешь? На тебя бы разок посмотреть, — Она попыталась улыбнуться, но в итоге лишь сморщилась от боли.       Леви очень осторожно надел на нее очки, перед этим тайком протерев рукавом свое лицо.       Вдруг заметит. …       Она медленно, медленно поправлялась. Он же сначала просто наблюдал за процессом перевязок, а затем попросил медсестру разрешить ему помогать с процедурами. Та сначала возмущалась, ссылаясь на то, что ему самому ещё нужна медицинская помощь, на то, что у него пальцы оторваны, но Аккерман был слишком упрям. Девушке не хотелось себе в этом признаваться, но отчасти она пошла на уступку чисто из интереса — как же это один тяжело раненый будет лечить другого. Леви сидел на кровати рядом с Ханджи и потихоньку, но с удивительной ловкостью справлялся со всеми процедурами. Чувствуя на себе недоумевающий взгляд медсестры, он про себя усмехнулся — если бы эта молоденькая девчонка с Марли знала, сколько ран и потерь пришлось пережить Разведкорпусу за стенами и не только, она бы, наверное, ничему не удивлялась. Во всяком случае, теперь на её лице отражалось не недоверие, а, скорее, уважение. Через несколько минут она наконец не выдержала и спросила: — Извините, мистер, а вы... Вы врач? Ханджи, которая до этого молча наблюдала за тем, как Леви наносит ей на предплечье заживляющую мазь и накладывает свежую повязку, искренне улыбнулась и ответила девушке: — Нет, он всего-навсего очень талантливый солдат. — Бывший.       Ханджи с интересом посмотрела на него. Неужели это тот самый капитан Леви, который утверждал, что солдаты бывшими не бывают? Его лицо выражало максимальную сосредоточенность, хотя Ханджи могла бы поспорить, что он сейчас скрывает свои истинные эмоции. — Вот как... Ну тогда я пойду дальше, а вы, если что, зовите, хорошо? — Медсестра взяла свой металлический лоток с материалами и направилась к двери. Ханджи молча кивнула и проводила ее взглядом, а затем повернулась обратно к Леви: — И что же будет дальше?       Он только что закончил с предплечьем и теперь мягко держал ее ладонь в своих руках, слегка поглаживая редкие нетронутые огнем участки кожи большим пальцем. — Смотри, кое-где кожа немного стянулась из-за рубцов, — он указал на её запястье, которое в спокойном состоянии оставалось слегка согнутым. — Надо будет потом сходить к хирургу — думаю, он сможет восстановить движение в суставах. Но это потом, сейчас главное — не допустить сепсиса... — Я не об этом, Леви. Ты же понимаешь.       Он посмотрел на Ханджи. Стоило медсестре выйти, как Зоэ вновь погрузилась в свои переживания и мысли. Она выглядела ужасно уставшей. — По ходу дела разберемся. Не хочу сейчас ни о чем думать, и так голова раскалывается. — Бывший капитан Леви теперь действует без плана, во дела... — Заткнись, а, — он принялся за последнюю рану на лице, снял пластырь с щеки и начал осматривать ожог. Удостоверившись в отсутствии каких-то явных признаков нового воспаления, он тихо выдохнул и кивнул. — Отлично, никаких осложнений. — Там все так же плохо, как и на руках, да? — Ханджи немного поморщилась при взгляде на собственную кисть. — Всё прекрасно, Ханджи, — он постарался произнести это максимально честным голосом.       Прекрасного, конечно, было мало. Практически вся верхняя часть тела зарастала уродливыми грязно-розовыми рубцами, где-то все ещё оставались крупные волдыри, на которые обычному человеку с непривычки даже смотреть было бы страшно.       Леви смотрел на неё и чувствовал, как что-то сдавливает его сердце. Он понимал, через какую боль она прошла, знал, ради чего. Но теперь, когда весь мир перевернулся с ног на голову… Он не хотел сожалеть о её выборе, но определенно сожалел о том, что ей пришлось это пережить. — Ха-ха... — Леви захотелось заплакать от того, как давно он не слышал её настоящего смеха, — Тебе тоже досталось, конечно. Как будто остального не хватало... — она печально посмотрела на его руки, обожженные тем же пламенем, и еле заметно задрожала всем телом. — Просила же… Зачем за мной…       Леви почувствовал себя самым отвратительным человеком на свете.       Как он вообще мол позволить ей тогда уйти одной? — Ханджи. Перестань. Я не должен был тебя отпускать. — Нет, ты как раз должен был меня отпустить. А ты… Дурак… — Прости.       Он не знал, что сказать, не знал, как её успокоить. Он знал, какой чай она пьет, во сколько часов утра ложится спать, знал, почему она поступает так или иначе, но не знал, как её успокоить. Он боялся ее обнять, боялся случайно сделать ей больно. Только сейчас, без званий и без подчинённых, они остались наедине с собой и своими страхами. Леви прекрасно понимал, что она чувствует, но не знал, как её поддержать. — Черт, Ханджи, ты права, я дурак. Но если бы я тебя потерял…       Думать об этом снова совершенно не хотелось.       Он приблизился к её заплаканному лицу и, придерживая девушку за затылок, нежно поцеловал в макушку. Она, кажется, замерла, даже перестала вздрагивать от всхлипов. — Прости. Прости. У меня больше никого нет, я... Я не мог позволить и тебе умереть... Только не тебе.       Он ещё долго сидел так рядом, прижавшись губами к каштановым волосам и прислушиваясь к дыханию, пока не почувствовал, что её голова тяжело легла ему на плечо. Он аккуратно уложил Ханджи на кровать и услышал, как она тихо, уже почти во сне, пробормотала: «Спасибо».