И я вижу свежие шрамы...

— Хан, — он приоткрыл дверь в ее комнату. Они никогда не стучались, заходя друг к другу в комнату — за все эти годы они столько вместе пережили, что сама идея постучаться в дверь показалась бы обоим просто смешной. — Занята? Она сидела, склонившись за столом, и что-то писала в своей толстой тетрадке. Увидев Леви, она выпрямилась и отложила ее в сторону. — А?.. Да не особо. — Опять в темноте пишешь, недоразумение ты очкастое. Вот ослепнешь совсем и припомнишь мои слова. — Что-то хотел? — Ханджи пропустила замечание мимо ушей и улыбнулась. — Или так, в гости зашел? — Нет, просто спросить... Не хочешь прогуляться? — Прогуляться? В одиннадцать ночи? В дождь? — Она удивлённо вскинула брови. — Ну, не прогуляться, а так, во дворе посидеть... В общем, забей. Спокойной ночи, — он потянулся к дверной ручке, горя желанием поскорее покинуть спальню. Пока не выставил себя полным идиотом. — Эй, ты куда? Я хочу, вообще-то! Леви немного опешил. — Хочешь? — Ну да, конечно. Прямо сейчас? — Хмм, минут через пять. И оденься потеплее. — Так точно, капитан. Леви вышел из спальни, но через несколько секунд снова появился в проходе: — И ещё... Объясни, пожалуйста, как можно было умудриться устроить бардак в комнате, которая ещё неделю назад была пустой и девственно-чистой? — он брезгливо поморщился, переводя взгляд от захламленного стола к разбросанной по всему пространству одежде. — Не завидуй чужим талантам, мой маленький друг, — Аккерман раздраженно закатил глаза и ушел, что-то бормоча себе под нос. Ханджи улыбнулась — было так приятно снова увидеть в нём того самого Леви, которого она знала годами — и пошла одеваться. Через десять минут они оба стояли в прихожей и смотрели в открытый дверной проем. — Мне сходить за коляской?.. — осторожно спросила Ханджи, поглядывая на Леви. — Без неё обойдусь, — отрезал Аккерман. Он медленно вышел на крыльцо, облокотился на перила. Дождь усиливался — Леви запрокинул голову и закрыл глаза, позволив холодным каплям стекать по черным ресницам. — Послушай, Леви... — Зое встала слева отинего, одной рукой крепко схватившись за его руку, а второй придерживая его грудь. — Осторожно, ступеньки скользкие... Ты ведь знаешь, что ничего ужасного не случится, если ты хотя бы разок-другой попросишь о помощи? — Знаю, Ханджи, — он тихо выдохнул, спустившись по последней ступеньке на каменную тропинку. Они двинулись вперёд, к небольшой беседке во дворе. — А почему тогда никогда не просил? Он поднял на нее глаза. В теплом свете уличного фонаря сложно было что-либо разглядеть, но он был почти уверен, что услышал в ее голосе нотки горечи. Или чего-то другого? — Не хотел никого беспокоить по пустякам. — Даже меня? — Тебя — тем более. — Господи, Леви! Ну ты и дурак иногда. Она остановилась посреди тропинки, все ещё держа Леви за предплечье, и повернулась к нему лицом. — Не знаю, как насчёт остальных, но... Я за эти годы научилась распознавать, когда ты закрываешься ото всех и пытаешься подавить в себе всё. Я знаю, когда тебе больно, даже если ты не подаёшь виду. — Ты знаешь, когда мне больно, даже если я сам этого еще не знаю. «Чёрт, я что, действительно сказал это вслух?» — подумал Леви, уставившись в узоры плитки под ногами. Ханджи немного задержала на Аккермане взгляд, словно оценивая серьезность его слов, затем чуть слышно усмехнулась и повела дальше, предварительно откинув с его глаз мокрые пряди: — Пойдем, а то совсем промокнем. Беседка находилась в самом углу двора, рядом со старой ивой, и представляла собой простенькую невысокую постройку с круглым столиком и парой стульев внутри. Свет от фонаря с улицы как раз падал внутрь, сквозь листья и ветви. Ханджи представила, как прошлые хозяева сидели здесь теплыми летними вечерами, обсуждая, как прошел их день, не думая ни о войне, ни о боли. Представила, как по утрам чьи-то дети играли здесь, под ивой, босиком, пока мама не звала их завтракать, выходя с крыльца дома. Кто-то вполне мог жить здесь совершенно обыкновенной жизнью. По крайней мере, ей хотелось верить в это. Леви уселся на стул, подперев щеку кулаком, Зое устроилась неподалеку. Они долго сидели так, вслушиваясь в шелест листвы, который, казалось, опьянял их своим спокойствием. Даже Леви, который редко позволял себе поддаваться такой роскоши, как сон, почувствовал, как тяжелеет его тело и путаются мысли. Теперь он смотрел на Ханджи и думал о том, что она так осторожно вдыхает свежий вечерний воздух, как будто боится что-то спугнуть. Как будто больше возможности надышаться у нее не будет. Перед глазами снова возник отвратительно красный пейзаж. Леви мог учуять этот запах дыма, этот привкус горелой плоти, лишь на секунду предавшись воспоминаниям. А ей, должно быть, и секунды не требуется. Она наверняка сама для себя уже стала ходячим воспоминанием, каждой клеткой тела впитав этот удушливый запах смерти. И вряд ли ей хоть когда-нибудь удастся от него избавиться. Леви замотал головой, пытаясь отогнать видение и желание откашляться. — Что такое? — поинтересовалась Ханджи, по-детски склонив набок лицо. — Ничего, — ответил он. И подумал:              «Дыши. Полной грудью дыши».