Второго шанса не бывает?

Утром тупо пялюсь в моём пустом «беспалевном» профиле на сообщение от Лизы: «Привет, у меня тут однокурсницу продинамил фотограф, не могут найти замену на следующие выходные, можно дать твои контакты? п.с. у тебя тел не отвечает». Перечитываю несколько раз и иду чистить зубы. На часах двенадцать, студенты давно грызут гранит науки, а у меня ещё утро, и я никакой не фотограф. Соображаю, что вчера на время семинара выключил телефон. Раньше так часто делал Игорь — свалит из дома с психу и телефон выключен, мама его прилетает ко мне искать, потом и я локти кусаю, представляя, как он валяется где-нибудь с разбитой головой, он ведь ещё и кидался тогда на всех. А теперь за меня волнуется… Вано: двенадцать пропущенных и длинное сообщение, какой я козёл, у него срок аренды истёк, ему были нужны деньги за съемки, на которые я вчера забил. Вообще-то я ещё во вторник написал ему, что не приду, но он, видимо, только вчера сообщение получил. У него, видите ли, для работы отдельный номер и этот номер сейчас не отвечает. Чувствую себя ужасно. У Вано ведь нет другого источника дохода. Я могу всё исправить. У меня есть налик. На аренду должно хватить. Возьму дополнительных выступлений, скатаюсь по соседним клубам, сниму пару раз трусы и всё компенсирую. Ещё один паренёк в клубе предлагал выступать на корпоративах и девичниках. Собираюсь и еду искать Вано в универ, хотя даже не знаю его настоящего имени, но знаю, что он на филфаке. Лишь бы с Игорем там не столкнуться, но вроде гуманитарии в другом корпусе. Просочиться мимо охраны выходит запросто, но за время обеденного перерыва отыскать Вано не удаётся. Выяснив расписание, врываюсь в аудиторию посреди лекции, нахожу глазами Вано, собираясь выпалить, что наша бабушка при смерти. Хватаюсь за сердце и тут вспоминаю сюжет Ромкиной групповушки, которую снимал не так давно. Он вот так же влетает в класс, прижимает руки к груди, признаётся парню в любви и падает в обморок, после чего ему всем коллективом делают искусственное дыхание, сначала рот в рот, но потом суровый учитель решает, что бедолаге надо прочистить дыхательные пути другим способом, ну и остальные отверстия заодно. Народу правда там было в разы меньше. Оборачиваюсь и вижу вместо учителя жирную бабищу в красных очках со стразами. Вспоминаю про умирающую бабушку, и всё проходит относительно гладко, но когда Вано выходит в коридор, не удерживаюсь и начинаю ржать. Едва ведь сдержался, чтобы в любви не признаться. Вано был бы точно не рад. Он чуток ерепинится, что подачки ему не нужны, но соглашается на отступные. Смотрит с тоской, когда говорю, что наш сериал «тин лав» подошёл к концу. Предлагаю снять эпизод, типа я застукиваю его с другим и сваливаю, даю номера пары ребят, которые не откажутся заменить меня. Мы спускаемся в буфет, выпиваем по чашке кофе. Это ужасно непривычно, неловко. Мы трахались раз сто, но особо никогда не говорили. Это Ромку после секса тянет поболтать, а Вано вообще молчаливый конспиратор. Мы впервые общаемся как нормальные люди. Выхожу на улицу чуть ли не счастливый. Будто груз с плеч свалился и все дороги теперь открыты, солнышко светит, как весной, и асфальт высох. Хорошо. Звоню Ромке приколоться, что чуть не отыграл перед публикой его сюжет. Он заливисто смеётся, как умеет только он, говорит: — А я сырники делаю. Пригоняй, ты же рядом. Накормлю завтраком. Пытаюсь представить эту картину и не выходит. Зато вспоминаю ярко, как Игорь делал мне сырники. Специально для меня. Добавлял туда лимон, я тогда фанател за всё лимонное. Даже не замечаю, как оказываюсь у Ромки в квартире. Наблюдая, как он артистично ворочает на сковороде сырники, меня накрывает нестерпимая ностальгия. Спрашиваю: — А есть лимон? — Не-а, — поворачивается ко мне и вглядывается в лицо. — Сгоняй, купи. Магаз внизу. Киваю. Хочу лимон! Ромка выходит за мной в коридор и протягивает деньги. — Возьми ещё хлеба. — Встретив мой взгляд, убирает деньги и улыбается: — Извини, привычка. Мне становится нестерпимо жалко Кирюху. Он ведь влюблён так же беспросветно, как я. И это должно быть невыносимо, когда избранник рядом, но вот так к тебе относится, а ты ещё и живёшь за счёт его папика. Даже представить тошно. Вернувшись с лимоном, хлебом и сгущёнкой, интересуюсь: — А ты на пары-то вообще не ходишь? — Чё я там забыл? — Диплом, например. — Нафига мне эта бумажка? Дизайнеру нужно только портфолио. Но я вообще не собираюсь этим заниматься. Нормальные бабки этим не заработаешь. — Ромка, нарезает лимон, пританцовывая и подмахивая в такт ножу узким задом. — А жопой заработаешь? Думаешь, папик до старости тебя содержать будет? — Меня подбешивает его отношение. Его учиться пристроили, а он живёт на всём готовеньком на широкую ногу, сорит чужими деньгами и нафиг ему ничего не надо. Я был бы счастлив оказаться на его месте и точно не упустил бы шанс вернуть себе нормальную жизнь. — Будет, если не загремит вслед за твоим. — Ромка смотрит на меня со снисходительной улыбкой, жмёт плечами. — Ты его шантажируешь? — Чуток прифигеваю, оседая на подоконник за спиной. — Да он сам себя шантажирует. Душу облегчает. — Откуда вообще у ректора столько бабла? — Один из немногих, кто нажился на приватизации. — Ромка вдруг лучезарно улыбается, и в глазах загорается азартный блеск. — Не поверишь, есть куча людей, которым деньги жмут карманы и они готовы их просто отдать… «вло-о-ожить». В храмы, в искусство, в порно — им по барабану. — В порно? — переспрашиваю. Как-то в одном ряду с храмами звучит неуместно. Но ему так не кажется, кивает: — Ну да. Люди платят нехилые бабки, чтобы воплотить свои грязные фантазии. — Так ты на своих роликах зарабатываешь? Ты ж никому не платишь… Я думал, у вас всё по фану. — И заметь, все счастливы. — Он ставит на подоконник возле меня кружку чая с лимоном и чуть нависая, выдаёт вызывающе: — Представь себе, многие люди трахаются исключительно ради удовольствия. У меня от этого внезапного наезда задница сжимается, подаюсь навстречу, толкаю ладонями в грудь: — У тебя это удовольствие так зашкаливает, что встаёт через раз. И представь себе, многие сами себе на жизнь зарабатывают. Ромка хватает меня за шею так резко, что я реально пугаюсь, прежде чем он томно шепчет в ухо: — А ты присматривался, да? — Нет, блин, я с закрытыми глазами снимаю! — снова пихаю его в грудь. Он чуть отступает, вглядываясь в лицо: — Знаешь, если высунуть голову из болота, дышать становится легче, — голос звучит резко, но ровно. — Жизнь не такое уж дерьмо. Ты настоящего дерьма и не видел. — Прости, — всхлипываю, накрывая его пальцы у себя на горле, но не от страха, а от стыда. Провожу по его руке, скользя пальцами по ощутимой дорожке от игл. Он прав во всём. Во-первых, настоящего дерьма я не видел, хотя историй в гримерке наслушался таких, что жить не захочется. Во-вторых, про Ромку как раз слышал одну из таких… вроде как его папик подобрал в притоне. И в-третьих, я просто не имею права кого-то учить, я действительно в болоте. Ромка вдруг совершенно расслабленно улыбается, смещает пальцы с шеи выше, обхватив подбородок, вскользь касается губами моих губ и отстраняется. — Я пытаюсь получать от жизни удовольствие. — Фарс, — фыркаю. — Ты пытаешься его показать! — Тут же закусываю губу. Ромка стреляет недобрым взглядом и резко сдёргивает с меня трикотажные штаны — это я лоханулся, выскочил из дома как был, так и шастал в трениках по универу. Сам прифигеваю, понимая, что только и ждал, когда останусь без них. У меня уже стоит и потряхивает вовсе не от нервов. И плевать. Шагаю к Ромке, обхватывая за шею, поджимаю ноги и еду в постель. Точнее до ближайшего косяка. Игорь может и смог бы меня утащить, но не эта доска. От Ромкиных непривычно агрессивных и торопливых движений меня уносит разом и далеко. Почти как было с Игорем. Не так обжигающе горячо, но как же мне хорошо… Только скулю и кусаю губы, потому что так не должно быть, не может, но раздвигаю ноги и даже знаю, что смотрю умоляюще. Хочу больше. Сейчас хочу, чтобы он меня трахнул, а не ласкал. Отдаться, забыться, пусть Ромка наслаждается зрелищем и своей властью. Я его на эти полчаса. Но он, обхватив ладонями лицо, впивается в губы. Этого я не хочу. Я всё ещё помню свой первый поцелуй с Игорем, помню, как отчаянно его ждал и уже не надеялся, что он вообще решится. Это было по-настоящему упоительно. Истинные чувства. Я не хочу их мешать ни с чем, но покорно позволяю Ромке терзать свой рот. Это не поцелуй. Я не отвечаю, только подставляю губы. Однако ему этого мало. Он отрывается и смотрит зло. В следующий момент он пихает мне в губы едва набухший вялый член и рычит: — В рот же ты берёшь. Я беру. Это вообще другое — не про чувства. Пусть наслаждается. Сам завожусь сильнее, когда твердеет во рту, но не тороплю. Сосу покорно и тщательно. Знаю, он этим не удовлетворится и секс будет жёстким. Я Ромку таким ещё не видел. Он сам срывается, рывком переворачивает меня на живот, и я уже готов, что он всунет без смазки, но он останавливается. Торопливо, но тщательно растягивает, и от этого мне уже окончательно сносит крышу. Он дарит мне настоящее блаженство, позволяет быть живым. Наполняет собой. Сам заводится как машина, выколачивая из меня воздух до боли, до алых кругов в глазах, так что вышибает душу, и финальная разрядка кажется лишь каплей в шторм. Пару раз мелькает мысль, что не переживу эту бурю. Будто реально теряю сознание, остаётся только красная пульсирующая пустота — горячая, пряная. Мысли возвращаются медленно и лениво. Я лежу на спине, перекинув через Ромку ногу. Он шепчет: — Иногда думаю, может, я и мог бы влюбиться. От его слов будто под кожей на груди царапатся шрапнель, как у железного человека, угрожая добраться до сердца. Я снова закрываю глаза, сглатываю, пытаясь не думать о любви, вообще ни о чём. Так ведь было хорошо… Вспомнив Ромкины загоны, вздыхаю: — Невеста, кстати, в восторге от твоего альбома. Чуть ли не пищала. Спрашивала сегодня, можно ли дать мои контакты знакомым. — И что ты ответил? — Ничего. — Смотрю на него и ухмыляюсь: — Ты же не хочешь дизайнить. — Ради тебя, котёночек, что угодно. — О? И что же во мне такого особенного? — Закидываю руку за голову и снова закрываю глаза, рассчитывая усладить слух. Он нежно мурчит в ухо: — Как минимум, ты влюблён не в меня. Шрапнель под кожей переворачивается на другой бочок, затихает, и я тоже переворачиваюсь, вглядываюсь в Ромкино лицо. Он это на полном серьёзе. Улыбается: — Так кто он? — Друг детства. — Дру-у-уг? — Сколько себя помню. Разве что на горшках вместе не сидели. Ромка с любопытством разглядывает меня, по глазам вижу — явно делает какие-то выводы, но говорит только: — Хреново. — Ты ничего не знаешь. Он улыбается снисходительно, даже чуток жалостливо. — Ну, расскажи… — Он приподнимается на локте, кладёт подбородок на плечо, напоминая мне скульптуру Нарцисса — не внешне, а манерной и в то же время вроде естественной грацией. Да, я всё больше понимаю Кирюху. И всё больше ему сочувствую. Это проклятие, а не любовь. Рассказываю про Игоря вкратце и в общих чертах, но за это время успеваем сожрать сырники, а на улице начинает смеркаться. Ромка слушает жадно, впитывая каждое слово и всё задаёт и задаёт вопросы, а я будто и рад излить кому-то душу. Наконец не выдерживаю, вздыхаю: — Тебе правда это интересно? — Ага… — Облизывает губу и закусывает край с каким-то хищным выражением. — Пытаюсь понять, чего все такие ебанутые. — И как? Жмёт плечом, потом хмыкает: — Вы все живёте в воспоминаниях. Будто это параллельная реальность. Даже в постели будто трахаетесь со всеми бывшими сразу. Он в чём-то прав. Хотя с ним в постели я почти забываюсь, но от этого ещё тоскливей — это точно не те отношения, которые мне нужны. Но как бы то ни было, я не хочу забыть прошлое... — Ты просто не знаешь, как это может быть… Что такое настоящие чувства. — Это называется запечатление, — фыркает Ромка... — У тебя в голове просто впечатался образ, что должно быть именно так. Детские иллюзии. — Ты прям психолог доморощенный. — Прикрываю глаза, понимая, что он вообще-то опять прав. Хмыкаю: — А у него, значит, не впечатался? Ромка грустно улыбается, но молчит. Правильно молчит, не хочу знать, что он думает, но вздыхаю: — Он почему-то на все сто уверен, что она не уйдёт… — Заглядываю в глаза, ну давай, гуру, скажи своё веское слово. — Не уйдёт, конечно. Ты её взгляд видел? «Мы в ответе за тех, кого приручили». — Ромка чуть кривится. — Это как знаешь… Можно ходить годами мимо бездомной собаки, не замечая её, но если однажды дашь ей кусок хлеба, то потом ощущаешь, будто теперь обязан… — Он не бездомная собака. — Ага, домашний кобелёк. Прирученный и прикормленный, — усмехается Ромка. — Она его любит… — Зажмуриваюсь, пытаясь забыть как это звучит, я не хотел об этом думать. — У таких одно другому не мешает. — Всё-то ты знаешь… По нескольким фоткам. — Ладно, слушай, если честно, видел я кобелька этого. Подрываюсь, садясь на кровати, и обрачиваюсь к нему… Блин… Не может быть… Ромка расслабленно улыбается: — Не дёргайся, не трахались мы. Он на пятак приходил иногда. — Что за пятак? — Местечко такое было в сквере. Тусня... Клубов тогда ещё не было, считай, никаких. Ну вот там отвисали испокон веков все… ниферы-аутсайдеры. И панки и байкеры всякие. Как раз появились у нас э-э-эмо-о-о… — выдохнул Ромка нараспев, протянул руку, очерчивая моё плечо: — Ты не был эмо-о-бо-оем? — Нет. — Причесон подходящий. Пригладить только. — Садится за спиной и взлохмачивает мне волосы. — Я с детства так хожу. Стеснялся из-за ушей, поэтому отрастил. — А что с ними. — Раздвигает прядки и начинает поглаживать ухо. Игорь всё время мацал мои уши, у него просто фетиш на них был какой-то, и теперь по телу пробегает горячая дрожь. Ромка, явно уловив реакцию, довольно хмыкает и тянется губами. Я бессильно сиплю от блаженства, а он шепчет: — Я угорал за готов. Красился в чёрный даже. А за этими мальчиками с табличкой на лбу «трахни меня» потянулась клиентура. — Клиентура? — переспрашиваю, хотя и понимаю, что тупо. — Ну… — Он цокает языком, отстраняется и морщится. — Короче, этот твой на пятаке иногда появлялся. Видел я их с девчонкой вместе не раз. Не верится, что Игорь ходил куда-то тусоваться. Мелькает болезненно-сладкая мысль, что он меня искал. Он ведь не знал, куда именно мы переехали. Наверняка искал. Пока она не утешила. — Он заметный, — хмыкает Ромка. — Кажись, родился уже готом. И кобелём… Ты развязал, а она прикормила. — Голос у него становится язвительным. — Кобелёк побегает-побегает, да вернётся голодный, драный, но довольный к кормушке и в тёплую постельку. Как же хочется его придушить… но вместо этого вскакиваю, услышав щелчок замка. В этот раз встречаю Кирюху хотя бы одетым, но от этого не менее паршиво. Ощущаю себя преступником, будто обворовал его и компенсировать украденное уже не выйдет. — Звони, как нафоткаешь. Сделаем тебе альбом, — ухмыляется Ромка, закрывая за мной дверь. На улице становится легче. Даже как-то больше положенного. Украденное карман не тянет, а кишки греет. Всё же я жуткий эгоист. Мелькает мысль, что Ромка про себя рассказывал — он сам как тот кобель… только ему и бегать не надо. Я словно течная сучка не первый раз прихожу сам. И даже не стыдно. Не очень. Это же Ромка. Не я, так будет другой, и есть наверняка. Прусь домой пешком по тёмным улицам. На дворе осень, а пахнет сегодня весной и на душе неуместно спокойно. Будто Ромка из меня выбил всё лишнее, и в теле небывалая легкость и горячая сладкая пустота от его члена. Давно не чувствовал себя таким живым. Чёрт.