Второго шанса не бывает?

Лизина знакомая звонит тем же вечером. Свадьба у её сестры, а она организатор. Бойкая девчонка, сама называет цену, спрашивая, устроит ли меня. Я расценки не знаю и просто соглашаюсь. Ромка обещал помочь с альбомом… бессильно и блаженно улыбаюсь этой мысли. Неделя проходит в суматохе, но успеваю везде. Даже сняться в эпизоде с Вано, заскочить на репетицию в клуб и выполнить все задания по пропущенным семинарам. Чтобы освободить субботу, выступление переношу на пятницу. После он-лайн занятия несусь в клуб, а потом сразу еду домой, пытаясь выспаться перед свадьбой. Ни Лизы, ни Игоря в субботу среди гостей нет, спокойно делаю фотки и тихонько завидую чужому счастью — правильному, простому, даже если и мимолётному. Лишь бы предохранялись… При воспоминаниях о жизни родителей «ради детей» в состоянии вечной холодной войны меня всегда начинает подташнивать. Вот уж куда никогда не хотел вернуться и чего не пожелаю другим. А на свадебных фотках они тоже казались счастливыми. Мама там полна надежд и просто цветёт, а папа лопается от гордости. Типичный брак… она вышла за перспективного бизнесмена, он женился на красотке, которую не стыдно показать партнёрам. А вот за меня им стыдно обоим, а я этим чуть ли не горжусь. Я, падшая душа, уже не оправдаю их мечты. До дома добираюсь, едва передвигая ноги, но довольный собой. Фотки должны получиться нормальные. В подъезде натыкаюсь на парнишку из квартиры этажом ниже. Он часто торчит в подъезде возле мусоропровода. Там у них пепельница и вечно дым коромыслом. Соседи молчат, побаиваясь старшого — упоротый гопник, который будто застрял в лихих девяностых. Младшенький же полная противоположность: я его прозвал Мышонком — серенький, тихий, вечно ходит один. А не так давно он выкрасил волосы в фиолетовый и теперь больше похож на Мальвину. Тоже подался в какие-то эмо, что ли? Вроде эта мода уже прошла. Сегодня Мышонок сидит на лесенках, уткнувшись носом в колени не у пепельницы, а на пролёт выше. Сперва просто прохожу мимо, но что-то заставляет вернуться. Ребёнок ещё почти… Замечаю на пальцах и коленях кровь и поднимаюсь. Он, пряча лицо, зажимает рукой кровоточащий нос и мычит, что в порядке. Выношу ему салфетки и лёд. Мышонок говорит по лицу ему старший брат засадил, а родителей дома нет до утра. Братец его полная противоположность, гопник на районе с золотыми печатками, видимо, пытался предостеречь мальца от использования косметики — сегодня у Мышонка ещё накрашены глаза — сейчас тушь размазана на пол-лица. Предлагаю вызвать полицию — отказывается, но соглашается зайти и умыться. Стою в коридоре, наблюдая, как он умывается в ванной, пытаюсь выяснить, есть ли ему куда пойти, кому позвонить. Он только мычит и мотает головой. Фиг знает, что с ним делать? А он, выключив воду, разворачивается со странной улыбкой, вскидывает подбородок и заявляет: — Я гей. — А я Антон, — ухмыляюсь, неприятно ёжась от такого знакомства. — Миша, — чуток сникает он. — Так лучше, — улыбаюсь. Умытый и поникший он опять похож на мышонка, хоть и с фиолетовыми волосами. Мишка — Мышка. Я помню жуткое ощущение, когда понимаешь, что ты урод, извращенец, не подходишь этому миру и вокруг никого, кто мог бы тебя понять. Но малевать лицо и плевать подобные откровения в лицо первому встречному мне в голову не приходило. Впрочем тогда у меня всегда был Игорь, которому всё как два пальца обоссать. Мышонок делает шажок навстречу и замирает в старнной напряжённой, изломанной позе, скользит по мне взглядом, будто ощупывая, медленно поднимает глаза и останавливается на губах, облизывая свои. Соображаю, что нахожусь в квартире с несовершеннолетним. Я свои связи не афиширую, но вокруг полно чрезмерно внимательных благодетелей, на домашнее насилие они внимания не обратят — это дела семейные, а вот подросток в квартире гея это событие. В последнее время слышал несколько печальных историй, когда парни получали реальные сроки по обвинениям в действиях сексуального характера в отношении несовершеннолетних только из-за фантазий бдительных соседей. Поднимаю ладони, пячусь к двери и открываю её. Мышонок выходит из ванной, смотрит в подъезд, потом на меня с вызывающей ухмылкой: — Я знаю, чем ты занимаешься. Ну ещё не легче… — А твои родители знают, чем ты занимаешься в интернете? Контент восемнадцать плюс детям смотреть не положено. — Ощущаю себя старым брюзгой, но больше ссыклом. — Да им срать. И мне почти восемнадцать. — Он оседает, взгляд становится умоляющим. — Я никому не скажу. Встаю на порог и поднимаю ладони: — Почти — это без пары лет? Слушай, мне не нужны проблемы. Ты не можешь тут находится. — Мне семнадцать! — У него в глазах полное отчаяние. Он резко дёргается и мне становится страшно, что сиганёт в окно, но паренёк вылетает из квартиры, а я ощущаю себя ничтожеством. Закрываю дверь и сползаю по стене на пол. Что ж этот мир не для таких, как он… мне пришлось это понять намного раньше, чем ему. Добравшись до постели, падаю мордой в подушку и вырубаюсь в одежде. Просыпаюсь от хрипловато-умоляющего голоса Кобэйна «Rape me, my friend» — доносится из кармана пиджака одетого вчера на свадьбу. Нафига я опять воткнул этот трэк на номер Игоря? Хочется спрятать телефон под подушку и не слышать. Нет, слышать голос Игоря хочется и неимоверно, судорожно жму зелёную клавишу. — То-о-ох? Спишь ещё, что ли? Мурлыкающие низкие нотки сразу рисуют в голове очертания насыщенных губ и взгляд тёмных глаз из под длинных, густых угольно-чёрных, но мягких ресниц. Я помню в деталях всю его мимику и воображение легко накладывает её на повзрослевшее лицо. Игорь смотрит вбок, сильнее растягивая один уголок рта, напрягает другой, чуть выпячивая нижнюю губу, потом взмахом ресниц переводит взгляд прямо в упор. — У нас сегодня квартирник будет. Может, придёшь? Спросонья соображаю не очень. Не знаю, что значит квартирник, но меня очевидно приглашают в гости на каку-то тусу. На свадьбе я ощущал себя мягко говоря не в своей тарелке, а тут… к тому же у меня сегодня семинар, но я не могу упустить шанс встретиться… Смотрю на время — двенадцатый час. Почему Игорь позвонил только сегодня? Сомневался приглашать ли меня и решился в последний момент? Или просто только сейчас вспомнил о моём существовании? Так или иначе, вряд ли я смогу незаметно влиться в его компанию. Я за пределами гей-сообщества уже давно ни с кем общаюсь. Может и не стоит пятнать его образ. Сомневаюсь, что байкеры шибко толерантные ребята. Слыша моё замешательство, он уточняет: — Народ с четырёх будет подтягиваться. В шесть начнут играть. Ну и там как пойдёт. Завтра же выходной. — Выходной? — переспрашиваю, вообще-то завтра понедельник. — Ага, день какого-то там единства сегодня, — хмыкает Игорь. — Так что приходи единятся. — У меня семинар до шести… — Ну успеешь ещё. Не много пропустишь. То-о-ох… — опять выдыхает так до боли знакомо, что я зажмуриваюсь и едва ли тоже могу сделать вдох. Снова вспоминаю черноглазого пацана, которому море по колено, который ни перед чем не остановится. Он был выше, сильнее, смелее и уж точно развязней, но всё равно смотрел на меня, как на старшего, и вечно добивал этим своим умоляюще-выжидающим «То-о-ох», которое кажется заменяло нам тонну «бессмысленных» слов. — Ладно. — Ла-адно, — явно улыбается, передразнивая, как я тяну «а». — Значит, увидимся. — Увидимся. — Угу. Ну, пока. — Пока. И не вешает трубку. Закрываю глаза, и губы бессильно растягиваются в улыбке. Знаю, он улыбается тоже, чуть поджимая верхнюю губу и выпячивая пухлую нижнюю. Вспоминаются наши разговоры во время каникул, которые он проводил в деревне. Мы так же вот вечно прощались по полчаса. Чёрт, это было по-настоящему. Было! Но сейчас просто смешно. И приятно. Радостно. Волнующе. — Я приду, — шепчу, не в силах больше выносить эту сладкую пытку. Сбросив вызов, зарываюсь опять лицом в подушку. Чё-о-орт… Что вообще значит квартирник? В чём мне идти? Он сказал кто-то там будет играть… Набираю Ромку, он же золотой мальчик, в теме. Выпаливаю: — Он меня пригласил на квартирник… — Так не ходи, — перебивает сердитый голос, и я будто только сейчас просыпаюсь. Это ушлёпок прав… Я затягиваю на шее петлю. Мне станет хуже. — Я хотел спросить, что это вообще… — Ну типа домашний концерт. Песни поют да бухают. Давай я приеду. С силой сжимаю веки. Так было бы лучше всего. Для меня, для Игоря, для всех. Но я не могу… Выдавливаю: — Не надо. — Как знаешь. — Что мне надеть? — У тебя остались те кружевные трусы с открытым доступом? — Ром. Я серьёзно. Я на таких мероприятиях сроду не был. Хочу почувствовать себя нормальным человеком. — Да обычная тусня… Ты что, вообще из дома не выходишь? — Выхожу… — Обычно оденься. — Он громко вздыхает в трубку. — Как в магазин ходишь. — Угу. — Сжимаю трубку, закусывая губу. — Так приехать? Может с тобой сходить? — Смеётся. — Спасибо, не надо. Ладно, давай, пока. — До завтра, котёночек. — Он сбрасывает вызов. Мне надо сверстать альбом, но мы ни о чём не договаривались на завтра. Ромка думает, я приеду к нему разбитый, чтобы он меня отымел и реабилитировал. И наверняка так и будет… На семинаре не удаётся толком сосредоточиться, а тут ещё звонят в дверь. Вспомнив про Мышонка нехило напрягаюсь. Фиг его знает. В глазок вообще никого не видно и перед глазами всплывает образ его брата. Вот уж с кем не хотелось бы связываться. Ещё с минуту вглядываюсь, раздумывая, что надо менять квартиру. Но в подъезде никого не видать. Может, дети балуются? Всё же решаюсь открыть дверь и вижу на коврике коробку дорогих конфет и открытку с разведёнными мостами. Явно от Мышонока. Внутри на одной стороне крупно написано «Прости», дальше помельче очень старательно выведено «Я идиот. Я не должен был так себя вести. Не хотел тебя обидеть или напугать, просто был не в себе, прости. Я не умею общаться с людьми. Всегда порю чушь. Я бы никогда не позволил себе так с тобой обращаться…» Дальше почерк становится корявым, сходу не разобрать. Выхожу в подъезд, зову его. Наверняка ведь притаился где-то. Заглядываю на его этаж и потом этажом выше своего — тишина. Вот трусишка. Реально мышонок. Возвращаюсь к себе. Пытаюсь дочитать послание, очевидно, что пареньку фигово. Последние строки съезжают на разворот, и это уже каракули неврастеника, будто, у парня под конец тряслись руки. И это похоже на признание в любви. Удаётся разобрать: «заботился бы», «не изменял никогда» — похоже, Мышонка впечатлил наш последний ролик с Вано, в котором я застукал его с другим и заявил, что между нами всё кончено. Вот почему детям нельзя смотреть порно. Но Мишке не десять лет, должен понимать, что это не реальность, да? Ощущение мерзкое. Как большой мальчик, я должен поговорить, объяснить. Он совсем один, ещё и братец… Мой брат в детстве тоже был тем ещё говнюком, но винить его сложно. Ему, как старшему, порой доставалось втройне: и за меня, и за сестру, и он срывался на мне за каждую мелочь. Помнится, Игорь пару раз на полном серьёзе порывался Лёху прикончить, когда видел на мне синяки. Но именно Лёха оказался моей опорой, не отвернулся, даже когда я его кинул, свалив сюда. Мать же отказалась даже разговаривать по телефону, а сестра всегда в любых ситуациях была не её стороне. Хоть с одним ребёнком матери повезло — выдала её замуж, как хотела, больше от сестры ничего и не требовалось. И хрен с ними. Детей только жалко. Верчу в руках открытку, потом засовываю под стопку бумаг. Я не хочу в это ввязываться. Я Мышонку не брат, а он дрочит на моё порно. Снова мелькает мысль поменять квартиру… Всё же досматриваю семинар, потом собираюсь к Игорю. Беру с собой коробку подкинутых конфет и фотик — не зеркалку, а обычный — он поменьше, но есть за что спрятаться. Игорь открывает с такой улыбкой… чуть поджатый уголок и блеск в глазах. Он так смотрел, когда я приходил к нему, уже зная зачем. И сейчас тоже всё вполне очевидно и он явно всё понимает, только у него в квартире жена и толпа народу. Люди сидят в большой комнате прямо на полу, откуда вынесли всю мебель. У одной стены типа сцена и длинноволосый парень бренчит на гитаре. Туса похожа на байкерскую, только народ будто помладше, в основном наши ровесники. Нескольких парней я видел на свадьбе, но большинство незнакомые. Игорь указывает мне на сбережённое место на мягком матрасе. Лиза рядом в компании жгучей брюнетки — под стать Игорю, прямо есть что-то общее. Яркая девица, артистичная и такая же миниатюрная, как его жена. Она была на свадьбе подружкой невесты, а сейчас явно обсуждает меня и, разглядывая в упор, активно жестикулирует. Похоже, она возмущена моим появлением. Тоже в курсе семейной истории? Я не стыжусь, того, что гей, но обычно стараюсь не афишировать. А это уже перебор… Когда подходим к Лизе, брюнетка глядя на меня в упор заявляет: — Нет, это просто преступление против человечества! — Она переводит возмущённый взгляд на Игоря: — Тебя только за то, что портишь демографию страны, расстрелять надо. Вроде звучит шутливо, но между ними ощущается явная неприязнь, и от этого ещё дискомфортней. Если не считать общественный транспорт, я в компании девушек не был со школьной скамьи, и сейчас чувствую себя почти также как породистый пёс на выставке, которому нельзя бегать по кустам за мячиком, а пялятся девки теперь ещё откровенней и придирчивей, так и хочется повесить на лоб табличку «брак». Лиза одёргивает подругу, и та переключается на принесённые мной конфеты и, решив, что их надо сберечь, утаскивает на кухню. Игорь садится рядом со мной и подталкивает плечом: — Не обращай внимание. Она всегда такая. Погоняло: Пиковая дама. Хуже Лизкиной матери. Та как уехала, Катюха у нас почти поселилась. И этот кипишь, — Игорь делает ленивый оборот пальцем. — её рук дело. Сам почти никого тут не знаю. Я отчего-то улыбаюсь. Это всё ещё он… И вокруг настоящая жизнь: обычная, нормальная, житейские дрязги, семья, лучшая подруга жены… это всё так пронзительно… правильно, что у меня чуть ли не слёзы наворачиваются. То ли от умиления, то ли от понимания, насколько я тут лишний. После бутылки пива уже не так сильно хочется оплакать свою судьбу, и я даже чуток расслабляюсь. Сам не замечаю, как это случилось, но рассказываю Лизе, которая полулежит на груди Игоря, что мне нравится фотография за возможность остановить мгновение, рассмотреть тщательно, вжиться. Игорь явно очень хотел, чтобы мы общались, и теперь расслабленно улыбается, а Лиза, глядя на меня, хлопает мутно-зелёными глазами и комкает пальчиками его чёрную футболку, оголяя светлую полоску живота над ремнём. Я, привалившись к стене, касаюсь Игоря плечом и бездумно делаю несколько кадров… Лизкиных пальчиков… и дорожки его волос убегающей под пояс брюк, под выпуклость. Одёргиваю себя. Но фотка… что-то в ней есть такое. К этому времени люди из комнаты расползаются, а основная компания напивается до того состояния, когда гейские тусы переходят в «тихую стадию», как я это называю — народ перестаёт трепаться и начинает лизаться, но ещё никто не стонет. Одна традиционная парочка и тут сосётся в углу, но все остальные держат руки при себе, а языками только чешут, продолжая надираться. У музыкантов языки уже заплетаются, кто-то включает музыку и начинаются пляски. Предчувствую, что тут вместо оргии будет дебош. Не знаю, что хуже. — Погнали на кухню. Я бы кофе выпил. — Игорь, проводит рукой по Лизиной голове, аккуратно отодвигая волосы. — Запрёмся там, посидим спокойно. Она кивает и поднимается. А мне снова хочется кусать локти. Он, блин, идеальный. Он должен быть мой…