despair

Шото слабо стонал. Больно, больно настолько, что хочется умереть. «Как жаль, что у тебя не получится» - сквозь тяжесть головы до него доносился насмешливый голос. «Обречённый. Проклятый. » «Убей то, что тебя держит. Возненавидь каждого, чтобы жить. Плати за жизнь кровью. Или болью.» Шото почувствовал, как кто-то мягко поглаживает его по голове, открыть слипшиеся веки было сложно, но и не важно. Ведь мимолётные прикосновения дарили приятное облегчение, словно желанный вздох утопающего, которого чудом вытянули из бездны океана. Он купался в нежности, которую дарили чьи-то касания, ощущая, как каждая ноющая клетка его тела успокаивается. «Плати за выбор. А пока ступай. ». Сознание меркло, отпуская его в желанное «ничто».

***

Бакуго не спалось. Он раздражённо ворочался на постели, готовый взорваться от напряжения что подчинило каждый мускул его тела. А непонятная тревога поднимала его на самый верх амфитеатра, где быстро проносились сцены, разыгранных вероятностей. Кацуки видел лица близких людей, корчащихся в мучениях. Их маленькие беззащитные тела сжимал огромный кулак, на котором пестрели алые брызги их крови. Перекошенное лицо Всемогущего, стоящего на коленях, пока снисходительно презрительная улыбка врага обесчестивала каждый его порыв бороться. Кацуки видел родителей с ужасными ожогами, пытающихся спастись от неистовой силы огня, что излучали его собственные руки. Он видел копну бело-красных волос, скрывающих безмятежность смерти на холодном лице, до нелепости перекрученное тело, кричащих людей и потерянного мужчину, забравшегося в машину, словно в бункер от злых лиц, готовых его растерзать. И вдруг по-настоящему испугался. Что-то в этой картине было до нельзя реалистичным, отличительным от всех предыдущих, созданных его фантазией. Что-то, что он будто уже видел, далекое воспоминание, которое неожиданно обрушивается в самый неподходящий момент. Бакуго недоуменно вскочил на кровати и сосредоточенно пытался нагнать ускользающий образ. Тодороки. Это точно был он, лежащий на асфальте, как сломанная игрушка. Даже вся мразь смерти не изуродовала его, напротив, словно запечатлела в себе всю призрачность красоты. Кацуки зло откинул одеяло. Он покорил себя, что недостаточно вымотался, раз подобная чушь лезет в голову. Быстро оделся, решив пробежаться, чтобы окончательно добить свое уставшее тело. Но слабая паника гуляла по гулко стучащему сердцу. Кацуки порывисто вышел из комнаты в слабо освещенный холл общежития. Вкладывая в каждый свой шаг чрезмерно наигранную агрессию, он немного успокаивался. Тихо, лишь где-то еле слышные смех и шёпот доказывали, что Кацуки не единственный, кто ещё не спит. Коридор показался бесконечно долгим, но наконец он вышел на лестничный пролет. Кацуки готов был спуститься, но проклиная себя за собственную тупость, всё-таки поднялся на этаж выше. Просто, чтобы удостовериться, что с ублюдком все в порядке. Просто так. Остановившись перед закрытой дверь, Кацуки помешкал. А потом назло своей растерянности постучал. Ожидаемое ничего. Ублюдок всегда был из тех, кто любит поспать, но паника все равно еле слышно пискнула внутри. Кацуки постучал ещё. Ничего. Вламываться в чужую комнату не хотелось. Скорее не хотелось объясняться. Бакуго и себе толком ничего объяснить не мог, от того гнев становился ещё сильнее. Незнание всегда равно беззащитности. А она то, что Кацуки ненавидел больше всего. Но внутри ныло от почти что иррационального беспокойства, что до невыносимости навязчиво. Единственный способ избавиться от него это сделать глупость, которую оно так безоговорочно требует. И Кацуки прощает себе эту слабость, открывая дверь. Он видит спящего Тодороки, и внутри все ликует, паника утихает. Порываясь в тот час уйти, Бакуго зачем-то останавливается, повинуясь слабому искушению. Смотрит на расслабленное лицо, освещаемое бледным светом луны, на оголенную грудь, медленно вздымающуюся от неслышных вздохов, и в ужасе закрывает дверь. Почти перелетая ступеньки, он убегает от своего собственного стыда. Эту слабость он простить себе не сможет.

***

Трупы были аккуратно посажены на деревянные стулья, на окоченевших лицах застыли гримасы ужаса. Камелия поморщилась. Запах паленого мяса и привкус крови, который ощущался при каждом вздохе, нервировали рассудок. Она поборола рвотный позыв, сжимая кулаки. Первичный осмотр никто не отменял, и нависшие над ней хмурые лица детективов осуждающе подторапливали ее. — Додумался же кто-то отправить сюда девушку. Уже скучаю по ворчливому Ямота. — сплюнул один, доставая сигарету. — Какой дивный новый мир, а гребанные формальности, как всегда на нашей шее, как и все дерьмо. — Не бушуй, Барт — второй легонько тронул того за плечо, но тот только дернулся, скидывая руку напарника, которая неуклюже повисла в пространстве. Камелия склонилась над женщиной, хотя это было только отдаленно похоже на нее. Какое-то зверское надругательство над самой сутью человека, девушка покачала головой, сдерживая слезы. Ей нередко приходилось участвовать в вылазках и оказывать помощь пострадавшим при нападении злодеев, и она могла бы привыкнуть к боли и крови, к сломанным костям и разорванным тканям, но к такому зверскому убиению не смогла бы никогда. Стеклянные глаза женщины наблюдали за ней, словно с укором, и девушка опустила ее веки. — Что ты там копаешься? — Барт подошёл к ней, грубо одернув. — Перестань сентиментальничать — его голос смягчился.- Просто осмотри их и все. Камелия даже не обернулась. Кожа женщины сильно обгорела, но самой страшной была челюсть, черная плоть отошла от костей, обнажая ряд зубов. Вспоротый живот оголял кишки, часть которых повисла над полом. Камелия выбежала из бетонного склада, выворачивая содержимое желудка под перешептывания детективов. — Я ее даже понимаю, кто вообще способен на такое? — проговорил безымянный, кутаясь в плащ. — Черт возьми — Барт сплюнул. — Поскорее бы закончить с этим. А насчёт способен не способен, это только по телеку, героические подвиги, сполоснутые цензурой. Дерьма хватает. Девушка закрыла глаза, выдыхая. Кое-как собравшись, она вернулась в затхлый склад, на входе которого стояли детективы. Второй с пониманием кивнул ей головой, Барт проводил ее мрачным взглядом. Камелия прошла дальше, будто непрошеная гостья на это пиршество смерти. Некогда живые мужчины и женщины теперь приветствовали ее своим вечным молчанием. Раскросманная обгоревшая плоть была словно извращённым произведением искусства, все это казалось какой-то выставкой, на которую им по несчастью удалось выбить билет. Усилием воли она осмотрела каждого, отмечая про себе с каким садистским удовольствием были сделаны раны, в беспамятстве Камелия подписала протокол, безучастно заполняя графы. Время смерти между 10- 12 полуночи. Наличие колотых ран — кривая галочка. Оружие, которым были нанесены раны — серп или коса. Наличие других травм — ожоги 4- ой степени. Признаки, относящиеся к предполагаемому убийце — левша. — У нас явные проблемы, ещё психа убийцы нам не хватает. — Буркнул Барт. — В городе и так неспокойно. Ты слышал? Она сказала, черт возьми, что некоторые раны были нанесены после очевидной смерти.

***

Вернувшись в больницу, не до конца отошедшее от пробравшего ее ужаса, Камелия наткнулась на необычную суету. Девушка чуть не оглохла от грома пульсирующих сердцебиений, отдающихся болью в ее собственной голове. Она слышала, как громко движется кровь по телам, с каким шумом они вдыхают воздух, так же громко выпуская его обратно. На пороге ее почти сразу подхватил Мэтт. — Ну, как съездила? В прочем, пока неважно, тем более я и так вижу, что хреново. — Он быстро тянул ее по бесконечно длинному коридору, который был сам, словно живой, кишащий людьми. Он проглатывал их, словно огромная гусеница. Многим толпящимся в пасти, суждено было упасть на самое дно пищевода, в мрачное отделение морга. Дивный, новый мир, вспомнились слова Барта девушке, а смерть так и не победил. — Эй, ты вообще меня слушаешь? — Парнишка помахал руками перед ее лицом. — Куда ты меня тащишь? — Обессиленно проговорила она, пытаясь сосредоточиться на контроле своей причуды. Всё-таки контакт с мертвыми имел свои существенные плюсы для нее. Камелия поморщилась, ужасаясь от себя самой. — У нас новый пациент, и с ним просто чертовски огромные проблемы. — Мэтт мастерски лавировал среди забитого напрочь коридора больницы. — Сын Старателя, знаешь его? Камелия напрягла мозги, перед глазами вспыхнула картина Спортивного Фестиваля, который крутился по всем телеканалам страны. — Ну и? Что такое? — Его срочно госпитализировали прямо с академии. Над ним уже успели постоять лучшие врачи и. — И что и? — не выдержала Камелия. — И ничего. Никто не знает, что с ним. Знают только, точнее знаю только, что боль, которую он испытывает за пределами допустимой для человека. Без понятия, как он ещё жив. — Мэтт круто завернул ее на лестничный пролет. — Осталась только ты. Сенсей уже разговаривает с его отцом. — Стоп, подожди что? — Камелия резко остановилась. — Что слышала. Проведи осмотр и введи его в состояние комы, это пока единственный доступный способ как-то купировать его боль. Камелия замолчала в собственном удивлении, едва поспевая за бежавшем парнем. — Его готовят для перевода в отделение для тяжело больных. Черт знает, как мы будем решать эту проблему. Все показатели в норме — Мэтт бегло тараторил, поворачиваясь к отстающей запыхавшейся девушке. — Сенсей на взводе, не говоря уже про Старателя. Наконец они остановились возле палаты. Мэтт показал на дверь, желая удачи и скрываясь в лабиринте лиц и коридоров. Девушка отчего-то не решалась войти. Какое-то нехорошее предчувствие свалилось на нее, как перед входом в тот самый склад трупов. А пугающая таинственность окутала пространство, делая его нереальным. Разговоры и вся суета больницы отдалились от нее. Уши словно бы заложило, но рука ответственно легла на ручку, открывая дверь. Почему ей показалось, что она идёт навстречу своей смерти? В отделении для тяжело больных было прохладно. Отовсюду раздавались тихие стоны, хруст костей, пищание аппаратов, плач, полные отчаяния шептки, лицемерные увещевания. Тодороки принесли обед. Овощи небрежно валялись на белой тарелке, он бездумно разглядывал их, наслаждаясь тишиной своего разума. Все эти звуки, будто успокаивали его. Шото никогда не любил больницы, но сейчас, за неделю пребывания здесь, он чувствовал себя хорошо, словно в поездке, выброшенный ненадолго из своей жизни, он упивался своей ролью наблюдателя. Шото не ощущал боли и радовался, как ребенок. Он не мог припомнить, когда ему ещё было настолько хорошо. Все было так просто. Капельница журчала под боком, вливая в его вены огромную дозу обезболивающего. Скоро он поправится. Дверь плавно открылась, Тодороки спокойно взглянул на вошедшую темноволосую девушку. Та как-то напряжённо подошла к нему, при этом сохраняя дистанцию. — Как вы себя чувствуете? — спросила она. Шото показалось, что она чем-то напугана. — Все хорошо — слова давались с трудом. — Тут всегда так шумно? Девушка кинула на него непонятый взгляд. Это палата с гребанной шумоизоляцией. — Я не против, наоборот чувствую себя не так одиноко — Шото улыбнулся. — Долго мне ещё здесь лежать? — Мне нужно провести некоторые обследования — она подошла к нему, игнорируя его вопрос. С каким-то выражением брезгливости она взяла его за руку, вдруг роняя ее, словно ошпарившись. — Сейчас мы снизим уровень обезболивающего на два пункта — продиктовала девушка, нервно нажимая на кнопку аппарата. — Опишите свои ощущения. — Я чувствую себя хорошо.-Шото посмотрел на девушку. Та словно почувствовав его взгляд, поежилась. — Сейчас мы снизим уровень обезболивающего ещё на два пункта. Опишите свои ощущения. — Я по-прежнему, чувствую себя хорошо. Может, вы мне объясните, что со мной? Тот доктор сказал, что… — Сейчас мы отключим передачу обезболивающего в вашу кровь — девушка грубо перебила его, зажмуриваясь. — Опишите свои ощущения. — Я чувствую себя хорошо — растерянно выдавил Шото, не понимая ее реакции. — Пока оставим все так. — девушка поспешно вылетела из палаты. — Ты не понимаешь, Мэтт. То, что я почувствовала там, это ужасно- задыхаясь от слез, тараторила Камелия. — Он… Он будто мертвый. — Ками ты просто перенервничала. Не надо было тебе ехать на тот гребанный склад. — Мэтт налил ей воды. — Да ты не понимаешь! — крикнула девушка. Все остальные врачи в комнате отдыха обернулись на них. — Ками, просто успокойся. — Мэтт подал ей стакан, дрожащими руками она поднесла его к губам. — Там сама смерть — прошептала девушка, уставившись в стену. — Я вижу саму смерть в его глазах.»