Возвышай свои слова

2/3.        — Господин, ваш завтрак.       Я киваю головой, подавляя усмешку, пока наблюдаю за тем, как дворецкий Сону опускает на стол рядом со мной поднос. Сону сказал мне звать этого альфу просто Джеем, и, на самом-то деле, Джей вполне мог бы работать моделью: его тёмно-каштановые волосы приятно сочетались с его острыми чертами лица смуглого цвета и глубокими карими глазами.       Джей услужливо оставляет передо мной завтрак с долей смешанных эмоций, являющих собой контраст отчуждённости и неприязни на его красивом лице, из-за чего меня порой начинают атаковать приступы безудержного смеха. Джей яростно краснеет каждый раз, когда видит меня на пороге особняка Сону, и упорно доказывает, что мы с его господином — не пара: не пара потому, что я очернил честь и репутацию Сону, когда отобрал одежду у его тупого гостя, да и я, к тому же, не являлся представителем высшего общества.       «Рики может получить статус аристократа, если сделает мне предложение и я выйду за него замуж, — Сону мягко хихикнул, а его пальчики прочёсывали мои спутавшиеся от длительного нахождения в горизонтальном положении волосы, посылая будоражащие мурашки по всему телу.       Мы лежали в одной из нескольких гостиных, на узорчатом светло-фиолетовом мягком диване с изгибающимися ножками. Сону читал роман «Джейн Эйр», — говорил, его любимая книга — мягко перелистывая страницы с глухим шелестом, пока я, разместившись меж его молочных ног, обхватывал его за талию, устроив голову на мягкой груди, как на подушке. Уткнувшись носом между его грудей, взглядом я наблюдал за раздражённым Джеем, который пипидастром смахивал пыль с блестящих спинок кресел.       Лишь заслышав заявление Сону, Джей фыркнул, сдув тёмную чёлку со лба:        — Ну да, обязательно.       Его на месте Сону, как он сам говорил, не прельщала бы перспектива выйти за двадцатилетнего мальчишку. Он хаял и ругался на меня, не стесняясь меня самого, а меня это только забавляло. Я понимал его эмоции, так что не старался возражать даже в силу своей скептичности, но язык всё равно высунул и средний палец показал, когда Джей, надувшись, с раздражением покинул комнату, напоследок бросив, что я — тупой нахальный мальчишка.        — Очень воспитанно, — Сону мягко закатил глаза, едва заметно, и потянулся к моей руке, чтобы убрать мой вытянутый средний палец, зажав книгу в другой ладони. Я цокнул языком, и из моих уст донеслось тихое: «П-ф-ф…»        — Он постоянно придирается ко мне. Я понимаю, он служит тебе уже давно и может дать тебе совет и так далее и так далее, но ему не должно быть дела до твоей личной жизни.       Казалось, Сону хотел уже было что-то возразить, но вопреки моим ожиданиям только мягко улыбнулся. — Не обращай на него внимание, — он прикрыл глаза, снисходительно качая головой, после чего потянулся, чтобы отложить книгу на низенький столик, на котором стояла прозрачная пузатенькая ваза с пышным букетом пионов цвета нюдовой розы. — Джей едва ли не вреднее тебя. Дай ему время, он привыкнет.       Тонкие и изящные белоснежные руки Сону потянулись к моим волосам, чтобы, зарывшись во взъерошенные тёмные локоны, перебирать их. Теперь он нашёл себе более интересное занятие — лаская моё лицо, Сону улыбался мне, а я млел, обмирая внутри, от его тёплых нежных ладоней. Сону состоял из успокаивающей грации, изящества и гладкой элегантности; он был тем самым, кого я в недалёком детстве представлял в мыслях и видел во снах, но не думал, что такие существуют на самом деле — как и большинство окружающих меня людей.       Прикосновения его ладошек, мягко отдающих бархатными кремами для рук, немного завели и взбудоражили меня, поэтому я, игриво отстранившись, прикусил губу, наблюдая за удивлением, исказившим красивое личико омеги, когда сполз ниже. Грубо задрав его просвечивающую лёгкую кружевную блузку, я облизнул губы; мои руки быстро потянулись к застёжке его шёлкового лифчика без чашечек, чтобы расстегнуть его и приспустить.       Прикрыв глаза, я коснулся губами его груди, сжав вторую левой, и Сону, ощутив тепло моих губ на своём соске, запальчиво выдохнул: его руки вцепились в мои волосы, а я, усмехнувшись, лизнул языком твердеющий бутон.       Мне хотелось раздеть его, чему Сону не сопротивлялся — он не в силах сопротивляться мне.»       Я взглянул на поднос: на деревянной поверхности, огороженной бортиками, стояла чашка чая с молоком, а на блюдце с каёмочкой с изображениями фиолетовых цветов были разложены дольки клубники — моей любимой ягоды — в белом шоколаде. Завтрак очень лёгкий, больше похож на символическую прикуску к чаю, но мне и не нужно было много.       Ветерок в саду мускусный и мягкий, а трава сухая, играющая сочными зелёными оттенками от лучей яркого солнца, пронзающего резвящиеся на земле пурпурные тени. Сад на заднем дворе резиденции Сону живописен, а его многочисленные растения, распускающиеся нежными бутонами цветков, настолько же экстравагантны, как и он сам. Его атмосфера напоминает эстетику французских провинций или художественного стиля «рококо», очаровательного в своей помпезности.       На самом деле, в саду много местных достопримечательностей: прогуливаясь по дорожкам, выглядывая из-за свисающих ветвей невысоких деревьев, можно было наткнуться на беседку из светло-коричневого мрамора или, ступая дальше, обнаружить павильон, окружённый белыми розами, внутри которого располагается античная статуя. А может быть, все ваши дороги могли вести к фонтану сквозь скопления пастельных и алых роз и белоснежных пионов: гипсовый фонтан не был высоким, но мило увенчивался фигурой ангелка, выглядывающей сверху.       Прихлёбывая чай из изящной чашечки, с усмешкой я наблюдаю за присевшим неподалёку от меня, перед розами, Сону. Его молочная кожа резко контрастирует с пышными алыми цветами, которые тянут свои бутоны к его хорошенькому нежному лицу.        — Тебе не кажется, что они начинают вянуть? — с заданным вопросом он разворачивается ко мне. Хмыкнув озадаченно, я пожимаю плечами.        — Я читал, что в садах они растут от восьми до пятнадцати лет.        — Это в идеальных условиях, — авторитетно заявляет мне Сону. С тревогой он перебирает яркие бутоны своими нежными руками. — Они здесь уже четыре года и почти отцвели половину своего срока, если мы говорим об этом. Мне кажется, у них начинают подвядать кончики лепестков.        — Ну тогда и оставь, — с тихим хрустом я откусываю часть от одной дольки клубники и мычу от наслаждения, когда во рту тает тонкий ломающийся слой шоколада. — Ты всё равно не сможешь ничего сделать.       Сону очаровательно дует свои пухлые щёки. — Это тебе ничего не интересно, циничный гадёныш, а я хочу их спасти, пока есть возможность!        — Пока у меня есть возможность находиться здесь, для меня ты будешь оставаться самой прекрасной розой в этом саду.       Сону, кажется, мои речи совсем не впечатляют: фыркнув, омега демонстративно закатывает глаза, прежде чем вернуться к тонким касаниям к лепесткам.       Сону любит природу, словно частичку своей собственной души; он шлёпает меня по рукам, когда я хочу прикоснуться к цветам сада, которые для него наиболее ценны и хранят какие-либо слишком уж личные воспоминания. За недолгое время, проведённое нами вместе, он полностью доверился мне, но так и не раскрыл передо мной то, что заложено в этих воспоминаниях.        — Кстати, знаешь что? — я делаю вид, будто бы сейчас расскажу ему невероятно секретную тайну. Конечно, Сону на это не ведётся, однако я вижу, как боковым зрением он шныряет по моей фигуре. — Если бы я не был, как ты выражаешься, циничен, ты был бы уже между моих ног, а твой рот — возле моего члена.       Сону возмущённо визжит, всплеснув руками, на что я, не выдержав, откидываю голову назад и разражаюсь громким хохотом — выглядит это весьма и весьма забавно. — Ниши, ты совсем идиот?!        — Ты голый и уязвимый передо мной, чего ты от меня хочешь? Я всего лишь человек.        — Сучёныш.       Сону выделяет это слово, цедя его сквозь сжатые зубы, проговаривая почти одними губами, на что я усмехаюсь и по-хозяйски обхаживаю его фигуру взглядом. Омега обнажён по пояс, и всё, что прикрывает его тело — белая кружевная юбка с прозрачной подкладкой, которую Сону подобрал, чтобы она не волочилась по земле. Я с жадностью смотрю на его выступающую грудь первого размера, бледно-розовые бусины сосков, и с восхищением думаю о том, как сильно мне хочется нарисовать его обнажённую фигуру. Я уже давно не брался за карандаш, но в моём скетчбуке всё-таки осталось пару свободных листов.       Сону выпрямляется. Под моим взглядом он отряхивает свою длинную юбку, прозрачная подкладка которой достаёт до середины лодыжки, и семенит ко мне, ступая по траве своими маленькими ногами. Я отставляю полупустую чашечку на поднос, когда омега без предупреждения опускается ко мне на колени.        — Через неделю ещё одно мероприятие, — дуется он, пока я непроизвольно обмякаю в кресле, успокоенный его ароматом магнолии. — Не хочу.        — Так ты же сам организовываешь его, моя королева, — моя рука проводит вдоль по его спине, и я хмыкаю, наслаждаясь мягкостью его кожи, когда он вздрагивает. Сону вздыхает:        — Да, но на этом настоял Габриэль.        — Уильямс? — Сону убедительно кивает. — А что, — я подтягиваюсь и, протянув руки, оборачиваю его тонкую талию. Прижимая хрупкую фигуру к себе под милое аханье, сорвавшееся с алых губ Сону, я кладу подбородок на его плечо. — Неужели желанный всеми альфа хочет таки довести тебя до пика совершенства в качестве омеги-товара? К вынашиванию потомства?       Сону не может сдержать смех, когда я чувствую, как его подбородок упирается в мою макушку. — К сожалению для тебя, — он насмешливо вздыхает. — Мне тут сказали, что это из-за моих чарующих карих глаз и фарфоровой кожи. Образ совершенства плодородия.        — Он же?        — Нет, не Габриэль, а тот, что был до него. Если ты когда-нибудь видел самого наглого альфу на Земле, то это тот, который нашёл нашу встречу идеальной причиной для того, чтобы залезть мне в штаны.       Я усмехаюсь. Притираясь подбородком ближе к его великолепной гладкой коже, я улыбаюсь, когда моя большая и шершавая рука нащупывает под собой холмик, и я стискиваю его грудь. Сону рвано выдыхает: хватая ртом воздух, он сжимает мою ладонь своей маленькой рукой. Его светлая кожа покрывается карамельным оттенком в солнечных лучах.        — Я думал, что самый наглый альфа на Земле в твоих глазах — это я, — я шепчу ему на ухо, обдавая своим тёплым дыханием. Сону жмурится; он приоткрывает губы, поддаваясь моим ласкам, и приподнимается на мне. Его бёдра вздымаются, дрожа.        — Сейчас ты упорно доказываешь это, — выдыхает он еле слышно. — Но ты мне нравишься. Но я боюсь, что ты бросишь меня, — он откидывается назад, уместив голову на моём широком плече. — Наиграешься так же, как все они. Знаешь, иногда мне говорят, что я очень умён, но я и сам в это не верю, когда понимаю, что ты можешь взять меня в любом углу моего дома, и я не буду сопротивляться.        — Пока ещё не бросил, — тихо возражаю я, тихонько лаская и сминая его груди. Сону мягко хмыкает.        — Полтора месяца — это не… Ах! — я нажимаю чуть сильнее, ущипнув бутон его правого соска. — Это не много.        — Но это всё же что-то.       В ответ мне Сону тяжело дышит. Я с удивлением приподнимаю брови, когда он с силой вырывается из моей хватки, но только для того, чтобы обернуться ко мне. Завертевшись на моих коленях, омега принимает более удобную позу; я украдкой изучаю его припухшую, покрасневшую из-за стимуляции моих ладоней грудь, когда Сону, обняв меня за шею одной рукой, второй тянется к блюдцу. Он ярко улыбается, и в его руке оказывается половинка бледно-розовой клубнички в белом шоколаде, которую я ещё не успел съесть.        — Малыш, скажи «а-а», — он тянет игриво, хитренько щуря свои острые лисьи глаза, а я принципиально сжимаю губы и, делая вид, что меня сейчас стошнит, отворачиваюсь: мне не нравится, когда он акцентирует внимание на возрасте таким образом; хотя, когда я увлекаюсь, с подачи моих уст он становится мамочкой. — Ниши, ну давай! Съешь клубничку. Ты же любишь клубнику.        — Ты мне ещё начни петь «Смотри, летит самолёт с облепихой!» — пискляво парирую я дразнящим тоном, тряхнув волосами, на что Сону заливается звонким мелодичным смехом. — Не обращайся со мной, как с маленьким ребёнком.       Сону улыбается, и его глазки принимают форму полумесяцев. — Прости, ничего не могу с собой поделать. Ты совершенно неотразим, но когда я вспоминаю, что тебе двадцать, у меня появляется дикое желание кормить тебя. Так ты съешь клубнику?       Он тычет ягодой в мои сомкнутые губы, и я, сдавшись, открываю рот, чтобы он накормил меня. Его тонкие недлинные пальцы, которым кольца из белого золота придавали изысканности, а движения — утончённости, слегка пачкаются в чуть подтаявшем шоколаде, и я, особо не задумываясь, прихватываю мягкие подушечки губами. Яблочки щёк Сону тут же розовеют, и румянец начинает стремительно перебираться на его бледную шею, когда мой язык касается его пальцев.       Он наблюдает за тем, как я жую, с такой любовью, будто в меня весь мир запрятан. Его вторая рука цепляется за мою шею, и он обнимает меня, поджимая ноги и съёжившись на моих коленях, как свернувшийся в клубок котёнок. Хмыкнув, я окольцовываю ладонями его талию, и он трепетно прижимается ко мне. Тело Сону такое хрупкое в моих руках, и мне чертовски страшно разбить его, даже не осознавая этого. Я знаю — он нашёл во мне спасение, как и я нашёл в нём что-то большее, чем просто образ совершенства плодородия.       Его сад — это наш островок, место личного уединения, куда не проберутся камеры, остановленные живой изгородью, обвитой вокруг толстого тёмного забора со шпилями. Я смотрю на него снизу вверх. Его улыбка искрится теплотой, когда омега мило склоняет голову вбок, играя с моими тёмными прядями волос. Глубокие глаза Сону порой скрываются за взлетающими вверх хорошенькими ресницами, и его губы размыкаются с тихим чмоком, алые и пухлые, немного сухие из-за того, что в этот день на них ещё не побывали мои губы. Конечно, я намерен это исправить.

⊹──⊱✠⊰──⊹

       — Ну-ка, давай ещё разок.       Сону терпелив к моим капризам, когда мы пытаемся вместе учить французский. Я считаю его благословением — в конце концов, я сам напросился к нему на «репетиторство»: Сону очень красиво говорил по-французски, и каждый раз, когда он отпускал фразочки на непонятном мне языке или вставлял их в будничные диалоги, я очаровывался им всё больше и больше. Французский придавал утончённость Сону, безусловно. А вот мне — вряд ли.       Собравшись с силами, я поджимаю губы и выдыхаю едва слышно, чтобы Сону не уловил то, как смешно я пытаюсь собраться с силами перед самым обыкновенным французским текстом, который, как видно, меня опережает.        — Мадам Дюбуа а энвиэ…        — Онви, Ниши! — тут же поправляет меня Сону со слабой улыбкой. — Ты не на английском читаешь, заруби себе на носу. Онви.        — …Хорошо, онви, — вздыхаю я. Мне и правда сложно сосредоточиться, особенно когда Сону так близко ко мне. Мы сидим за резным письменным столом, на широкой светлой столешнице которого аккуратно разложены многочисленные книги омеги с оригинальными французскими текстами без перевода, в его комнате, а также различными учебными пособиями.       «Для чайников вроде тебя», — сказал мне Сону в одно из наших незапланированных занятий и засмеялся. На самом деле, для меня это было оскорбительно, ведь я понимал, что он мне льстит: мой уровень — это скорее для прожжённых самоваров. И, тем не менее, я был благодарен ему.       Я был благодарен ему, когда Сону усмехался, показывая своё превосходство надо мной, и отпускал небрежным тоном: Dis-moi merci. «Скажи мне спасибо», — подсказал мне однажды Джей, шепнув на ухо. Мне нравилось наблюдать за тем, как Сону, задыхаясь от стонов наслаждения подо мной, цепляется за мои широкие плечи своими маленькими пальцами и задушенно выстанывает мольбы на французском — о, он казался ещё элегантнее и милее.        — …Хей, Ниши, о чём ты думаешь?       Кажется, моя задумчивость вызвала у Сону беспокойство, поэтому я даже не заметил, как тёплые ладони коснулись острой линии моей челюсти; Сону с тревогой заглядывает мне в глаза, поджав свои хорошенькие губки, на что я оглаживаю его руку, окольцовывая хрупкое запястье, чтобы успокоить.        — Всё хорошо, прости, королева, — Сону качает головой, как бы намекая на то, что я придурок, и с моих уст срывается слабый смешок. — Я задумался. Давай продолжим, — и я с уверенностью налегаю на предоставленный мне почти забытый Богом текст. — Онви дё фэр кэлькю шуз це ви-кенд.        — Сё ви-кенд, — знающе поправляет меня Сону. И, ладно, возможно, я немного переоценил свои силы.        — Да почему сё? Почему там ц?        — Потому что это французский, — с нажимом весело пытается достучаться до раздражённого меня Сону. — А во французском есть определённые правила, когда «с» меняется на «ц». Ты думал, будет так легко?        — Да хуй нахуй через в рот, — ругаюсь я, прежде чем резко отодвинуть свой стул. — Заебался я с этим французским, что ни слово — то правило.        — Но во многом всё гораздо проще, чем ты думаешь! — восклицает Сону мне вдогонку, рассмеявшись своим звонким смехом, когда я, почти дуясь, с раздражением шагаю к своему рюкзаку, который оставил на стуле возле туалетного столика, чтобы выудить оттуда свой скетчбук и по своему обыкновению бездумно листать, рассеянно наблюдая за Сону, который мягко читает вслух страницы французских книг, краем глаза.        — Даже если так, — фырчу я злобно. — Это на самом деле не моё. Не буду тебя доёбывать, просто читай.       Сону мягко вздыхает, снисходительно качая головой. Возможно, ему немного надоело терпеть такие мои выпады, и иногда мне становится стыдно за его уставший вид, но, может быть, это во благо.       Может быть.       Я заваливаюсь на диванчик в нескольких шагах от стола, сжимая в руках твёрдый переплёт альбома. Одна моя нога свисает с предмета мебели, а другая оказывается закинута на мягкий диван и согнута в колене, чтобы было удобнее.        — Позже мне сказали, разумеется, что часть этих писем, возможно, сфабрикована человеком, чье воображение определенно питалось фантастическими выдумками…       Медовый голос Сону раздаётся едва слышно в тишине комнаты. Недавно он начал читать новую книгу — «Призрак оперы», которая, естественно, имелась у него в оригинале. Я не понимал смысла того, что проговаривает Сону вслух, оттого и восхищался им; конечно, я тоже мог в какой-то степени гордиться собой на таком поприще, ведь я смог выучить корейский и говорить на нём свободно всего за четыре года, и, тем не менее, перед омегой я умалял свои старания.       Бездумно я пролистываю плотные светло-коричневые страницы своего скетчбука, и они падают друг на друга одна за другой с тихим шелестом. Перед моими глазами мелькают обнажённые тела омег, которые я зарисовывал всего лишь набросками, платя деньги самым разным людям, чтобы они позировали мне без одежды. Моя учительница в художественной школе хвалила меня, а она ведь всегда славилась среди нас своей строгостью.       Мой взгляд падает на фигуру Сону, освещённую лишь мягким оранжевым сиянием ночника. Его белая, идеально выглаженная блузка с кружевным воротником отливает золотистым, а самые обыкновенные тёмные брюки не скрывают очертания так любимых мною ног, и, называйте меня фетишистом, но я так сильно люблю его сочные тёмные волосы, такие блестящие и пушистые, которые очаровательно спадают на его глаза, и ему приходится поправлять их изящными аристократичными движениями.        — Я хочу нарисовать тебя голым, — выпаливаю я, даже сам не осознавая того, что говорю.       Мгновение — и голос Сону больше не разбавляет повисшую в воздухе тишину. Не отводя взгляд, я вполне смело и, собрав всю волю в кулак, наблюдаю за тем, как дуются сомкнутые озадаченно пухлые губы.       Сону закрывает книгу с глухим стуком и поднимается со стула, чтобы подойти ко мне. Я немного отодвигаюсь, чтобы омега сел рядом со мной; как только он аккуратно приземляется на краешек дивана, сложив руки на коленях, меня окутывает его невероятный цветочный аромат, смешанный с оливковыми нотками его геля для душа и персиковым запахом парфюма.       Сону заглядывает через моё плечо, и я позволяю ему это. Его глаза искрятся любопытством, глубокие и тёмные, почти звёздами горящие, когда я перевожу взгляд на него, а после, поняв, чего он всё-таки хочет, начинаю медленно листать скетчбук.       В неловкой тишине Сону смотрит на обнажённые тела с интересом, а после его глаза, явно уловившие что-то, за что можно зацепиться, распахиваются чуть шире. — У тебя был роман с этой девушкой?        — Что?.. — я, не сразу уловив суть вопроса, встряхнув волосами, переспрашиваю рассеянно, на что Сону хмыкает:        — На нескольких страницах одна и та же девушка. Кто она? У тебя когда-то был роман с ней?        — А, это, — я приподнимаю брови. Мою голову начинают одолевать воспоминания из недалёкого прошлого, которые, несмотря на мою идеальную память, почти уже улетучились из неё. — Не с ней… с её руками. У неё были очень красивые руки, и она всегда носила на них по нескольку колец, прямо как ты.        — La belle, — легко соглашается Сону, протянув руку через моё плечо и едва касаясь кончиками пальцев набросков, сделанных мелками сангины. — У неё и правда очень красивые руки.        — Влечение к внешности, — просто поясняю я, коротко пожав плечами. — Не любовь, не такая уж и давняя. Где-то… Около года прошло с того момента, как мы с ней прервали общение?        — И ты… — уверенно начавший было омега осекается. — Жалеешь?       Кажется, ему действительно страшно услышать положительный ответ, ведь Сону, как бы странно это ни звучало, действительно успел влюбиться в меня. Что же касается меня… Ну, мы никогда не говорили о чувствах так, знаете, тет-а-тет. Пока я считал это симпатией, но какая-то часть меня эгоистично вдалбливала в мою голову мысль о том, что мне нужно думать гораздо обширнее. Так оно и было.        — Нет, — отвечаю я просто и без запинки. — Потому что теперь у меня есть ты, и я правда хочу нарисовать тебя во всех позах. В одежде и-        — Без неё? — подсказывает Сону, дополняя предложение за меня. Его тонкая рука тянется, чтобы пригладить мои выбивающиеся чуть отросшие волосы; я хотел подстричься, но однажды Сону небрежно бросил, что я нравлюсь ему с такой причёской, и на меня это оказало неумолимое воздействие.       Я гляжу в его суженные глаза-щёлочки, играющие искорками веселья; его тёплые ладошки поглаживают мои плечи. — …Да. Хочу нарисовать тебя в твоём шёлковом нижнем белье, — я откладываю альбом в сторону, ближе к своим ногам, чтобы приподняться и столкнуться нос к носу с ойкнувшим Сону, удивлённым моим внезапным выпадом. — Ты в нём такой красивый.        — Ты извращенец, Нишимура, — хмыкнув, Сону касается маленькими губами кончика моего носа, на что прикрываю глаза, коротко и почти мимолётно клюнув его в губы.        — Да, возможно. Но ты ни разу не возразил.        — Oui, — выдыхает Сону одними губами. — Потому что мне это нравится.       Я улыбаюсь, а на душе до странного тепло.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Его тонюсенькую талию обрамляет жемчужный пояс, нижняя из двух частей которого касается оборки шёлкового белья. Тонкий пояс трусиков почти не прикрывает гладкие ослепительные бёдра, на правом из которых заботливо завязана в бант молочная лента — завязана мной. Он растерянно поправляет резинку бюстгальтера, чашечки которого располагаются почти крест-накрест, тем самым дразняще прикрывая грудь практически полностью, и из-за нервного движения его кадыка жемчужный чокер на шее подрагивает.        — Что… Мне нужно делать? — робко спрашивает Сону.       Удивительно, но самый богатый и желанный омега страны никогда в своей жизни не позировал для художников; Сону похихикал с выражения моего лица, когда я услышал этот факт, слетевший с его уст, но я действительно был удивлён. «С такой королевы, как ты, грех не писать картин», — и в этом выражались мои истинные эмоции, но, кажется, не все вокруг настолько разборчивы, поэтому я стану первым, кто вкусит этот плод.       Сону немного смущался, хоть я и видел его не то что в белье — обнажённым, и не единожды. Закинув ногу на ногу, чтобы было удобнее, я сжимаю карандаш в руке сильнее. Мне действительно сложно справляться со статусом того, кто владеет его невинностью. — Ложись на диван, в позу… Помнишь картину «Спящая Венера»? Я тебе показывал. Так я смогу увидеть твоё тело полностью.       Сону взволнованно кивает со всей ответственностью, прежде чем последовать моему указанию. Его тело опускается на диван, а рука в прозрачной перчатке до локтя в мелкую сетку мягко лежит под головой. Рассыпающиеся по моему телу мурашки можно заметить, кажется, даже с дальнего расстояния, когда я нервно сглатываю, пытаясь собраться с силами. Тот факт, что Сону красив, довольно… Очевиден.       Сону совершенен.       Без построения тела я начинаю зарисовывать его изгибы. Карандаш почти дрожит в моей руке, с шелестом скользя по бумаге, пока я нервно кусаю губы, стараясь не подавать вида того, как мой член дёрнулся в брюках оттого, насколько сильно мне хочется взять омегу прямо сейчас.       Наверное, из-за моего уж слишком сосредоточенного лица и нагнетающей мягкую атмосферу комнаты, окутанной вечерними сумерками, тишины Сону не выдерживает и тихонько, как котёнок, прыскает от смеха: его лицо искажается в улыбке, пухленькие губки кривятся, и я фырчу с ноткой строгости:        — Не улыбайся.       Сону смущённо улыбается, после чего старается придать своему лицу серьёзное выражение. — Прости, Ниши.       С течением времени он начинает немного ёрзать — конечно, быть натурщиком дело нелёгкое и для него непривычное, так даже лёжа тело может затекать. Но я почти закончил: последние штрихи карандашом, выводящие его алые губы, намазанные ярким красным, как розы в его саду, глянцевым тинтом, и я прошу его поменять позу. А Сону, кажется, только этого и ждал, но как только тело омеги с энтузиазмом подпрыгивает на диване, он почти тут же теряется и уставляется на меня в очаровательной растерянности.        — Ты можешь немного… Раздвинуть ноги? — я терзаю зубами нижнюю губу, почти прокусывая её до крови, стараясь придать голосу как можно больше уверенности. — И опустить их. Раздвинь колени, — Сону, покусывая губу подобно мне и почти отзеркаливая мой жест, спускает ноги с дивана. Он раздвигает колени, как я и прошу, упираясь носками в пол. — Опусти левую руку, — я почти приказываю. Он слушается, касаясь внутренней стороны своего бедра тканью перчатки. Перстень на его среднем пальце поблёскивает в приглушённом сиянии шикарной хрустальной люстры, переливающейся огоньками. — Спусти лямку с правого плеча.        — Тебе нужно, чтобы я оголил правую грудь? — с трепетом спрашивает Сону. Его голос почти дрожит, и я киваю, слегка неуверенно.        — Ты можешь немного прикрыться рукой.       Сону насмешливо улыбается, опуская веки. — Легче мне не станет.       Жемчужная цепочка под широким чокером на его шее лежит прямо на его ярёмной впадине, отбрасывая тень на острые молочные ключицы. Сону дёргает худым плечом — лямка шёлкового бюстгальтера спадает с него, и омега, подцепив пальцем одну из мягких половинок, обнажает свою правую грудь и розовеющий, чуть припухший бледный бутон соска. Белая кожа просвечивает сквозь его пальцы, увенчанные средней длины бежевым маникюром с тёмным френчем, и моё тело едва заметно содрогается. Я млею внутри, изнывая от желания, но держу себя в руках.       Я растираю пальцами мягкий карандаш, создавая переливающиеся мягкими волнами складки на блестящем шёлке. Я вкладываю в этот грёбаный набросок, кажется, больше силы, чем можно было предположить.        — Сними лифчик, — слова срываются с моих губ резко и непроизвольно, когда я, увлечённый, вовсю чиркаю карандашом по листу скетчбука.       Сону вздрагивает от неожиданности моей просьбы, но не отвечает; он следует моему приказу, отнимая на мгновение руку от бедра, чтобы потянуться к каёмке бюстгальтера и стянуть его с себя одним лёгким, всё ещё изящным движением, отложив на подлокотник дивана.       Его маленькая грудь падает в воздухе. Чёрт возьми! Мои ноги подрагивают от того, что мой член уже давно налился кровью, но я закусываю губу так, что ощущаю на языке весьма однозначный солоноватый привкус крови. Я хочу разрисовать его тело на холсте множеством материалов и красок, изгибы его женственной фигуры сводят меня с ума: его полные бёдра разъезжаются в стороны, нижняя часть шёлкового белья задирается, а жемчуг, сливающийся с молочной кожей, сияет серебристым светом. Я люблю его тело больше, чем все тела, которые я рисовал, вместе взятые, я хочу наброситься на него и сожрать, я хочу…       Его невинные глаза, блестящие, как у хрупкой фарфоровой куколки, смущённо уставляются на мои руки, которые чертят набросок его фигуристого тела. Сону немного ёрзает на месте, а флюиды его духов с цветочно-восточным минеральным ароматом сладко кружат голову. …       Мне повезло, что одна моя нога, закинутая на другую, и лежащий на ней скетчбук сделали своё дело, не дав Сону лицезреть бурную реакцию моего организма на его изгибы. Когда мне удалось немного успокоиться, я показывал ему рисунки, а Сону в накинутом на торс лёгком халатике, обняв меня за шею сзади, выглядывал из-за моего затылка, с улыбкой восхищаясь собственной изображённой мною фигурой.       Вы, наверное, хотите знать, переспали ли мы? Ха! Я держался чертовски хорошо.