Бабочки не мстят

      Джэджун сдвинул одеяло, которое уже казалось удушающим, со своего лица. Глубоко вздохнул и открыл глаза, поморгал, улучшая обзор. Головная боль немного отступила после принятия лекарств, даже постоянная качка комнаты приостановилась, успокаивая за этим и тошноту. В ушах, правда, до сих пор неприятно звенело, но это было лучше, чем тягостная тишина. Было ощущение, что по телу проскакало стадо слонов, трубя при этом панический набат.               Джэджун осторожно протянул руку к горящей ране на голове, но прикосновения были болезненными даже через бинты, похоже, что там всё вспухло и стало в разы чувствительнее. Ужасное самочувствие. Невозможно было просто лежать, а вставать и что-то делать сил не было.              Уже несколько раз на памяти Джэджун засыпал и просыпался, а может, просто терял сознание. На данный момент он не мог себе доказать, что проснулся и перед глазами явь, слишком кошмарной она казалась.              Впервые за всё время, что провёл в этой комнате, Джэджун осмотрелся. В общем-то, ничего интересного и не увидел: простая комната, без излишеств в интерьере, без ярких или гнетущих красок. Из мебели: кровать, какой-то простенький комод, кресло ротанговое в углу, шкаф встроен в стену, небольшая люстра под потолком. Даже не похоже, что это — имущество Мина, тот ведь любил шикануть. А здесь… Даже этот комод, в котором нет ничего привлекательного, простая коробка, с самыми простыми дешёвыми ручками на ящиках, без рисунков и вензелей. Да Мин ни за что не согласился бы поставить это в свой особняк, даже в туалетную комнату. Но всё это мало волновало Джэджуна, минимализм — в его стиле. И уж, если умирать, так эта комната подходила для прощальной. Главное, что здесь не было камер. Этот факт даже вызывал чувство, что он спрятался в квартире, как раньше. Закрылся на ключ, оставляя за дверью всю дурацкую жизнь.               На невысоком столике рядом с зашторенным окном была приготовлена еда и накрыта небольшим махровым полотенцем. На металлическом подносе стояла глубокая чашка с крышкой, от которой раздавался еле ощутимый аромат снеди. Несмотря на тошноту, есть всё-таки захотелось, хотя бы немного, просто чтоб почувствовать, что желудок Джэджун не выплюнул случайно во время рвоты. Мельком в каком-то страшном бреду до этого он замечал, что в комнате суетилась горничная, та, что была в бархатной комнате. Хотя это может и привиделось в таком-то состоянии. Сколько он тут уже находился? Час? День? Неделю? Сколько людей перебывало в этой комнате, пока он спал?              Джэджун поднялся, а точнее, сполз с кровати. Попытался встать, отчего опять началось головокружение и ноги подкашивались. Пришлось опуститься на колени и таким образом добираться до столика. Неудобно — колени болезненно ныли от твёрдого пола, а давление давило на рану. Но поесть всё равно хотелось, так же как и в туалет сходить.              И сбежать отсюда.              Не дожидаться же пока снова пришлют горничную с клизмой. Джэджун был рад в некоторой степени, что на этот раз его держали не на привязи, хоть его свобода передвижения всё равно была ограничена. Дрожащими руками откинув полотенце и открыв крышку над чашкой, он почувствовал настолько аппетитный аромат тёплого ещё фасолевого суп-пюре, что кишки скрутились от возмущения, словно вспомнили, что их так давно не кормили. И в это же время горло спёрла тошнота от этого возмущения. Рядом с чашкой лежала рисовая пышная лепёшка, и Джэджун голодно откусил её, тут же пуская слюну на божественный вкус во рту. Прикрыв глаза, он с удовольствием и тщательностью пережёвывал кусочек, и уже потянулся к ложке. Но, брезгливо посмотрев на свои руки, всё-таки решил в первую очередь навестить уборную.              Помыться в душе с раной на голове — было бы опасно, да и сил просто-напросто не хватило бы. Поэтому, после справления нужды, он помыл только шею, лицо и руки. Холодная вода дала немного облегчения, и чувство чистоты вновь подняло настроение на одну ступень. Посмотрев на себя в зеркало, Джэджун лишь тяжело вздохнул. Небрежно, как бы нехотя, попытался прибрать торчащие из-под повязки волосы, но это не спасло его от вида перемолотого в нескольких жерновах листа. Со стороны раны на лице растянулась синюшность, полные губы потеряли свой цвет, под глазами вычертились мешки. Ужасно. Единственная надежда, что в таком виде он не приглянется Мину для любовных утех. Сейчас действительно не для кого было наряжаться и следить за собой. Не для чего. Может, стань он Мину противным, тот его брезгливо выбросит на улицу. Почему, несмотря на измену, на предательство, на открытое признание, что ненавидит его, хозяин продолжал цепляться за него? Месть такая?              Ходить удавалось очень тяжело, ослабленные ноги дрожали под его весом, Джэджун передвигался чуть сгорбившись, так как опасался, что в любой момент может упасть, и держал руки наготове. Возвращаясь к окну, он вдруг заметил то пальто, которое надел ещё в особняке. Мысль дошла не сразу, как будто опасалась свалиться ударом на больную голову, но Джэджун всё-таки вспомнил, что в кармане ещё оставался нож. Вряд ли он там до сих пор ждал, скорее всего, всё уже обшарили, но Ким с просыпающейся надеждой потянулся к одежде. Вялыми, замирающими от усталости движениями он выискивает в крупных складках толстой ткани карманы.              «Неужели Пак настолько тупой, что даже не догадался проверить наличие других опасных предметов у меня?» — подумал Джэджун, извлекая из кармана заветный нож.              На бледном лице растянулась вымученная улыбка. Джэджун продвинул бегунок, вытаскивая лезвие, повторил это ещё несколько раз, давая пальцам привыкнуть к этому действию. Когда-нибудь этот нож поможет ему сбежать, поможет избавиться от плена и мучений. Теперь нужно было придумать, куда его спрятать. На кровать? Опасно, здесь могут легко обнаружить при перезастелении, да и при проверке. В ванную? Можно в бачок унитаза, туда просто так не полезет никто. А может, прямо сейчас напасть на охранника и сбежать? Так ведь никакого здоровья на побег не хватит.              Джэджун заглянул за шторы: вечерние холодные сумерки окружали дом, как и куча деревьев, а за ними и высокий забор. Куда бежать на ночь глядя? Всё-таки он спрятал нож в бачок, оставляя план побега на более подходящее время, но при этом зарекается, что больше не будет ждать так долго, как в прошлый раз. Добьётся здоровья и свалит. Куда? Да всё равно, лишь бы подальше от этого изверга, туда, где он сможет забыть все эти года, сможет забыть всех этих людей, всё забыть, чтобы не мучиться.              Пока суетился с ножом, силы действительно уже закончились, даже дышать можно было только по принуждению, как будто его одолел приступ астмы, поэтому он опять укладывается на кровать, пытаясь остановить головокружение и тошноту. Заимев в запасе примитивное оружие, Ким начинает продумывать план. Что он сможет сделать? Сможет убить охранника? Совсем не обязательно убивать, можно только ранить. В ногу, например, чтобы не смог догнать. А что потом? Здесь по-любому имеется какой-нибудь транспорт, забрать ключи да угнать. Да уж, гонщик он тот ещё. Джэджун вспомнил свой бестолковый план, по которому он должен был на машине протаранить все ворота и стены, и как в боевике, уехать в закат. Уехал… Даже непонятно, спасли его охранники от этой дури или помешали смертельному побегу. Вот и в этот раз: надеяться на подходящий момент не стоит, нужно сначала всё разнюхать, разузнать, где машина и ключи от неё, куда потом ехать, и есть ли в доме ещё люди. Сейчас Джэджун не видел никого, но подозревал, что за дверями его охраняют. Дойти и проверить? Позже, когда сил будет побольше.              Через час таких размышлений Джэджун опять поднялся. Голод всё-таки победил и потянул его руки к столику. В комнате потемнело, поэтому пришлось ещё добираться до выключателя, да несколько минут привыкать зрением к яркому свету. Супчик за это время, конечно же, остыл, но продолжал приятно пахнуть, обещая этим непередаваемое наслаждение. Ким не был избалованным в еде, мог есть даже самую нищенскую или деликатесно извращённую пищу, поэтому сейчас, когда голод раздражал так сильно, этот суп казался ему божественным творением. Джэджун успел хлебнуть только пару ложек бульона, как в комнату вошла горничная с пижамой в руках. Он не ошибся, это опять была та женщина, что мыла его в особняке.              — Господин, вы уже проснулись? Проголодались? Давайте я вам свежий ужин принесу, что вы это холодное едите? — не получая никаких ответов, она протянула руки к чашке. Но Джэджун, сжав пальцы на чашке, загнанной лисой на неё посмотрел, умоляя оставить. — Ложитесь в кровать. Вам предписан постельный режим. А я сейчас принесу куриную лапшу, покушаете прямо в постели, я вам помогу. Она гораздо приятнее этого остывшего супа. А вы пока можете переодеться, но если станет тяжело, просто дождитесь меня.              Ким нехотя, но послушно отдал чашку, ещё провожая взглядом аппетитную жижу. Спорить было совершенно ни к чему, стонать, что хочет так есть, что готов и холодное и испорченное жрать, тоже ни к чему, а требовать, чтобы от него отстали — бесполезно. К тому же видно, что женщина от всей души желает ему только добра. Не было в её взгляде и голосе ни презрения, ни брезгливости, лишь та забота, которую на данное время некому было дарить, кроме Кима. Она мать, пусть и не его, но всё же имеет опыт в том, как ухаживать за кем-то, а потому знает, что делает, и стоит ей покориться. И Джэджун слушается. Так же покорно укладывается в кровать, а служанка заботливо его укрывает одеялом и после уходит, сменив ещё яркий свет на ночник.              Закинутые две ложки супа приятной оболочкой размазались по рту, пищеводу и желудку. Но этого было так мало, что Джэджун уже злиться начал, что у него забрали вкуснятину. Ведь сейчас казалось, что этот вкус холодного супа, который ещё оставался на языке, был вершиной блаженства.              Но горничная оказалась права: свежий ужин, который она принесла, был намного вкуснее, возможно, от того, что был гораздо теплее и ароматнее. Женщина помогла Киму осторожно, не сильно тревожа повреждённую кожу на спине, устроить подушки за его телом, чтобы он мог есть сидя, а потом поставила маленький столик прямо над его бёдрами. Если честно, у Джэджуна впервые был ужин в постели, это казалось поначалу свинской затеей, но, если всё делать аккуратно и не спешить — очень даже уютно. Конечно, от сидячего положения голова так же кружилась, но тут хотя бы не было риска, что рухнешь на пол.              Поужинал Джэджун с превеликим удовольствием, хотя всю порцию осилить всё-таки не смог. Ещё ему скормили таблетки и выпоили травяной успокаивающий чай. Когда горничная убрала столик, а Джэджун решил поудобнее улечься для сна, в комнату вошёл какой-то качок, с нагловатой рожей и откровенно хамским взглядом.              — Ну, кто тут у нас на сей раз? — с усмешкой громко проговорил он, рассматривая Джэджуна и подходя ближе к кровати. — Мне сказали, что тебя хорошо приложили по голове? Ну, это не смертельно, как я погляжу. Хорошо осмотришься в кровати, красавчик.              Горничная с поклоном отошла в сторонку, не поясняя, что господин не говорит. Джэджун в самом деле так и не смог ничего сказать после того, как очнулся от обморока. Он пытался, но было как-то тяжеловато, и он всегда выбирал молчание. Как будто что-то надломилось в голосовых связках. Он помнил, что перед речью нужно было вздохнуть, пробовал, даже рот приоткрывал, но дальше мозг замирал и ждал указаний, а их не было. Весь алгоритм действий исчез из закромов памяти. Женщина не сразу, но поняла это по его жестам, по хватанию за горло и отчаянному шипению.              Хотелось сейчас осадить дерзкого охранника за такое поведение, но горло словно стянуло резиновым кольцом, поэтому Ким просто поджал губы и одарил мужлана гневным взглядом. Да и не в том положении он находился, чтобы что-то требовать.              — Ух ты, какой сердитый, — засмеялся охранник, заценив обращённый на него взгляд. — И такой тихий. Не хочешь со мной разговаривать? Брезгуешь, красавчик? Ну конечно, вы же, богатенькие любимчики, соизволите разговаривать только с денежными мешками. — Он подошёл к самому изголовью кровати и сверху наблюдал за Кимом, почёсывая аккуратную небольшую бородку. — Чем ты так не угодил Мину, что он забросил тебя сюда? Разругались? Последний любовничек, побывавший здесь, неосмотрительно начал гулять от Мина, — он опять рассмеялся, видимо, вспомнив какой-то случай. — Да уж, тот парниша хорошо отсасывал. Жаль, так и задохнулся от члена в глотке. Вот ведь ирония… А ты что умеешь делать хорошо? — Он потянулся рукой к лицу Джэджуна, но тут же получил серьёзный удар. — Хах, дерзкий, что ли? Ну ничего, здесь и когти и зубы обламывают таким, как ты.              Джэджун кое-как сохранял спокойствие, но внутри уже кипело всё. Он помнил слова Пака об устраиваемых вечеринках с жертвами, но ещё он осознавал, что пока Мин не отдавал его на расправу, хоть и отправил сюда. Иначе бы и лечить не стал, и служанку не приставил, и сам не сидел тут с ним. Неприятный облизывающий сканер теребил по натянутым нервам, заставляя бешено дёргаться неровным пульсом.              — Чего ты молчишь, как рыба? Язык проглотил? Ладно, зазнайка, позже с тобой разберёмся, когда приказ охранять тебя снимут. — Охранник отошёл к двери. — Пока можешь отдыхать и набираться сил. Они тебе понадобятся.              Когда он вышел из комнаты, Джэджун попытался что-то сругаться в его сторону, но опять слова застряли, как будто тело забыло, как использовать мышцы, чтобы произносить звуки. Он действительно забыл, как это делать, словно упирался в какую-то стену и не видел выхода. Но мысленно всё-таки насобирал тираду мата в адрес очередного уёбка, хотя спокойствию это не сильно способствовало. Ведь хотелось выплюнуть это всё прямо в лицо, хотелось поставить на место, хотелось просто заставить извиняться.              — Какой омерзительный тип, — тихо проговорила горничная, помогая Джэджуну разложить подушки. — Этот койот совсем не знает границ. Не понимаю, почему хозяин держит его в штате. Ну и подонок. — Не понятно было, то ли она сама с собой это бурчала, то ли Джэджуну объясняла. — Как таких вообще земля носит?..              Джэджуна сильно напряг этот тип. Раньше он не видел его в охране, возможно, именно потому, что такого цербера вообще лучше держать подальше от людей. Он был похож на озлобленного пса, который так и рвался, натягивая цепь, чтобы броситься на добычу и разорвать её. И какого чёрта его сейчас приставили к Джэджуну?              Остаток вечера Ким промаялся с неприятными мыслями, обдумывая своё положение и состояние, но в конце концов заснул. Сон был болезненным и беспокойным, так как тело, несмотря на принятые лекарства, нудило в ранах, не давая возможности расслабиться как следовало бы. Под одеялом было жарко, воздух казался душным, плотным, насыщенным каким-то гнетущим феромоном. А окно в комнате было неоткрываемым.              Проснулся в темноте ночи, расслышав рядом какую-то подозрительную возню и сопливые охи. Сразу же пробила неприятная паника и сердце рухнуло в пятки. Спросонья ещё непонятно было, правдивые ли это ощущения чужого присутствия, но адреналин уже выскочил, заставляя тело напрячься. Джэджун осторожно обернулся в сторону звуков.               Одеяло резко скинули с него, крепкие руки ловко развернули его на живот, и сразу же тяжёлое тело вдавило его в матрац. Джэджун задёргался в попытках выбраться из-под пресса, но руки скрутили за спину. Он начал рычать, дрыгать ногами, пытаясь лягнуть напавшего. Тот продолжал сосредоточенно сопеть, что-то шептать и блокировать все выпады Кима. Потихоньку в этой борьбе ему стянули пижамные штаны, и он почувствовал ягодицами смазанный стояк насильника. Изо всех сил попытавшись закричать, выдал лишь непонятный то ли вой, то ли стон, и его лицо тут же уткнули в подушку, затыкая рот. Руки отпустили, но, видимо, для того, чтобы раскрыть его зад для вторжения. Джэджун слепо хватался за одежду насильника, отталкивал, щипался, впивался ногтями. Дышать в подушку становилось всё тяжелее, а когда сфинктер прорвал таран члена, то и вовсе дыхание замерло. Короткими толчками пенис забивался всё глубже, обжигая своим трением чувствительные стеночки. Джэджун изловчился и протянул руку между телами, дотянулся до обнаженного низа живота насильника и изо всех сил впился и расцарапал кожу. Тихое «блять» прозвучало над самым ухом, за руки снова схватили и заломили, а фрикции стали ещё более агрессивными.              Если бы Джэджун не был привычен к насилию Мина, то, наверное, сошёл бы с ума за это время. Методичное разрывание ануса действовало как мигание лампочки на эпилептиков: мозг клинило, мышцы сводило судорогой, какое-либо понятие что происходит исчезло. Насильник действовал быстро, громко пыхтя в затылок Джэджуна, словно торопился куда-то, но Ким так и не дождался конца, отключившись от удушения,              Когда сознание вернулось, никого, кроме него, уже не было в комнате, стояла такая умиротворяющая тишина, что на миг Джэджун свалил всё на кошмар. Но, пошевелившись, понял, что это был вовсе не сон. Больной голый зад, слипшийся от вытекшей спермы, сигнальным огнём оповещал о недавнем вторжении. Больше двигаться не хотелось, но и лежать в чьих-то испражнениях — тоже.              Тело словно приходилось собирать по кусочкам: сначала подтянул немного одну ногу, потом вторую, за ними последовали и руки, голову оторвал от подушки в последнюю очередь. Как и предполагал Ким, тут же усилилась мигрень, подступила тошнота, даже в полной темноте сознание кружилось. На ощупь, прокряхтев весь путь, Джэджун добрался до ванной, придерживая стянутые штаны. Яркий свет ослепил и добавил головной боли, глаза зажмурились и пришлось даже задержать дыхание. Но всё равно не хватило сил сдержаться от рвоты, и весь приятный, тёплый ужин рванул в унитаз. Это немного снизило тяжесть внутри, но сейчас тело дрожало, как в лихорадке.              Помылся так себе, тяп ляп, лишь бы не липло, ведь тело уже готово было рухнуть на пол в рвении отдохнуть. Проверил, что крови не было сзади — и то хорошо. Повезло, что член насильника был не таким уж и большим, всё-таки почти насухую влез.              Кто это был? На ум приходила только одна личность, мерзопакостная и отвратительная в своей жестокости. Только этот имел бы наглость нарушить приказ Мина, такой же мудила, как его сотоварищ Пак. Но до конца Ким тоже не был уверен, так как этот гадюшник был наполнен ненормальными. Всё пространство около Мина было заполнено отморозками. Не удивительно, ведь и сам он был последним ублюдком. Убийца и насильник. Он ведь обычный преступник, которому давно уже судьба в тюрьме гнить. Так же как и его подчиненным.               Кто стоял за дверью комнаты сейчас? Не этот ли насильник? Удовлетворил свою блажь и спокойно дежурил дальше. А что, если ещё раз вернётся? Джэджун впервые пожалел о той своей охране, что хвостом ходила за ним раньше. Как бы они его не бесили, все-таки ни разу его и пальцем не трогали, даже не смели дерзить. Да, они следили за ним, но всё же при этом являлись хоть мало-мальской защитой от чужих посягательств. А сейчас что? Никто его не защитит. Более того, помимо Мина, сами охранники делают с ним, что хотят, несмотря на приказы.              Джэджун посмотрел на своё мёртвенно-бледное отражение в зеркале. С отвращением скривился, провёл пальцами по намечающейся щетине, расползшейся по лицу серым налётом.              «В кого я уже превратился? Кем стал в конце концов? Это глупое ожидание более подходящего случая уже затянулось на вечность. Где тот хвост удачи, за который нужно ухватиться? Неужели упустил? Есть ли ещё смысл в побеге? Кем я буду там, на призрачной свободе?»              Мысли добрели до воспоминаний о матери. Он обещал ей беречь себя и выжить, вернуться к ней, чтобы они могли спокойно зажить. Но уже ничего не хочется, ни-че-го. Это вполне привычные мысли, он с ними дружил уже несколько лет, часто засыпал с таким настроением и даже видел после этого хорошие сны. Всё проходило как обычно после миновских извращений, ведь это изнасилование особо не отличалось от сверхромантичных свиданий. Сначала злость, потом отчаяние, потом похуизм, выгорание. Но сейчас равнодушие не торопилось успокоить душу. Так хуёво ещё ни разу не было, ногти с силой впивались в кожу на нижней челюсти и оставляли тёмно-розовые рваные дорожки за собой, виднеющиеся даже сквозь щетину.              «Почему я не умер? Вот сейчас мог бы спокойно задохнуться в этой подушке. Или от удара по голове. Можно было умереть во время секса с Мином. Очень хотелось, и не раз. Почему меня не убили, как Сэми? Почему не меня, а его?»              Пальцы спустились ниже, Джэджун приподнял подбородок, разглядывая место, где находилась артерия, ногти вновь впились и разодрали кожу, уже пуская небольшую порцию крови. Но цели они не достигли. Багровые полосы украсили и шею, а вена продолжала упорно биться пульсом. Причинённая самому себе боль несла какое-то облегчение, отдушину, воспринимая это самобичевание как покаяние за своё грязное тело. У него и душа грязная, и вряд ли нужна будет даже дьяволу, так как абсолютно сгнившая и высохшая уже.              Джэджун достал свой запрятанный нож — единственное оружие — спать без него уже страшно. Пусть уж лучше обнаружат его при обыске, чем он подпустит так просто к себе ещё кого-то. Всё, что он сейчас может делать, охранять себя, насколько хватит сил. Ким укладывается на кровать так, что рука с ножом находится под подушкой, готовая в любой момент защитить своего хозяина.              Утром от лихорадочной дрёмы в несколько часов разбудили возмутительные препирательства за дверью и заставили Джэджуна подняться, чтобы наконец понять, что происходит, так как слышался возмущённый голос горничной. Ночной кошмар подействовал на Кима разрушающей волной, усилив последствия травмы, и теперь он опять передвигался с головокружением в зрении, с раздвоенным изображением вокруг. Но, получив опору в виде ручки двери, картинка немного приобрела понятные очертания, и Ким различил перед собой двоих охранников и служанку с подносом в руках. Она уже, видимо, принесла завтрак Джэджуну, а эти двое амбалов и его решили досмотреть.              — Никаких палочек, вилок и ножей… Это приказ, — твердил один мушкетёр, забирая с подноса опасные предметы. — Проблем хочешь нажить?              — И как господин по-твоему ложкой пасту будет есть? Совсем из ума выжил? — гневно возмущалась горничная. — Ну же, давай клади на место, — требовательно кивнула на поднос.              — Женщина, или готовь другое блюдо, или твой господин будет есть это ложкой — это весь выбор. Понятно? К тому же, руками есть не запрещено, — упрямо нудил мужчина.              Рассерженная аджумма быстро поставила поднос на подоконник и бесстрашно схватила охранника за руку, в которой тот зажал приборы.              — Отдавай немедленно, я сказала. Похоже, в ваше воспитание не вложили ни капельки ума. Ремня вам хорошего, чтобы знали, как со старшими себя вести, — отчитывала взрослым поучительским тоном служанка, но амбал нагло оттолкнул от себя слабую женщину, и видно было, что готов был и ударить.              — Ты забыла своё место? — рыкнул мужчина.              Джэджун, резким движением набрав полные лёгкие воздуха, силился прикрикнуть на этого нахала, что смел так грубо разговаривать с аджуммой, но все слова вновь застопорились, поэтому он, схватившись за плечо, просто развернул мушкетёра к себе лицом и ударил в челюсть. Из-за своего тщедушного состояния он сделал это чересчур слабо, но так, чтобы хватило на злость охранников. Второй амбал тут же попытался осадить прыть пленного господина, дёрнув его на себя, но Джэджун и его решил проучить, уже замахиваясь по-новой. Обиженный до этого охранник успевает схватить его за руку и сам в ответ бьёт бунтовщика в живот, но не сильно, лишь подуспокоить его. Только вот даже этой доли применения силы хватило, чтобы Джэджун потерял и без того слабое равновесие и навалился на стену, прижимая руки к телу. Аджумма, охая и ахая, хватаясь в панике за щёки всё это время, сейчас подбежала к опекаемому ей защитнику и пыталась ему помочь.              — Какого хера вы делаете? — раздался сердитый крик с другого конца коридора. Дружок Пака быстро приближался к ним и, ничуть не тормозя, налетел на того, кто ударил Джэджуна. — Ты ёбнулся умом, что ли? Сказано же ясно, его не трогать… Придурки… — Качок со всей злости врезал охраннику, а потом и ещё поддал, закрепляя урок. — Я покажу вам, как приказы нарушать, олухи… — продолжил вдалбливать правило. — Не трогаем… Его… Даже... пальцем…              — Кан, он первый с кулаками полез, — попытался влезть другой охранник, чтобы остановить избиение напарника.              — Первый? Детский сад тут, что ли? — зарычал качок, переводя своё внимание на помешавшего ему оторваться на своей жертве. — С кулаками? Какими кулаками — он еле живой. Кулак — это вот, — Кан размахнулся и нанёс удар подчинённому. — Блять, да даже если он с топором на тебя пойдёт, ты должен просто обезоружить, но не бить его. Понял? Ёбаный насрал, чему вас только учили в школе телохранителей?              Пока шли эти разбирательства опасной службы безопасности, Джэджун незаметно поднял брошенные охранником нож и вилку, а после, ухватив горничную за руку, потащил её в комнату. Пусть эти придурки сами разбираются между собой, кто из них большее дерьмо. Состояние ухудшалось всё сильнее, и сил стоять на ногах уже не оставалось, всё, что ещё оставалось в желудке после ночного полоскания, рвалось наружу. В туалет Джэджун уже спешил как мог, даже не помнил этих шагов и не понимал, когда успел обняться с унитазом. Вывернуло хорошенько, видимо, освобождая место для завтрака, слёзы прыснули вслед за первыми спазмами, тяжёлое дыхание не поддавалось контролю, дёргая лёгкие на вдохе и выдохе. На этот раз облегчения было совсем мало, так как от тяжелого напряжения состояние ухудшалось. Срочно нужен был отдых, ведь к тому же Джэджун ещё мало спал, да перенёс ночной стресс.              О каком, блять, выздоровлении может идти речь?!              Когда он вышел в комнату, Кан был уже там, спокойно, но всё с той же надменной физиономией расспрашивал о чём-то аджумму. К отвратительной тошноте примешалось чувство брезгливости от вида этого амбала. Джэджун почему-то не сомневался, что ночью к нему приходил именно этот мудак. Видно, что он поставлен старшим в охране, скорее всего, он просто приказал охранникам отлучиться, потому и спешил сделать своё грязное дело побыстрее. Джэджун тихо простонал, вспомнив резкие фрикции, и, покачнувшись, сел на кровать.              — Господин, как вы себя чувствуете? — сразу же подбежала горничная. — Вот, я приготовила вам лекарства. Выпейте — станет лучше. — Она протянула небольшую пластиковую коробочку с таблетками внутри.              Трясущимися бесконтрольно руками Джэджун осторожно забрал контейнер и стакан с водой. Стараясь делать вид, что абсолютно не замечал охранника, выпил каждую таблетку, медленно растягивая все действия. Кан стоял у окна, сложив руки на груди, придирчиво и нагло рассматривал пленника, молча выжидая время.              — Что за царапины на горле? Откуда это? — требовательно спросил он, сощурив глаза, когда Джэджун отставил наконец стакан. Ким исподлобья посмотрел на него, показывая, что услышал вопросы, но сразу отвёл равнодушный взгляд. — Это придурок тот сделал? — кивком головы Кан указал на дверь.              — Ваши придурки ухудшили состояние господина ещё больше, — заворчала аджумма, заботливо помогая Киму укладываться на постель. — Сейчас он даже позавтракать не сможет. Разве можно так с больным обращаться? Господин Мин накажет вас за это, и поделом.              Ни о каком завтраке действительно не было и речи: мутило так, словно корабль качало на волнах восьми баллов Бофорта. Постоянная боль, боль и ещё раз боль. Хотелось просто спокойствия, да хоть замогильного, лишь бы дали отдохнуть, лишь бы не трогали.              — Не так уж и страшен ваш Мин, — фыркнул Кан. — А сейчас он вообще по уши погряз в разборках, так что, может, и не вернётся сюда уже. — Помолчал, обдумывая что-то своё, продолжая буравить взглядом Джэджуна. — Зачем ты накинулся на охранника? Насколько я понял, ты первый начал эту драку, хотя сам еле ходишь? — спросил наконец, но Джэджун лишь устало прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. Выскочивший ранее адреналин как будто не пытался нейтрализовать своё действие в присутствии Кана.              — Разве вы не видите, что господин не может говорить? Зачем доставать его расспросами? — высказала наконец горничная. — Лучше выйдите, мне нужно ещё смазать его спину и повязку сменить, и надо дать ему отдохнуть.              — Не говорит? Немой, что ли? — удивился Кан и недоверчиво нахмурил брови.              — Я думаю, это из-за травмы. Скоро восстановится, если его не станут больше трогать, как предписывал врач… И дадут покой, — уже громче добавила женщина, напоминая, что Кана пригласили свалить из комнаты.              — Не тронут, — уверенно ответил Кан и вышел.              За дверями слышались ещё негромкие разборки, но потом всё стихло. Кан, раздав чёткие указания, ушёл. После этого разговора охранники действительно перестали хамить, даже не заикались что-то говорить Джэджуну или горничной, правда, досматривать её поднос продолжали, уже, наверное, выискивая что-то типа пистолета, так как ни вилки, ни ножи не забирали. Похоже, все поверили в беспомощность и бессилие пленника, поэтому не опасались его с такими мелочами, как столовые приборы. Да он и сам понимал, что ничего не сможет сделать им. Ещё не время.              Для Кима наступили относительно спокойные дни, которые он полностью посвятил лечению, опасаясь даже резких движений. При должном уходе раны от плети на спине и бёдрах охотно затягивались, головокружение сходило на нет, тошнота отступала, да и головные боли меньше мучили.               План побега всё ещё зрел в его голове, так же как и куча сомнений по этому поводу. Через окно, как можно больше, Джэджун осмотрел двор, но из-за кустарников и деревьев, густо насаженных, мало что видно было. Похоже, что автомобили, если и имелись, то были с другой стороны дома, куда Джэджуну хода не давали, а может, где-то в гараже.               За дверями постоянно дежурили двое амбалов. Их сменяли рано утром другие. Даже если Джэджун решится напасть на одного мушкетёра с ножом, второй станет непроходимым препятствием, так что это было провальной идеей. Брать заложника он тоже не умеет. Единственный выход — тихий-претихий побег. Возможно, даже через это окно, пусть и на втором этаже.              Каждую ночь Ким прислушивался к звукам за дверями и сжимал в руках нож, но всё было тихо и спокойно. Уже появилась мысль, что этот Кан просто выжидал поправки здоровья пленника, поэтому Джэджун уже стал немного притворяться, что сильно слаб, хотя состояние за три дня действительно улучшилось. В основном он валялся в постели, хотя понимал, что это плохо для мышц, что ему нужны тренировки, что требовалось поддерживать тонус в теле. Но здоровье головы было важнее. Почти ничего уже и не чувствовалось, но Джэджун знал, что любая неосторожность, — и всё придётся начинать сначала.              Мин так и не появлялся в эти дни. Возможно, он действительно сгинул в той войне. Хотя, скорее всего, здесь не было бы так спокойно, случись такое с хозяином. Но ещё Джэджун понимал, что такое долгое отсутствие говорило о больших проблемах у него, и это немного радовало. Кан приходил ещё пару-тройку раз с проверкой, вопросов задавал гораздо меньше и ответов на них уже не ждал, лишь изучающе смотрел на лицо пленника, видимо, стараясь там всё прочитать. Но сам трещал немало. Пошлые и противные шуточки по поводу того, что планирует Кан на то время, когда Мин отдаст шлюшку на расправу, он не перестал высказывать, но не трогал Кима и пальцем до того. И это показалось странным Джэджуну. Он видел, как качок сдержанно облизывал уже свои губы в предвкушении, даже замечал, что тот был возбуждён, но не трогал. Опасался своих же? Так ведь ночью так же те должны были его подозревать, даже если их и отправили подальше. Может, боится расправы Мина? Не похоже, чтобы он был таким ярым патриотом своего хозяина, хоть и выполнял его приказ строго. То ли всё ещё дожидался полного выздоровления, то ли придумывал что-то поизвращённее простого перепихона.              Из разговоров Кана с самим собой Джэджун узнавал новости о разразившемся противостоянии Чона и Мина. Уже и полиция начала вмешиваться в эти стычки, так как иногда они разгорались в общественных местах, угрожая простым людям. Дикость двух зажравшихся воротил переходила все границы и была уже замечена прессой. Как ни странно, Кан не был сторонником таких разборок — как он считал, нужно делать всё тише, хитрее, используя снайперов: один выстрел — и нет человека, а значит, и проблемы. А таких тихих выстрелов можно было сделать много. В пример приводил убийство Кеннеди, исполнитель, Харви Освальд, по официальной версии был убит черед два дня. Идеальное преступление. Это тоже было излюбленной темой — рассказы о нашумевших преступлениях, которые Кану понравились. Он смаковал каждое слово в пересказе убийств и пыток, при этом выискивая страх на лице пленника.              Джэджуну приходилось всё это выслушивать, так как выгнать он его не мог, опасаясь связываться с амбалом. Да он и не выводил Кима из себя, просто мирно сидел в кресле и, как радио, вещал новости своего недомозга, а Джэджун в это время лежал на кровати, отвернувшись от него. Но даже при закрытых глазах Ким был начеку, внимательно слушая все звуки в комнате и отслеживая активность Кана. Через три дня таких посиделок и спокойных ночей Джэджун подуспокоился, но нож всё еще держал под подушкой.              Он пытался настроить свой голос, пробовал говорить, но добился лишь шёпота. Рассматривая себя в зеркало, старался понять, почему не может произнести слова, почему организм его не слушается, в каком месте он потерял нить управления? Он хрипел, прокашливался, драл горло, чтобы хотя бы крикнуть глупое «ау». Но всё было бесполезно. Даже если он доберётся до телефона и позвонит в полицию, сказать ничего им не сможет.              Один раз Кан принёс бритвенный станок и пену, разрешив Киму соскрести с себя отросшую щетину, но в его присутствии. Поначалу Джэджун решил отказаться, чтобы Кан побыстрее ушёл, но тот настоятельно протягивал ему станок и совсем не торопился исчезать с глаз долой. Пришлось согласиться, иначе этот мушкетёр надолго бы завис возле Кима. Его пристальное наблюдение за процессом скольжения лезвия Джэджуну совсем не понравилось. Кан, мало того, что стоял над душой, так ещё и поправлял его, если ему казалось, что бритьё идёт неаккуратно из-за дрожащих рук пленника. Так и хотелось каждый соскоб шмякнуть в морду качка, который почти уткнулся носом в его лицо, рассматривая качество работы. В конце концов Джэджун не выдержал и нервно бросил станок в раковину, оставив дело незаконченным. Для кого ему вообще выглаживаться? Гостей что ли принимать собрался? Но Кан тут же перехватил станок и остановил Джэджуна, собравшегося улизнуть из ванной, силой вернул его к зеркалу.              — Ну-ну, успокойся, братец, ну же, — приговаривал, усмиряя панические дёргания. — Давай я сам тебя побрею, раз тебе сноровки не хватает. Не дёргайся, иначе порежу.              В итоге Кан всё-таки довёл дело до конца и до блеска почистил фэйс Джэджуна. Неожиданно осторожное обращение охранника с кожей Кима напомнили ему тот, случай, когда впервые отец учил его бриться. Родитель тогда только собрался идти на дежурство, был в тот день приписан к охране самого Мина, но, увидев сонного Джэджуна, вставшего его проводить, укоризненно цокнул и выделил несколько минут на бритьё молодой нежной щетинки.              — Вот когда станешь нищим и не сможешь себе купить даже одноразовый станок, тогда позволишь себе радость ходить неопрятным засранцем, — нравоучительно сказал и улыбнулся отец, когда Джэджун умывал уже гладкое лицо.              Через неделю после этого его не стало. Через неделю после этого жизнь Джэджуна оборвалась, он умер вслед за отцом, существовал каким-то призраком, так и не попавшим на небеса. Он должен был тогда умереть, отомстив прежде за смерть родителя. Но несмотря на это, воспоминание всё-таки было чересчур приятным, так как свидетельствовало о том, что он умел быть счастливым.              После этого бритья Джэджун ввёл себя в фрустрацию, все мысли с горечью вернулись в безмятежную жизнь, когда вся семья была вместе, счастлива, в безопасности. Снова вспомнил то старое дерево, на котором отец сделал качели. Это были самые лучшие годы, самое лучшее время, и его не вернуть, а значит, и счастье. Для чего стоит жить?               Вечером Джэджун даже не стал ужинать, проигнорировав просьбы аджуммы. А когда она ушла, то и вовсе закутался в одеяло с головой и впервые за последнее время заплакал от безысходности, от жалости к себе, от богов, что издевались над ним, от злого рока. Сейчас очень хотелось затянуться травкой и расслабленно выдохнуть, но приходилось лишь сопли пускать под одеялом, чтобы не сойти с ума, чтобы пожить ещё немного, чтобы всё-таки сбежать. Куда и зачем — уже непонятно, да и неважно, ведь это план…              Уже ближе к ночи Джэджун успокоился, посетил туалет, умылся перед сном, как положено, и вернулся в постель. Выплеснув в очередной раз все страдания в слёзы, освободив голову от ненужных вопросов, Джэджун уснул…              Но ему вновь не дали доспать спокойно до утра. Очередное резкое сдёргивание одеяла с его тела, выпрыснуло в кровь огромное количество адреналина, отчего он раскрыл широко глаза и поднял голову, силясь увидеть лицо насильника в темноте. Но тот, как и в прошлый раз, накинулся на Джэджуна, пытаясь перевернуть тело на живот, одновременно задирая рубаху. Ким был гораздо сильнее в этот раз, и уверенно ударил «гостя», отчего тот тихо сматерился и так же в ответ локтем ударил под дых. Воспользовавшись тем, что Ким пытался вдохнуть, всё-таки перевернул его, взгромоздившись сверху и уже собираясь стянуть штаны с жертвы. Джэджун просунул руку под подушку и достал нож, извернувшись, цапнул лезвием по насильнику. Чувствовал, что прошёлся по мягкой плоти. Тот отпрянул, но, поняв в чём причина его боли, с ещё большей мощью навалился. А Джэджун успел воспользоваться этой заминкой: ногой оттолкнул от себя насильника и кинулся с кровати. Но мужчина успел схватиться за его рубаху и повалить на пол, перехватил замахнувшуюся руку с ножом и забрал его, а после откинул в сторону. Вновь заломил руки за спину.              — Сегодня ты чересчур прыткий, шлюха, — услышал Ким рычание в самое ухо. Насильнику всё-таки удалось подмять под себя Джэджуна, он уже и руку запустил в его штаны, растолкал его ноги по сторонам и жадно смял ягодицы.              Ким изо всех сил ещё пытался столкнуть его с себя, силился подняться, получилось даже немного сдвинуться вперёд, но от этого насильник лишь больнее уткнул локоть в его лопатки. Вот уже и смазанный заранее член толкнулся в его нагие ягодицы, обещая повтор прошлого ужаса. Джэджун зажмуривает глаза, сжимает кулаки и зубы…              — Ах ты, сука, — разносится громкий рык по комнате. В комнату резким потоком проникает слабый свет из открытого проёма в коридор. Джэджун оборачивается, когда с него исчезает тело насильника, и наблюдает, как Кан избивает того. — Я же предупреждал, что получите сполна, если нарушите приказ, — кричал начальник.              В комнату вбежал ещё один охранник и растерянно смотрел, как Кан перекидывал тело напарника от стены к стене, разбивая его морду в кровавую кашицу. Насильник пытался сопротивляться, пытался ударить главного, но эффект неожиданности обезоружил его, и он никак не мог сосредоточиться. Второй даже не вмешивался, видя ярость в глазах Кана.               Джэджун стал задыхаться от переполнявшего его тело ужаса, безумие, что творилось сейчас на его глазах, вызывало потрясение. Натянув штаны, он поначалу шокированно замер, сидя на коленях. Думал, что и с ним сейчас начнутся разборки, но охранники были настолько увлечены борьбой, что на него никто не обращал внимания. Чуть не попав под ноги насильника, Джэджун опасливо дёрнулся в сторону, и это движение подтолкнуло его ползти дальше. Прямо на четвереньках, не оборачиваясь, полностью сосредоточившись на небольшом побеге от реальности, он направился в ванную. Закрыв за собой дверь, он уселся под порогом и прижался к ней спиной, сжал в руках оружие и замер, со страхом прислушиваясь к ору в комнате.              Какое-то время продолжалось ещё избиение, стоны насильника, мат Кана, попытки напарника остановить того уговариваниями… Джэджуна трясло так, что двери, казалось, дребезжали за его спиной. Его глаза даже не моргали, несмотря на то, что в ванной автоматически включился ночник, среагировав на ворвавшегося человека, Джэджун видел лишь свои картинки. Вся горечь, что пропала вечером после истерики, вновь вернулась, подпитавшись адреналином. Джэджун впал в последнюю стадию отчаяния, когда уже не задавались вопросы: почему я, за что, зачем всё это, что делать? И не искались ответы на них. Всё это он осмысливал ранее, всё перебирал в голове, раскладывал по полочкам… Сейчас он уже знал, что делать. Знал, так как незаметно от самого себя все эти года вынашивал план вот и на такой исход. Всё было решено уже давно, но только сейчас произошёл толчок, который отмёл все сомнения. Пальцы судорожно сжимали ответ на все его вопросы и метания.              Защёлкнув двери на шпингалет, Джэджун медленно поднялся. Не было никакого страха или сомнений, он всё делал правильно. Сейчас главное — не струсить хотя бы в таком простом деле. Он испробовал многое в жизни, ничего не смог добиться, так как им руководили, управляли, заставляли, а сейчас он был сам себе хозяин. Не дождался от судьбы подарка, значит, сделает его сам.               За дверью всё стихло, похоже, что Кан утащил насильника для более серьёзной расправы на первый этаж. Второй охранник тоже ушёл за ними, никто так и не проверил пострадавшего пленника. Джэджун включил душ и встал под поток, прямо так, в пижаме. Сейчас уже было всё равно на повязку, на одежду, на всё. Хотя рубаху он всё-таки снял, чтобы не мешали рукава. Пристально рассмотрел свои запястья. Это ведь недолго, нужно только увереннее это сделать, чтобы не пришлось повторять потом. Насколько он знает, главное, перерезать вены, совсем не обязательно травмировать связки и сухожилия, нанося ещё больше боли. Небольшие порезы в нужных местах — и всё.              Лезвие вытянулось побольше, оно уже было частично в крови насильника, и Джэджун ждал, когда вода смоет этот чужой биоматериал. Первый порез дался с большим с трудом, так как дебильное чувство самосохранения заставляло остановиться. Левое запястье тут же окрасилось кровью, сустав заныл от попадающей воды в рану. Сердце Джэджуна чуть не выпрыгивало вместе с пульсацией, било в голове, рана тикала волнением. Второй порез пришёлся на локтевую вену, было уже гораздо проще, зная, какие будут ощущения. Третий порез он сделал на правой руке в локтевой вене, так как на запястье так и не решился. Держа руки свисающими, опасаясь согнуть, изредка растеребливая порезы, он опирается на стену спиной и съезжает на корточки. То, что идёт потеря крови, его совсем не волнует, хочется только, чтобы уже поскорее отключиться. Глаза сначала зажмурились от осмысления всего безумия, что он делал, но потом облегчённо раскрылись — делал то, что нужно было уже давно совершить. Мыслями вновь вернулся в то время, когда они с семьёй жили не в доме Мина, а в своём собственном, любимом и родном; когда он был беззаботным мальчишкой, задирающим иногда свою младшую сестру только для того, чтобы она рассердилась и стала бегать за ним в желании отомстить; когда отец с матерью гуляли, держась за руки; когда они все вместе ужинали, обсуждая происшествия за день; когда он был Ханом, самим собой, а не чьей-то шлюхой…              Серо-голубые глаза устало прикрываются, тёплая вода смывает с них слёзы, смешивает с кровью и уносит в слив, сознание мутнеет, как запотевшее стекло, и боль отходит, отступает перед решимостью человека, трусливо покидает тело, не смея больше его мучить…