Бабочки не мстят

      Саймон заворожённо смотрел на часы в углу экрана компьютера, даже пульс в сосудах стремился подстороиться под мигающие точки. Он ждал, когда цифры сменятся на два нуля, и он сможет уйти с рабочего места. Сбежать, как можно скорее. Цзюнь был уже на низком старте, в руке зажаты ключи от машины. Ещё чуть-чуть, совсем немного. Но ещё полчаса придётся так пялиться на эти долбанные цифры, которые вот совсем не торопились сменяться, сколько не гипнотизируй их. Пальцы так и тянулись к кнопке выключения компьютера. Но ещё было рано. А делать уже ничего не хотелось. На столе уже всё было убрано, можно и сейчас, конечно, свалить, но именно сегодня директор был не в духе, и именно сегодня он ошивался в зале, бегая между кабинетами, наводя шороху в персонале. Как будто специально, как будто знал, что Цзюнь куда-то торопился, как будто назло решил задержать его. Наткнёшься на него во время побега с рабочего места и смена продолжится ещё часа на два. Ведь раз у тебя нет дел, значит, ты можешь помочь другим, которые не успевали. А у Саймона были совсем другие планы на сегодня.              Цзюнь выдержал два дня без посещения больницы, как попросил Бонхён в последний его визит. Точнее, не попросил, а мягко приказал оставить Джэджуна в покое на некоторое время. Вообще, с первой встречи с душкой, когда тот в истерике расцарапал руки Цзюню, а Бонхён после этого вытолкал его за дверь палаты, прошло уже больше недели. Чёртова неделя. Саймон тогда ещё долго смотрел на захлопнувшуюся перед его носом дверь, ошарашенно пытаясь понять, что же произошло, почему Джэджун так среагировал на него и что делать сейчас ему. Да, он может и не помнит его, но разве это повод бояться и агрессировать? Разве Цзюнь мог как-то спровоцировать эту дикость? Разве это ожидал Саймон увидеть в глазах своего возлюбленного после долгой разлуки? Он же смотрел на него гиеной, демоном, злющим драконом.               В палате орудовала медсестра, а Бонхён ей помогал, монитор успокоился, как и сам Джэджун — тот вообще потерял сознание. Саймон впервые видел душку в таком злом состоянии, когда вместо слов одно рычание срывалось с губ, когда он скалил угрожающе зубы, царапался, словно дикий зверь, и всё это лишь для того, чтобы прогнать Цзюня. Неужели действительно его боялся? И как он мог забыть его, если остальных при этом помнил? Им нужно обязательно поговорить.              Тогда Цзюнь ушёл, понимая, что заходить в палату Джэджуна на тот момент больше не стоило. Но на другой день он вернулся, только вот врач запретил посещения на два дня даже родственникам. Как понял Цзюнь, от перенесённой истерики психологическое состояние Джэджуна ухудшилось. За эти пару суток его перевели в неврологическое отделение для наблюдения. Когда Джэджун снова мог уже спокойно общаться с людьми, Цзюнь вновь пришёл навестить его. В этот раз он уже не напрягал своей стремительностью и страстным желанием обнять, подходил к Джэджуну медленно, пристально изучая его настроение. Но тот выглядел добродушным, немного растерянным, хоть и слегка напряжённым.              — Простите, я не могу вас вспомнить. Кто вы? — сощурил в раздумьях глаза Джэджун, глядя на гостя.              Он всё ещё его не вспомнил, и более того, он даже забыл тот случай с истерикой. Как позже рассказал Бонхён, им с госпожой Ким тоже пришлось почти всё по новой рассказывать. Единственное, что задержалось в его голове на тот момент, — он принял тот факт, что уже не являлся ребёнком, хотя от этого не стал в одночасье взрослым мужчиной, но пытался вести себя уверенно. Саймон тогда представился просто его другом, который спас его от суицида, расспрашивал про самочувствие, рассказывал свои переживания по поводу травм, что-то нёс про рабочие моменты, ну и про погоду, это почти стало излюбленной темой. Цзюнь как будто ожидал, что после таких разговоров вновь услышит признание душки в любви. Про плен и ненормальные отношения с Мином никто не заикался даже, если мозг позволит, то Джэджун сам вспомнит, но лучше, если эти факты останутся в тени его памяти.              Цзюнь не прикасался больше к Джэджуну, хотя каждая клеточка тела прямо зудела в требовании потрогать его. А иногда, забывшись, его мозг просто клинило, настолько сильным было желание обнять и поцеловать. Цзюнь не сомневался, что, если бы Джэджун узнал о его любви, узнал, что рядом с ним человек, который готов стать для него защитником и опорой, то их общение было бы уже не таким натянутым. Он видел, что Ким лишь из должной благодарности за спасение пытался разговаривать с ним. Не более. Больше он ему не нужен был. Цзюнь ему никто. Даже назвавшись другом, он остался неизвестным.              Саймон после этого приходил еще четыре дня сподряд после работы, на которую он вышел по собственному желанию, не собираясь отсиживаться дома, где до сих пор гостили родители Санны, видимо, решившие поддержать будущего зятя в его скорби. Да, Саймон так до сих пор и не поговорил с невестой на тему своей измены, ничего ей не объяснял, ничего не обещал и, вообще, большей частью молчал. Девушка тоже не лезла к нему, не требовала оправданий и откровенных, развёрнутых разговоров, руководствуясь днями траура и ещё не прошедшей обидой на измену. Он не говорили об этом, и их отношения тихо зашли в тупик. Саймон был не против их присутствия в доме, никто никому не надоедал, а ответственность за Санну он всё ещё чувствовал, хотя, если бы девушка заявилась на порог с другим мужчиной, наверное, это разозлило бы Цзюня, но это уже собственническая натура сыграла бы, всё-таки на свою территорию он станет пускать кого попало.              На четвёртый день посещения Бонхён остановил Саймона перед уходом, выловив в дверях. Лишь встал на его пути и головой кивнул следовать за собой. Они нашли тихое место для серьёзного разговора.              — Ты пока не приходи больше, — Бонхён уже обращался к эйчару на ты, так как не находился на службе, да и к Джэджуну поменял обращение, чтобы не смущать званием господина. — Не обижайся, просто после твоих визитов он начинает нервничать. Очень. Почему именно из-за тебя — не могу сказать, но только на тебя он так реагирует. Он, конечно, в глубоком стрессе от всего происходящего вокруг, ведь из памяти вылетело десять лет, но стойко принимает это, даже, наверное, с интересом, но… Позавчера я застукал его со слезами, парень старался их скрыть, старался сделать вид, что ничего не произошло, но это опять чуть не переросло в истерику. — Саймон шокированно смотрел на Хвана, не понимая, чем мог вызвать такие срывы, ведь они общались спокойно с Джэджуном, просто как знакомые. Не было никаких признаков того, что его боятся. И вообще, кто сказал, что это из-за него? — И поверь, это не потому, что он любит тебя. Он боится, конечно, его почти не слышно, но я понял из шептаний, что воспоминания об изнасилованиях он приписал тебе. — Цзюнь в этот момент глотнул залпом воздуха и замер. Его воспринимают как насильника? Бред. - Утром он это или забывает, или делает вид, успокоившись за ночь. Чжиён сегодня расспрашивала, что происходило с её сыном все эти годы. Как я понял с её слов, ночью, когда она дежурила у Джэджуна, тому приснился кошмар, сквозь который он опять упоминал об этих жутких насилиях. Всё это даётся ему очень тяжело. Не смотри, что когда ты уходил, он улыбался. Могу поспорить, что сейчас он переваривает всё сегодняшнее общение с тобой, и к чему это приведёт — неизвестно.              — Почему он помнит насилие, а любовь нет? — отрешённо спросил Цзюнь, уставившись взглядом в стену напротив. Верить в это не хотелось. Почему именно он? Ведь ни разу не ударил его. Почему?              — Пойми, он всё еще пятнадцатилетний пацан, для которого воспоминания о ваших отношениях тоже являются шоком. Для него это сейчас совершенно неестественно. Думаешь, в то время он размышлял о сексе, да ещё и с мужчиной? Скорее всего, в его голове сейчас такая каша, что он не различает плохих и хороших. — Бонхён искренне переживал за Джэджуна, так же как и за его мать и сестру. Он приютил их у себя, и сейчас они жили почти семьёй. — Не приходи несколько дней, не будь навязчивым. Давай ему время на привыкание к тебе, как к безопасному человеку. Всё нужно делать аккуратно.              — Он прямо говорил, что связывает эти воспоминания со мной? Или это ты домыслил? — Цзюнь поджал свои губы и напряг ноздри, яростно иссушая носоглотку втягиваемым воздухом. Бесила эта дурацкая просьба.              — Ты можешь мне не верить. Но вспомни тот инцидент в первый день. Только на тебя он так среагировал, только ты пытаешься пристроиться в не совсем обычном образе друга, думаешь, по-твоему взгляду незаметно, чего ты хочешь? Как он должен это воспринимать? Представь, что к тебе приведут незнакомого мужчину, и он начнёт облизывать тебя глазами, а ты вынужден будешь при этом улыбаться ему и благодарствовать за спасение, фактически позволяя это ему. Гун, пойми, ему сейчас вообще не до любовных игр, особенно таких, как ваша. Постарайся поставить себя на его место. Я ведь не прошу бросить его, лишь несколько дней покоя.              Саймон неохотно согласился с предложением Бонхёна, серьёзно надеясь, что этот перерыв поможет. Наверное, вынужден был кивнуть головой, сдаваясь повелению. Ведь Джэджун для него не пустое место, и его переживания он воспринимал как яд для себя. Лишь бы это помогло.              Не появлялся в больнице два дня, тоже за это время пытаясь разобраться в себе и в этой ситуации. Вчера он впервые был на тренировке. В игре он не участвовал, чтобы не получить травмы от других игроков на ещё незажившие рёбра, а также колени, но в разминке поблажек себе не давал, сгоняя до седьмого пота со своего тела скопившуюся под кожей лень. Больные руки ещё плохо чувствовали мяч, поэтому даже вести его было тяжело, но Саймон терпеливо работал и той и другой рукой, разбивал щит, больше стараясь ударить посильнее, чем попасть точнее в кольцо. Со стороны команды не было никаких подколов, лишь расспросы о самочувствии Джэджуна. Дохён, знавший уже о чувствах Саймона, без слов просто вздыхал и утешающе хлопал его по плечу. Цзюнь старался не показывать, что дела его совсем плохи, улыбался, втягивался в беседы, рассуждали с тренером о физических возможностях Цзюня в будущем. Эти пара часов общения с командой были как бальзамом на сердце, Саймон понял, что ему не хватает людей, с которыми он мог бы открыто поговорить, мог бы всё высказать, жутко не хватало отца, ещё сильнее не хватало Джэджуна. Три вечера, проведённых около кровати душки были для Гуна отдушиной, и он совершенно не ожидал, что обратная сторона этих посиделок окажется настолько гнетущей. Саймон и сам уже впитывал в себя чувство вины за всё произошедшее с Джэджуном, даже то, что случилось ещё до их знакомства.              Вернувшись с тренировки, Саймон молча ушёл в свою комнату и заперся там на весь оставшийся вечер. Санна приходила, тихо стучала в перегородку, звала ужинать, но Саймон не отвечал, обнимая в это время свою подушку. Сейчас они с бывшей невестой ночевали в разных комнатах, поэтому Цзюня всё-таки оставили в покое до самого утра. Только вот ночные часы превратились для него в кошмарную рефлексию, он не просто рылся в себе, он выбрасывал в этой приборке из головы все свои отговорки и убеждения, что скоро всё наладится. Что наладится? Что будет хорошо? Ждать какого-то подарка судьбы, который она потом же сама и отберёт? Получить счастье, чтобы его потерять? Это всё самообман. Никто, существующий свыше, не заинтересован в нашем счастье, никто не одарит нас такой честью, нужно, как всегда, делать всё самим. Обкладываться вещами, что дают уют и комфорт, окружать себя удобными для психологического спокойствия людьми, зарабатывать деньги, чтобы иметь уверенность в будущем… Том будущем, когда ты просто умрёшь, лишь вспоминая перед самым-самым о проведённых в этой суете годах. И тогда нам не нужны будут эти шмотки, деньги, слава, здоровье, — тогда тебе нужна будет лишь рука любимого человека, одного единственного, глядя в глаза которого, ты обретёшь настоящий покой. Глаза, такие прекрасные, с золотым обручем в серо-голубой радужке. Самые любимые глаза.              Цзюнь выдержал только два дня разлуки. Вряд ли этого хватило для реабилитации Джэджуна, но больше Саймон не мог спокойно даже дышать после того разговора с Бонхёном, не верилось до конца, что его любимый человек видит в нём лишь маньяка. Джэджун вспомнит, обязательно, что любил его, и Саймон должен помочь ему в этом, должен быть рядом в этот момент, дарить ему тепло и заботу. Только он сможет помочь вспомнить их историю, только он сможет преподнести её так красиво, какая она есть на самом деле, а не как думает Бонхён, да и многие другие.              Цифры наконец сменились, благословенные нули высветились на экране, извещая о конце рабочей смены. Гун клацнул выключателем и поспешил из своего кабинета. Не он один покинул в эти минуты своё рабочее место, большинство штата быстро засобирались домой, опасаясь ещё попасть под горячую руку директора. Саймон торопился, решив уже навестить душку, надеясь, что после двухдневного перерыва тот встретит его с улыбкой и хоть какими-то радостными воспоминаниями. Пока надевал пальто, проверил телефон, который пиликнул сообщением. Следователь Ли известил о вызове на допрос, указал номер кабинета, дату и время. Он предупреждал об этом Цзюня несколько дней назад, когда приходил в больницу, поэтому эйчар не удивился, но раздражённо фыркнул.              Как только нанятый детектив науськал НАР на архив Пака, перебранки двух зажравшихся буржуев начали стихать. В конце концов Мин волшебным образом исчез, а его пса Пака обнаружили мёртвым именно в охотничьем домике своего хозяина. Дело Мина полным ходом набирало обороты, и предсказывалось, что скоро НАР заберут его у Ли, но пока что он ещё продолжал собирать доказательную базу, пополняя шкаф в своём кабинете всё большим количеством папок. Саймон, конечно, многого не знал, никаких подробностей, никаких предположений по поводу теперешнего нахождения Мина, никаких новостей, лишь заверение, что он сам находился в безопасности. Что именно это означало — Цзюнь понятия не имел, но надеялся, что это было сказано Ли не только для успокоения его нервов. По понятным причинам допрос самого Джэджуна откладывался на неопределённый срок, да и охрану с него сняли, как с неценного свидетеля.              В палате Джэджуна его «сокамерник» сообщил, что тот ушёл на прогулку с матерью. Особо искать не пришлось, Саймон быстро заприметил спокойную улыбку душки, и даже его собственное сердце схватило эту волну лучезарного счастья в глазах Кима, облилось живительной влагой умиротворения, Джэджун словно стал прежним. Щёки и нос на морозе раскраснелись, пар, пускаемый при разговоре от усилий горла, придавал ему аппетитный вид, как чашке горячего кофе в такой холод. Они с матерью неспешно фланировали по парку, расположенному на территории больницы, и тихо беседовали. Джэджун иногда показывал Чжиён что-то удивительное в своём смартфоне, спрашивал и вновь удивлялся её ответам. Похоже, что познания десятилетнего пробела в памяти шли полным ходом.              Заметив Саймона, Джэджун приостановился, даже немного дёрнулся в сторону, собираясь развернуться, но потом с уверенностью посмотрел на него. Гун точно заметил, что тот его вспомнил, только вот в каком амплуа он сегодня представится своему любимому? Чжиён сообразительно оставила их наедине для разговора, мельком ответив на поклон Гуна. Джэджун поправил свой шарф, прикрыв им немного подбородок, видимо, ощущая неловкость при Цзюне. Да и тот хорош — стоял истуканом и пялился, не скрывая своего пристрастия к Киму. Именно про такой вот неосознанный взгляд говорил Бонхён, тот взгляд, который сам Цзюнь вообще не просекла. Двухдневная разлука и неприятные мысли за это время словно обвалились карточным домиком, только он увидел Джэджуна. Лёгкие будто расправились, а воздух стал таким чистым и свежим. Это была радость. Просто человеческая эмоция, ради которой все живут. И для Цзюня она заключалась в этом взгляде Кима, обращённом на него.              — Я помню, что это вы спасли меня, — робко начал разговор Джэджун, лишь бы уже отвлечь Цзюня от такого пристального выбуривания дыр в нём. — Не знаю, может, повторюсь, но, спасибо. — Он повторился, говорил это каждый раз, как они встречались, и, видимо, сейчас понял это по несчастно заломленным бровям Цзюня. Опять всё забыл. — Мама сказала, что мы были друзьями. То есть, и сейчас… Так? — он заглянул своими яркими глазами прямо в душу, отчего Саймон даже замешкал с ответом. Он должен был сказать да, и всё, но этот уточняющий тон, словно Джэджун сомневался и надеялся… Что это так и Саймон не опасен? Или наоборот,опасался этого? Что-то вспомнил про них и надеялся, что это не сон? А может, как раз таки опасался, что это всё было реальностью. Цзюнь молча и как-то неуверенно покивал, отводя задумчивый взгляд в сторону. Джэджун прижал руку, спрятанную в перчатку, к горлу, видимо, уже перенапрягшемуся от шёпота.              — Джэджун, а ты сам… Ты что-нибудь помнишь про меня? Про нас? — тихо спросил Гун, всем сердцем не желая больше устраивать театр про простых знакомых. — Про нашу… Дружбу.              Ещё до уточнения вопроса Джэджун резко вспыхнул щеками, это было заметно даже под морозным румянцем, и потупил взгляд, рассматривая следы, оставленные на тонком слое мокрого снега. Он отрицательно помотал головой, отчего шапка объёмной вязки сдвинулась в сторону. Страх это или смущение? От чего тот так сильно покраснел? От чего напрягся? Вспомнил, но что именно?              Совершенно машинально Саймон потянулся к Джэджуну, чтобы поправить головной убор, но Ким резко отшагнул, правда, недалеко, и вонзился широко раскрытыми глазами. Цзюнь замер руками, ожидая, что душка вообще начнёт возмущаться или, не дай Бог, истерить, но, когда тот смирно встал, всё-таки вернул шапку на место, заправил пробившуюся светлую прядь за красное ухо и… несдержанно провёл кончиками пальцев по щеке. Вот уже от этого интимного жеста Джэджун шарахнулся.              — Ты меня боишься, Джэджун? — с горечью спросил Саймон, тотчас же убрав руки. Пробившее от прикосновения электричество ворвалось в лёгкие порцией любовного яда, отравляющего все клетки мозга. Его душка волчонком косился, не собираясь больше подпускать к себе. Цзюнь чувствовал его напряжение, и так хотелось обнять и успокоить, зацеловать, чтобы больное сознание расслабилась. Как же это было тяжело. Для них обоих.              — С чего я должен вас бояться? — фыркнул Ким, выпрямив гордо спину. Подростковая гордость не позволила ему признаться в своих опасениях. — Для этого есть какие-то причины? — Он повернул немного голову в сторону эйчара, периферийно наблюдая за собеседником.              — Конечно же нет, Джэджун. Я никогда не обижу тебя, — пообещал хриплым от подступивших слёз голосом. — Я знаю, что ты что-то вспомнил обо мне, но подозреваю, что всё это ложные эпизоды. Подпусти меня, разреши рассказать правду, чтобы тебе легче было вспомнить, тогда и наше общение с тобой станет более лёгким. Пожалуйста, — Саймон уже не просил, он слёзно умолял, хотя понимал, что с воспоминаниями о нём, придут и другие кошмары. Но Джэджун так нужен был ему, что сил не хватало на благоразумие и какое-то, к черту, правильное поведение. Гун сделал осторожный шаг к нему, молчащему в раздумьях, тело задрожало от интимности разговора, возбуждение грело внутренности от такой близости душки, от его больничного аромата, от его еле слышимого дыхания. — Ты поймёшь, что это я принадлежу тебе, весь, полностью. — Саймон наконец уловил нервозный глоток Джэджуна, и глаза молодого человека посмотрели на него с опаской и надеждой в то же время. Как и в первые их встречи. — Душка, я прошу тебя, — шёпотом. Цзюнь чуть склонился к Джэджуну, но напирать не стал, и замер. — Вспомни, это же я, твой хороший Сэми. И я люблю тебя.              Рано, слишком рано это ещё говорить.              Саймон слышал лихорадочное дыхание Кима, вот-вот готового сорваться на истерику. Но его самого трясло от этой близости, что ему позволили, с губ чуть не сорвался восторженный вздох от наслаждения. Фантазия нещадно рисовала продолжение: робкий поцелуй, срывающийся на горячий и глубокий, тихие стоны от желания, прижимающееся в поисках объятий тело, пьяный от возбуждения взгляд, согласие на всё, чего хочет Саймон…              — Но ведь вы мужчина, — спокойно оборвал весь кайф Джэджун, отворачивая лицо в сторону. — Вся эта ваша любовь… Она неправильная, ненормальная, — он не говорил с каким-то презрением, не было в голосе злости или отчуждения. Джэджун именно интересовался, пытался разузнать о друге больше. Пытался понять эту любовь, чтобы потом принять. Возможно. — Вы извращенец?              — Хм, — тихо усмехнулся Саймон. С тоской посмотрел на раскрывшийся из-под шарфа участок шеи Джэджуна, с бешено бьющимся пульсом в сонной артерии. Исходящий аромат лекарств не перебивал воспоминаний, как на самом деле благоухал Джэджун, когда был разгоряченным, когда кровь его кипела в страсти и томленье. Этот запах Цзюнь не забудет никогда. Конечно, кем ещё он должен был показаться парню пятнадцати лет? Тут кто угодно начнёт опасаться. — Я кажусь тебе таким? Я противен тебе? — Наверное, Саймон тоже вот так воспринял бы незнакомого мужчину бесстыже пялящегося на него. Очень правильный пример привёл Бонхён.              И вот тут-то Джэджун поджал губы, опасаясь сказать лишнего. Да, он боялся, и нет, Саймон ему точно не был противен. Ладони Кима сцепились в замок, он от неловкости или от холода выкручивал пальцы, грудь часто вздымалась, раскрывая волнение молодого человека. Глаза прятались, убегали, не давали заглянуть в себя, не позволяли Цзюню тонуть в блаженстве.              — Нет, — уверенно ответил Джэджун. — Я тоже… Был таким? — спросил он, не поднимая глаз.              — Нет. Ты был лучше, ты любил так, как никто другой. За такую любовь можно отдать жизнь, и это будет полноценный обмен. — Саймон глубоко вздохнул, вздрагивая при этом. Захотелось тепла, чтобы все переживания прошли и сердце успокоилось. Цзюнь заметил, что и душка немного подрагивал губами. — Ты замёрз? Может, вернёмся в здание?              Джэджун быстро кивнул и сразу же направился в больницу, убегая от продолжения неловкого разговора. Саймон не сразу последовал за ним, наблюдал, как будто в уходящем человеке видел свою исчезающую надежду, она бабочкой упорхала вслед за спиной Джэджуна, а вместе с ней и счастье.              Проводив Джэджуна до палаты, Саймон остановился у дверей. Внутри ожидали Бонхён и Чжиён, а при них он не хотел прощаться с душкой. Вообще, было бы неплохо развести Кима на поцелуй — короткий, ничем не обязывающий, просто нежность для воспоминаний до следующей встречи, а также для размышлений и постепенного привыкания Джэджуна к близости Саймона. Но кругом было немало народу, внимание которого могло сильно смутить душку, а от этого он ещё больше бы потом опасался Цзюня.              — Джэджун, подожди, — Саймон остановил Кима, уцепившись за его локоть, и повернул к себе. Он помнил, о чём говорил Хван, о чём предупреждал, поэтому хотел сейчас поменять послевкусие у Джэджуна от их встреч, чтобы не вызывать кошмары. — Я хочу спросить. То есть сказать. Я не извращенец. Я обычный человек, и поверь, меня совершенно не интересуют другие мужчины. Кроме тебя. Я думаю, что когда ты всё вспомнишь, то поймёшь это. Просто не гони меня от себя, пока. Я постараюсь всё наладить и сделать тебя счастливым.              — Я не гоню, — даже не раздумывая, ответил Ким. — Но я действительно не могу вас вспомнить. Пытаюсь, но… Тогда я начинаю бояться, и все мысли путаются. Я разговаривал с психиатром, он сказал, что это из-за какого-то стресса, случившегося в это время. Я и Бонхёна не могу вспомнить, так лишь, мельком. Мама рассказывает мне истории из этих десяти лет, но я не могу принять их как своё прошлое. Представляю, фантазирую, но как чужие истории, а не мои. Но вас нет даже в них. Я боюсь, что все ваши старания будут просто бесполезными, вы лишь зря теряете время. Не знаю, стоит ли вам ещё приходить. Но гнать я вас не буду, ведь вы спасли мне жизнь.              — Джэджун, — Кима окликнул вышедший из палаты Бонхён. — Там мама тебя зовёт. Пора уже лекарства принять.              Джэджун кивнул ему, а потом с грустью посмотрел на Саймона и, ничего более не добавив, кивнул и ушёл.              — Саймон, — окликнул Бонхён, когда эйчар собрался уже развернуться к выходу. — Нам нужно с тобой поговорить. Это недолго.               Ох как в последнее время не нравились Цзюню разговоры с этим человеком. Почему-то они всегда заканчивались тем, что Саймон должен был оставить Джэджуна в покое, как будто все беды мира приносил он в эту палату. Бонхён словно ангел-хранитель оберегал душку от любых посягательств. Но Саймона это только раздражало. Где был раньше этот хренов ангел? Почему вот так же не гонял Мина, почему не уберёг от издевательств? А сейчас ведёт себя так, как будто Саймон — это сам дьявол, который только и делает, что посягает на истерзанную душу Джэджуна. Пусть провалятся все эти псевдозащитники! Мин ведь тоже считал, что заботился и защищал Кима, а тот лишь должен был благодарить в ответ его своими ласками. Они все ублюдки.               Мужчины отошли от дверей палаты, Саймон сложил руки на грудь, не особо пряча своё недовольство, и ждал, когда Бонхён начнёт говорить. На этот раз он решил отвоёвывать своё право на встречи с душкой, а не покорно отказываться от всего, что ему дорого. Джэджун был не против этого, так что Саймон будет мозолить ему глаза до последнего, пока директор полностью не сдастся, или просто вспомнит его, и они вернут свои отношения.              — Дело в том, — начал виноватую речь Бонхён, — что стационарное лечение врач решил сменить на домашнее. Как говорится, дома и стены лечат. — Саймон лишь пожал плечами, показывая, что это для него даже лучше. — Как ты знаешь, до сих пор непонятно, что с Мином, поэтому мы с Чжиён приняли решение уехать из города, чтобы спрятать Джэджуна на всякий случай. Посягательств за это время, конечно же, не было, но когда всё поутихнет, Мин может неожиданно появиться. — Саймон зло хмыкнул, но ничего не сказал, решив дослушать старшего. Так и знал, что ничего хорошего тот ему не скажет и на сей раз. — Джэджуну нужно дать отдых от людей. Он боится, хоть и пытается выглядеть уверенным в себе. Хм, даже старается отвернуться от материнской ласки и заботы, пытаясь доказать, что он самостоятельный и взрослый уже. А ведь еще пару недель назад он ради материнского поцелуя готов был на многое. Совсем ещё мальчишка. — Хван по доброму ухмыльнулся, сделав небольшую паузу в этом месте.              — А что на это говорит сам Джэджун? — поинтересовался Цзюнь, совершенно не обрадованный такой новостью. От него хотели увезти любимого человека, вновь забрать, закрыть где-то в глуши и спрятать. И думали, что Цзюнь позволит им это сделать вот так просто, после того, как он и его ребята рисковали здоровьем и жизнями, вытаскивая Кима из плена. Это не совсем честно. Если бы не мать Джэджуна, Гун вообще никого бы не подпустил к нему. — Всё-таки ему двадцать пять, и он имеет право на своё мнение. Я понимаю, что сейчас его разум затуманен и вы бессовестно пользуетесь этим, но не получится ли потом, когда он всё вспомнит и поймёт, что вы увезли его от человека, которого он любит?              — Джэджун был только за, — чуть напряжённо от обвинений в его адрес сообщил Хван. — Сейчас ты не являешься таким человеком, которого он любит, сейчас ты — чужой, — грубо подметил. — Да, Джэджун, возможно, скоро всё вспомнит. Даже не знаю, хорошо это или жестоко по отношению к нему. Обещаю, как только это произойдёт, я первый сообщу тебе такую новость. У меня нет никакой нужды лишать Джэджуна ещё и этой радости, — заверял Бонхён. Только вот Саймон нисколько не верил, что ему тут же сообщат. Да и Джэджун может просто постесняться сказать о том, что вспомнил мужчину, с которым спал и которого любил. Никто этого не заметит, кроме самого Цзюня. Но все эти увещевания просто бесили. — Но пока ты должен оставить его…              «О, ну вот мы и добрались до изъеденной темы. Сейчас начнёт заливать, что так будет лучше для всех, особенно для Джэджуна. Будет давить на совесть, мол, если ты его любишь, то должен постараться помочь… Киношный бред! А потом они увидят, что Джэджуну и так хорошо, а я со своей жалкой любовью буду только мешать. Вот и сиди потом, жди второго пришествия».              — Что за чёрт, Бонхён? — психанул Цзюнь. — Решили забрать его у меня и воспользоваться потерей памяти? Хотите сделать из него правильного мальчика? — он ухватился одной рукой за воротник куртки мужчины и стал угрожающе напирать. Зарычал тихо, по-животному, отвоёвывая своё. — Джэджун мой. Это я его спас, вытащил из лап Мина, это меня он любит, и вам не забрать его у меня. Понятно?              — А что, если и так? — спокойно ответил Хван, не собираясь устраивать разборки на людях. — У него сейчас есть шанс полюбить девушку, жениться и завести семью. Жить спокойно, нормально, без страха и стыда. В прошлый раз не больно-то и спрашивали о его ориентации, сделали таким, поставили перед фактом свершившегося. А сейчас он имеет право… Своё законное, между прочим, право выбирать. Если он выберет тебя, мы не будем препятствовать, но пока Джэджун абсолютно тебя не помнит, может, и не хочет вспоминать, как постыдное для него. Чжиён не знает об этой стороне его прошлого, и, пожалуйста, не стоит пока его вскрывать. Не будь эгоистом, Саймон.              — Какое тут право? — ещё крепче сжал воротник Цзюнь. — Вы же просто мозги ему прочистите, вместе с врачами навнушаете ему так, что он вообще всё забудет…              — И это будет неплохим вариантом, кстати, — перебивает нетерпеливо Бонхён.              — Он имеет право знать правду, — упорно гнул своё эйчар, не собираясь сдаваться, какие бы разумные доводы не приводил Хван. Цзюнь уже почувствовал, что и ему, срамному гею, так просто не отдадут Джэджуна. Бонхён ответно вцепился в запястье Цзюня и сжал до боли. — И на что бы вы не надеялись, он всё равно любит меня. Что, подпихнете под него какую-нибудь девицу? Заставите жениться? А что потом? Вдруг память начнёт возвращаться? Куда он эту жену денет? Или пусть уж без любви живут, лишь бы ваше родительское эго потешить?              — С чего ты взял, что он вообще тебя любил? — повысил тон Хван. — Насколько я помню его мучения, он вообще желал, чтобы эти три месяца побыстрее прошли, и твоя работа на этом закончилась. Он ведь не раз пытался прекратить все ваши отношения, но ты как пиявка присосался к нему, не желая упускать лакомый кусочек, как Мин. — У Саймона кипели внутренности, лицо исказилось в гневе при таком сравнении. Всё это неправда, он не будет в это верить, не станет сомневаться в тех трёх словах, что душка сказал ему. Он — не Мин, он любит свою бабочку. — Да, я допускаю, что он, может, наговорил чего-то во время ваших… Встреч. Ты был просто для него героем, который пообещал освободить его от мучителя, но это не любовь, просто благодарность, чувство долга перед добротой. Пойми, у него есть шанс прожить жизнь счастливо и нормально. Не мешай ему.              — Ты ничего не знаешь про наши отношения. Не тебе судить, любовь это ли нет… — рявкнул Цзюнь.              — Насколько я знаю, тебя ждёт твоя невеста, Саймон. Лучше обрати на неё внимание…              — Что здесь происходит? Что вы творите? Кругом люди, успокойтесь, — раздался сторонний голос, и оба спорящих посмотрели туда. Чжиён, уперев руки в бока, укоризненно смотрела на мужчин, что стар — что млад, которые сцепились, как два самца, деля свои территории. Рядом стоял Джэджун с растерянным выражением лица, но внимательно наблюдал за перепалкой.              — Всё хорошо, Чжиён, — уже со спокойной улыбкой на лице уверял Бонхён. — Мы просто разговаривали. Саймон уже уходит…              — Джэджун, — громко окликнул Цзюнь, — ты действительно хочешь уехать? Я надеялся, что мы будем видеться. — Он отцепился от Хвана и сделал пару шагов в сторону Кима, но тот опасливо отшагнул назад. — Это правда?              Ким опустил взгляд и опять покраснел. Почему-то это насторожило Цзюня. Неужели самовольно согласился уехать? Куда? Зачем? Нет-нет-нет, только не сейчас.              — Джэджун, тебе совсем не нужно уезжать. Ты же знаешь, я готов забрать тебя к себе. Конечно, пока ты меня не помнишь, но, находясь рядом, ты вспомнишь быстрее… — Чжиён не дала эйчару досказать, возмутившись его предложению.              — Что значит забрать? Вы что, в родители записались? — она, конечно, знала, что Гун спас его сына, была благодарна как никто другой, просто подтекст речи мужчины её сильно насторожил. — Ему нужно отдохнуть от городской суеты, — смягчилась она немного, чтобы не обидеть молодого человека. — На берегу моря Джэджуну станет гораздо легче. Не беспокойтесь, мы не за границу уезжаем, будем ждать вас в гости, если захотите. — Мать улыбнулась, но напряжение между всеми мужчинами никуда не делось. Молчаливое переглядывание трёх пар глаз скрывало от неё больше, чем просто нежелание расставаться с другом.              — Джэджун, — тихо обратился Саймон, протягивая руку к своему любимому, — пожалуйста, не уезжай. — Отъезд казался Цзюню трагедией, куда они скроются, он не знал, но почему-то думалось, что Джэджуна он больше не увидит.              Ким с опаской посмотрел на протянутую ладонь в перчатке. Взгляд метался в эмоциях и противоречиях. Саймон видел, что он хочет взяться, попробовать довериться, но какие-то мысли не давали ему этого сделать. Нет, Цзюнь не мог ждать чьи нашёптывания на ухо душки победят, поэтому он шагнул ближе и сам взялся за руку Кима.              — Джэджун, пожалуйста, — умоляюще протянул.              Ким раскрыл рот и глаза в панике, выдернул руку и спрятал её за спину. Всё-таки эта любовь его пугала, вместе с нею нужно будет взять на себя большие проблемы, а он к этому ещё не был готов. Всего лишь напуганный двадцатипятилетний ребёнок, которому ещё предстоит повзрослеть, жизнь обязательно заставит. Одномоментно весь профессионализм по уговариванию клиентов пропал из головы Цзюня, он просто не знал, что может наобещать Джэджуну, чтобы тот пошёл с ним. Как эйчар понял, Ким всё-таки слышал часть спора с Бонхёном, а именно ту, в которой упоминалось о невесте Саймона. Видно было по серо-голубым глазам, что никаким оправданиям он сейчас просто не внемлет, слишком нервничал и переживал, возможно, уже чувствуя какое-то предательство со стороны Гуна.              Ким, так ничего и не выдав, убежал обратно в палату. Всё-таки он уедет, а Саймон его всё-таки отпустит, не держать же силой, пугая тем самым ещё больше. Стать врагом любимому человеку — страшная перспектива. Дверь хлопнула, выбивая из Саймона остатки оптимизма. Дело даже не в самом отъезде — Цзюнь прилетит хоть на край света за Джэджуном, — дело в самом желании парня убежать от эйчара. Бонхён прав, в глазах Джэджуна не блеснуло никакого воспоминания о нём, интерес был и любопытство, желание попробовать запретный плод, а с этим и стыд. Боже, какой же Джэджун сексуальный с этими красными ушами, контрастирующими с блондинистыми прядями! Но воспоминаний не было.              — Мы уедем через три дня, — спокойно, по-доброму сказала Чжиён. Что-то для себя она поняла из этой сцены и решила дать Саймону шанс. — Приходите к нам, просто попрощаться. Думаю, к тому времени Джэджэ подуспокоится, вы сможете поговорить. — Саймон повернулся к женщине и попытался благодарно улыбнуться. — Не будьте сильно напористым, это его гнетёт.              — Я приду, обязательно, — уверял Цзюнь. Посмотрел недовольно на Хвана, показывая свою решимость продолжать борьбу.              После больницы Саймон не собирался домой. Санна ему звонила уже, но он сбросил звонок, не желая разговаривать. Не было никакого настроения отчитываться, почему он задержался на работе и почему не приедет на ужин. Становилось всё тягостнее находиться рядом с человеком, которого ты предал, понимаешь это, но изменить ничего не можешь, и пообещать девушке счастливое будущее тоже не мог. Скоро она всё-таки решится поднять тему свадьбы, родители, волнующиеся за судьбу дочери, обязательно подтолкнут к такой теме. К этому моменту Саймон готовился уже давно, настраивал себя на выдержку, чтобы вновь трусливо не увильнуть от ответа.              Но не сейчас. Его психологические состояние в данный момент требовало вмешательства психотерапевтов либо экзорцистов. Ему впору было обращаться в клинику и требовать электрошока для себя и промывания мозгов. Всего трясло, и ни одна молекула в его теле не находила покоя.              Саймон набирал в магазине несколько видов пирожных, ориентируясь на свои познания о вкусах Боджина. На Минчжуна он не рассчитывал, так как тот мало общался с ним, правда прикупил ещё несколько баночек пива для прикрывания ими молчаливых неловких пауз. Это будет помогать собраться с мыслями для более правильных ответов. Попав прямо на горячий ужин, Саймона пригласили к столу. Пирожные, как и пиво, были отложены в сторону на время еды. Минчжун накрывал на стол, пока Цзюнь с Боджином вели прелюдию к накипевшей теме. Позже они втроём перетирали всю ситуацию Саймона, и друзья терпеливо выслушали его стенания.              — Так значит, твой душка совсем тебя не вспомнил? — сочувственно подытожил Боджин. — Что, совсем нисколько?              — Воспоминания, связанные со мной, будят в нём и кошмары того времени, что мы знакомы, — ответил Цзюнь. Рассказывать всю историю Джэджуна с подробностями о негласном рабстве он не собирался, лишь избранные детали упоминал, что не могли навести тень на личность Кима и его честь. — Почему-то именно этот период для него показался самым ужасным, и сейчас мозг в защитной реакции всё заблокировал. Думаю, это из-за нападения, которое на него совершили.              — Да уж, травма головы может нести очень серьёзные последствия, — с грустью согласился Боджин. — Хорошо, что врачи прогнозируют возвращение памяти, это поможет вам потом. — К ним за стол присоединился Минчжун, и его благоверный тут же уложил свою руку на его запястье, нежно поглаживая пальчиками. — Мне бы вот совсем не хотелось забыть Мина. Тогда я лишился бы счастья. Даже при том, что не помнил бы каких-то ужасов, я не знал бы и радости. Искать снова свою любовь по земле — заняло бы много времени и, скорее всего, было бы бесполезным занятием.              — Тебе не пришлось бы, — быстро ответил Минчжун, заглядывая в глаза своего любимого. — Я точно так же, как и в прошлый раз добивался бы твоей любви. Шаг за шагом напоминая, как зародились наши отношения. — Боджин благодарно улыбнулся, нисколько не удивляясь такой настойчивости друга. Он в нём и не сомневался.              Саймон, с какой-то надеждой пронаблюдав за этой сценой, спросил:       — А если бы у него было сознание ещё несовершеннолетнего? Ты бы стал приставать к ребёнку?              — Ну, ты ведь упомянул о пятнадцатилетнем возрасте, — нисколько не смутившись, отвечал Минчжун. — Это не такой уж и ребёнок. Для настоящей любви он морально уже готов. А тело его физически готово к сексу, так что не вижу тут никаких предпосылок к растлению малолетних, если ты на это намекаешь.              — А что, если… — Цзюнь замялся, из-за уверенных ответов Мина его кровь наполнилась адреналином, забурлила надеждами. — В этот раз у него могла бы сложиться нормальная гетеро пара, и ему жилось бы легче от этого. Согласись, вам сейчас приходится скрываться, общение с родными свелось почти к нулю, никаких детей… В общем, ты меня понял. Что, если Бо выберет в другой раз девушку, побоявшись такой жизни?              — Я понял тебя, Саймон, — кивнул Минчжун. Приподнял голову и посмотрел на Бо свысока, оценивая что-то в нём. Тот растерянно ожидал приговора, как будто действительно решалась его судьба. — Бо, кстати, любил уже девушку, просто я нагло украл его, — признался Минчжун, не отрывая взгляда от любимого. — Не думаю, что характер твоего душки сильно изменился от потери памяти. Я имею ввиду, его личное видение идеального человека для себя. Такого в природе нет и никогда не будет, всё в мире познаётся относительно. Если всё-таки Бо полюбил меня однажды, выбрав среди огромной толпы других, более интересных и прекрасных людей, значит, я соответствую большинству параметров, которые ему нравятся.              — Ты соответствуешь всем моим критериям, — тут же поддержал размышления Мина Боджин и широко улыбнулся.              — Правда?! — с недоверчивой улыбкой спросил Минчжун. — Значит, тебе всё-таки нравится, когда я разбрасываю и теряю носки?              Он, видимо, хотел поймать любимого на лести, но Боджин не растерялся в ответе.              — Я просто обожаю этот твой недостаток, который делает меня на твоём фоне хоть чуточку аккуратистом. Иначе я вообще бы комплексовал рядом с таким идеалом, как ты, — Боджин неожиданно раскраснелся, словно они впервые признавались в любви друг другу, и вовсе не излишки перца в еде были тому виной.              — Если хочешь, я могу ещё пару своих недостатков проявить. Например, раковину от зубной пасты не отмывать за собой, — предложил Мин.              — Спасибо, дорогой, но носков мне вполне хватает для поднятия самооценки, — пресёк Боджин.              Цзюнь ухмыльнулся этим сюсюканьям. Со стороны это выглядело смешно: двое здоровых мужиков в обсуждениях чувств друг к другу, с перебрасыванием нежнятиной в глазах. Совсем другое Цзюнь ощущал, когда так же вот млел, глядя в серо-голубые глаза, теряя при этом всё периферическое зрение и замечая только душку перед собой. Боги, как он соскучился по таким моментам! Разрешили бы хоть за руку подержать, перецеловать все пальцы, каждый ноготок, костяшку, провести кончиком языка по линиям ладони. Да он и ноги готов целовать. Только бы допустили.              — Это неплохая идея, кстати, — заметил Боджин. — Просто поухаживай за своим другом, влюби его в себя по-новой, раз он не помнит старых отношений. Начните всё сначала, и уже без ошибок, без ревности и лишних подозрений. Скоро праздники начнутся, потаскай его по городу развлечений, подарками завали…              — Только при этом не балуй его, — бесцеремонно поправил идею Минчжун, а Бо возмущённо свёл свои брови. — Тебе же нужно, чтобы он повзрослел при этом, а не опекунство над дитём брать. Не становись ему нянькой и отцом, относись к нему как к равному. Как в прежних отношениях.              — Было бы не плохо, так и сделать, — вздыхает Саймон. — Только вот они уезжают куда-то. Решили обстановку сменить, чтобы Джэджун отдыхал на природе, а не в суетливом городе.              — И ты… — Боджин даже жевать перестал, от своих догадок, когда Цзюнь замолчал, не пояснив своих намерений. — Ты отпустишь его или поедешь туда? А как же работа?              — Я ещё ничего не решил. Сам узнал только два часа назад, то и пригнал к вам, — скорбно ответил Цзюнь. — Понятия не имею, что мне делать, — запрокинул голову и посмотрел вверх, туда, где не было этих всех проблем. — Бросить всё, ехать в глушь за душкой, добиваться его… Что потом? Вряд ли я смогу найти снова работу по своей специальности, таких, как я, пруд пруди. А на удалёнке со своими задачами я не справлюсь. Джэджун тоже сейчас без работы, и вряд ли вообще вспомнит всю учёбу в университете. — Цзюнь вспомнил, что и документы Кима все остались у Мина. Сейчас на восстановление паспорта уйдёт много времени, и не факт, что подделанные когда-то документы вообще восстановят. Если вообще в полицию не попадёт за подделку, а там потом и к коллекторам.              — Дааа, дела, — протянул Минчжун. — Может, они на пару недель съездят, потом вернутся? Всё-таки здесь больше шансов устроиться. Пусть это будет небольшим отдыхом. Но тебе реально нельзя бросать это место. Поговори с директором, он благоволит тебе, может и договоритесь о чём-нибудь…              — Только не сейчас, — перебил в свою очередь Боджин. — Вот как раз приближается корпоратив по случаю Рождества. Подойди лучше в этот день, он там немного подвыпьет, станет добрым, а то в последнее время прямо искрит от него.              — Какого ещё Рождества? — недовольно сморщился Саймон, словно услышал бред пьяного. — Я даже не представляю сути этого праздника. Каким боком он нас касается?              — Ну, ты ведь знаешь, что директор большую часть своей жизни провёл в Европе, — терпеливо пояснял Боджин. — Сюда приехал и создал эту компанию, а сейчас вот нас пытается приучить к тем традициям. Всё-таки мы с иностранцами тоже сотрудничаем, стоило бы немного знать их привычки. К тому же, у нас принято летоисчисление по григорианскому календарю, вот и живём по нему.              — Ничего страшного в этом не вижу, — продолжил Минчжун. — Просто воспринимай этот корпоратив, как какую-то вечеринку, а не восхваление чужих богов. В этом году у нас рекордное количество контрактов, вот директор и решил поощрить нас, так сказать, мотивировать и на последующие подвиги.              — Нда уж, что-то по его настроению не видно было, что у нас рекорды какие-то в компании. Или ему этого мало, — скептично заметил Цзюнь, вспомнив отвратительное настроение начальника сегодня. — Мне вот вообще не до праздников.              — Тебе вот как раз до этого праздника, — заспорил Боджин. — Во-первых, тебе нужно обсудить свою будущую работу с директором, пока он будет в праздничном настроении, а во-вторых, тебе самому нужно будет немного отдохнуть, расслабить свои извилины, очистить серое вещество от ненужного хлама, чтобы на освободившееся место пришли полезные идеи. Как ни крути, если хочешь, чтобы твой Джэджун был рядом с тобой, тебе придётся за ним побегать, и придумывать кучу уловок, чтобы влюбить в себя.              — И ещё, — незамедлительно добавлял Минчжун, — тебе нужно вернуть себе приятный вид после больничного. Такая мумия вряд ли кого обольстит.              Цзюнь глянул на свои перебинтованные, сломанные когда-то пальцы, на которых уже не будет добрых ногтей, уродливые руки со шрамами, кто захочет, чтобы его гладили такими корягами? Ладно ноги, это он ещё может скрыть, а с руками-то что делать? Операции? В его теперешнем финансовом положении он не потянет уже пластику.              — Как думаешь, если его подгримировать под девушку, этот Джэджун клюнет на него? — с хитрой улыбкой спросил Боджин у Мина, поглядывая на Цзюня. — Может, ресницы, губы накрасить, серьги длинные нацепить… А, да, ещё стрипы, можно троечку натянуть, — мечтательно добавил и уложил подбородок на подставленную ладонь.              — Чего? — не понял Цзюнь, сдвинул брови, подозревая сарказм.              — Неее, — обречённо мотнул головой Минчжун. — Он станет ещё страшнее. Его пятнадцатилетний капитан только больше испугается, тогда уж никакие лекарства и релаксации не помогут.              — Не будь таким критичным, Мин, — укорил благоверного Боджин. — Просто ты не видишь красоты в женщинах, а Саймон мог бы стать очаровательной девушкой…              — Под два метра ростом и не гнущимися коленями, с фигурой греческого борца и турецким носом, — усмехнулся Минчжун. — Прямо — Белоснежка…              — Нет, ну лицо-то можно сделать более женственным, это привлечёт внимание душки, — настаивал Бо, ещё более внимательно вглядываясь в Гуна. — Представляешь, сильный и в то же время очень красивый, милый, я бы даже сказал. Этакая принцесса…              — На двух горошинах, — со смешком закончил Минчжун. — Это привлечёт внимание не только душки, но и санитаров со смирительными рубашками. Представляю, какой милый псих получится из Цзюня…              Саймон не прерывал их спор, поняв, что это по-дружески делалось для снижения гнетущего чувства безысходности. Отчаяние — это тупик, к которому мы сами приходим. Иногда людям надо пострадать, чтобы позже стало легче, как в случае со слезами. Выплеск эмоций нужен, чтобы пересмотреть сложившуюся ситуацию трезвым взглядом со всех граней призмы, а не зацикливаться, как баран на новых воротах, одним препятствием. Всё плохо, очень плохо, не видно никакого выхода. Имеется ввиду, никакого выхода, который бы понравился Цзюню, но, если решиться где-то поменяться, принести жертву, возможно, выход будет и в этой ситуации. Саймон, скорее всего, даже не добьётся в конце концов любви Джэджуна, потеряет свою невесту, рисковал потерять и работу, но для него главное, что он сделает всё, чтобы спасти себя самого и свою любовь в данном случае. Да и пусть он потом бомжом под мостом умрёт, он выберет именно тот мост, который будет находиться ближе всего к любимому человеку. Но сейчас, конечно же, Цзюнь, вообще-то, не планировал всё терять, просто настроился на долгое достижение своей цели, чтобы не расстраиваться постоянно от неудач. Последует совету друзей (не в плане переодевания в девушку, а в плане работы и ухаживания за Джэджуном), постарается максимально сблизиться с Кимом, помочь ему в реабилитации, показать, что искренне любит его.