Бабочки не мстят

      Саймон, как и обещал Чжиён, пришёл в квартиру Хвана, чтобы попрощаться с Джэджуном. На протяжении трех дней они не общались, Цзюнь не стал приходить, находясь в это время в тяжёлой фрустрации, чтобы не давить таким настроением на Джэджуна. После разговора с друзьями он немного приободрился, решился на действия, даже немного план продумал на будущее, чтобы знать чётко, что делать далее. Но веселее всё равно не стало. Он как будто потерялся в этом мире, уже чувствовал себя крайне одиноким, особенно сердце болело, когда он видел влюбленные и радостные пары вокруг. Не чёрная, но неприятная зависть, а также упрёк судьбе, за свои несчастья — рождались в душе, изьедая её термитами. Он заслужил это. Понимал и принимал вину раскаянно. Сам послужил начальной причиной того, что впоследствии случилось с Джэджуном. Если бы Мина потопили другие, он, скорее всего, просто забрал бы Кима — здорового и в полной памяти — и уехал в безопасное для себя место, как сейчас. Но любовная связь Джэджуна с кротом вызвала в Мине ярость, которую он выплеснул на своего малыша, и это стало катастрофичным.              Дверь открыла сестра Джэджуна. С ней Саймон успел познакомиться в больнице, знал, что девушка остаётся в городе, чтобы доучиться в университете, который уже был проплачен Мином ранее, и было бы неразумно с её стороны бросить сейчас всё. Но за ней будет приглядывать её потенциальный жених, а жить переедет в общежитие.              Сам Джэджун встретил весьма сконфуженно, видимо, ещё припоминая свой трусливый побег в палату от ответа Цзюню. Без особого гостеприимства он пригласил Саймона в дом, но тот решил, что при посторонних у него не получится откровенный разговор, который он запланировал, поэтому предложил Киму прогуляться, обосновывая это тем, что нужно разрабатывать поврежденную ткань коленей, хоть это было и неправдой. Ничего страшного в этом предложении не было, не на свидание ведь звал, но Джэджун напрягся. Он пытался скрыть свою растерянность, уши и щёки опять покраснели, глаза метнулись в сторону матери, как будто он немо просил совета или помощи. Женщина ему незаметно кивнула, и Джэджун уже увереннее задышал, и тоже кивнул Саймону. В общем-то, Цзюнь не планировал долгий разговор, так как сам находился на обеде, да и они собирались уже уезжать, ведь до Мокпхо было не менее пяти часов езды на машине. Да и о чём говорить-то? Просто собирался навести мосты с душкой, подкрепить слабую связь с ним, чтобы не потерять окончательно на расстоянии. Гнать его не собирались, но и держаться за него тоже никто не будет, поэтому нужно было самому выудить как-то разрешения на звонки или сообщения, да просто на дружбу.               Они спустились от дома к набережной, где было поменьше людей, Джэджун послушно плёлся за Саймоном, не стараясь заводить разговора. Хотя с его-то возможностями все речи превращались в препятствие, которое приходилось постоянно преодолевать. Никаких звуков, кроме шёпота, Саймон не слышал от него. Тихая бабочка, шуршащая своими крыльями. Приходилось постоянно напрягать слух, чтобы не пропустить ни единого слова, сказанного душкой, а так же стараться по губам читать. Но очень хотелось уже услышать голос Джэджуна, хотелось почувствовать его вибрацию своим телом, хотелось просто, чтобы он был полностью здоров, без каких-либо ограничений.              — Значит, всё-таки решил уехать? — завёл разговор Цзюнь, стараясь задать вопрос так, чтобы можно было ответить лишь жестом. И получил кивок от Джэджуна. — Что ж, там сейчас теплее, не плохой выбор на самом деле, только вот… Очень далеко, — выдохнул скорбно Цзюнь. — Я хотел бы звонить тебе, но твой голос… Можно буду просто писать? Ты ответишь мне?              Джэджун сдержанно улыбнулся, видимо, разрешая, и протянул свой новый, но недорогой смартфон. Казалось, он был даже рад этому предложению.              — Научился уже пользоваться? — тоже улыбнулся и поинтересовался Саймон, забирая телефон. Хорошее расположение духа у Кима и его порадовало. Даже такое подобие улыбки было лучше, чем равнодушное фырканье. Цзюнь сбросил себе с его телефона, обмениваясь таким образом номерами. Сохранил в журнале у себя и у Джэджуна свой. — Как хочешь, чтобы я себя подписал? — спросил у Кима, когда вводил своё имя в его картотеку.              Тот лишь пожал плечом, стесняясь даже такой простой вариант, как Саймон, предложить. Гун воспользовался доверием, которое ему оказали, и подписался «мой хороший». Уж сильно ему нравилось это глупое обращение со стороны душки, как будто похвала и любовь сразу обнимали сердце при этом звучании.              — Что, если я напишу в два часа ночи? — игриво спросил Цзюнь. — Ты не будешь злиться и блокировать меня? — Джэджун недоумённо заморгал и задумался. — Просто иногда мне ночью снятся кошмары, и так хочется с кем-то поговорить, чтобы отвлечься от них. — Он нисколько не врал. Пытки в подвале и до сих пор просыпающаяся боль в пальцах или коленях не давали иногда спокойно спать, но Саймон, проснувшись, понимал, что боли больше не будет, справлялся с этим без проблем, надеясь, что скоро это всё пройдёт и забудется. Лишь воспоминания о смерти отца вряд ли отпустят, как и о материнской гибели.              — Разве вы не можете поговорить со своей невестой? — прошептал Джэджун, глядя на реку прищурившимися глазами. Такой простой, невинный вопрос, призывающий подтвердить свои слова по поводу полной свободы. Джэджуну нужно было это.              Саймон вдруг остановился, встал прямо перед душкой, вынуждая и его остановиться и выслушать, он подозревал, что тот услышал про Санну, и, видимо, это повисло камнем в душе Кима. Значило ли это, что Цзюнь вовсе не безразличен ему? Это ведь не простой интерес.              — Джэджун, я клянусь тебе, что у меня уже нет никакой невесты. Мы расстались, — искренне заверил Цзюнь. Джэджун смотрел недоверчиво, но больше ничего не стал спрашивать про Санну., возможно, ему хватило правдивого взгляда эйчара, а может, просто постеснялся напирать. — Может, проще будет общаться на ты? А то я чувствую себя каким-то стариком. Мало мне больных коленей, так ещё на вы называют. Всё-таки у нас с тобой всего пара лет разница.              Джэджун пробуравил горло Цзюня взглядом, пока размышлял. Точно так же, как и в первый раз. Опять так же тяжело подпускал к себе человека, как будто слово «ты» будет сопутствоваться каждый раз унизительным тычком в его грудь. Наконец он кивнул, соглашаясь с предложением, но на лице при этом не отобразилось особой радости, как будто его заставляли это сделать.              — Саймон, — представился Цзюнь, протянув руку Джэджуну. Тот нахмурился, грудь вдруг загуляла в тяжёлом дыхании, он уставился на поданную ладонь таким взглядом, как будто призрака увидел, зажмурился и снова посмотрел. Гун мог бы поспорить, что душка сейчас вспомнил тот момент в раздевалке спортивного комплекса, когда они вот так же пожали в неформальном знакомстве руки друг другу. — Всё нормально? — поинтересовался он на всякий случай у зависшего Джэджуна.              Тот кивнул, отвлекаясь от своих мыслей, и пожал слегка пальцы Саймона. Прошептал своё имя, следуя за воспоминаниями, хотя Цзюнь и так уже называл его Джэджуном.              — Бонхён рассказал мне, — начал шептать Джэджун, когда они продолжили прогулку, — что твой отец тоже умер недавно. От рук этого Мина. И ты сам пострадал. Я соболезную тебе.              Цзюнь лишь свёл брови и промолчал, не зная, что и ответить. Всё это, конечно, правда, но слова Джэджуна не звучали вопросом, скорее, он просто извещал, что знает об этом. Что уж тут было обсуждать? Отца не вернёшь, а вспоминать это было тяжело, как и то, что Джэджун сам не меньше пострадал от этого упыря. Да и не жестокость Мина он решил обсуждать при прощании. К тому же решили с Хваном, что не будут торопиться с рассказами о неприглядных обстоятельствах, в которых жил Джэджун до потери памяти. Если он начнёт вспоминать и примет эту реальность спокойно, то они ответят на все его вопросы, но пока не стоило поднимать ил.              — Давай лучше поговорим о том, что ты планируешь делать, когда приедешь в Мокпхо? — сменил тему Цзюнь и натянуто улыбнулся. — Раз тебе не надо учиться уже, значит, нужно будет пойти работать. Ты помнишь свою работу на фабрике или обучение в университете? Не кем-нибудь ведь был, а генеральным директором, причём очень даже хорошим. Тебя хвалили и даже побаивались.              Джэджун виновато опустил взгляд и помотал головой, ничего этого он не помнил, хотя работа ведь не была для него стрессом. Видимо, плана у него никакого не было. Потеряв память, он потерялся и сам в этом мире. Сейчас не будет никакого покровителя, что поможет с деньгами и устройством на работу, придётся пробиваться самому, но Саймон почему-то не сомневался, что вот этот человек обязательно себя пристроит. Несмотря на своё кажущееся бессилие, он по жизни был стоиком, очень целеустремленным и терпеливым, ну и конечно же не лентяем.              — Аджосси Бонхён сказал, что в Мокпхо многие занимаются ловлей рыбы. Я, наверное, тоже попробую устроиться на какое-нибудь судно. Это не такое уж плохое дело. Если честно, мне уже надоело просто отдыхать. Знаю, что так врачи велели, но время очень долго длится, и мне скучно, — высказался Джэджун. Саймон внимательно его слушал, стараясь в шёпоте улавливать и интонацию, с которой он говорил, вновь изучая своего директора. Похоже, что Ким даже немного жаловался на вынужденность валяться без дела, и хотел уже поскорее уехать для того, чтобы там работу найти. — Я очень люблю море, поэтому думаю, что справлюсь. Может, я попаду на рейсовое судно и буду куда-нибудь в другие страны плавать.              — А куда бы ты хотел попасть? — поинтересовался Цзюнь. Он понимал, что со всеми диагнозами и прошедшими травмами, а также без соответствующих документов Джэджуна вряд ли возьмут на пассажирское судно, да и коммерческая рыбалка станет для него тяжелым испытанием, но пусть он пробует. Попытка, как говорится, не пытка.              — Не знаю, — мотнул головой Джэджун и задумчиво глянул под ноги. — Может, в Индию? Или Колумбию. Там больше всего видов бабочек, а мне так хочется посмотреть на них. Ты знаешь, — вдруг он встрепенулся, словно ожил от медлительной прогулки, — у меня здесь есть татуировка, — хвастливо указал на область правой груди. — В виде бабочки, — пояснил и смущённо улыбнулся, сверкнув глазами.              Саймон остановился, повернулся к улыбающемуся Джэджуну, что всё ещё держал руку у места рисунка, приложил туда и свою ладонь, поверх джэджуновской. Воспоминания об этой татуировке были болезненными и приятными одновременно. Он помнил, как Джэджун пытался охранять её, дрожал, когда Саймон целовал кожу вокруг накладки, помнил как эта кожа была горяча, помнил движение груди под своими губами. Помнил многое из их встреч, почти всё, а рисунок этой бабочки никогда уже и не забудет.              — Я знаю, Джэджун, — тихо сказал Цзюнь. — Я один из первых увидел её, ведь это твоя душа, и ты показал мне её. Она прекрасна, как и ты. — Ким не знал что ответить на такую комплиментарную речь, поэтому просто опустил взгляд. Саймон сжал немного свои пальцы, чтобы почувствовать ладонь Джэджуна в них. Тот не протестовал, лишь с опаской бросил взгляд на сцепленные руки. Цзюню многого не надо, только бы разрешили почувствовать её тепло. Он потянул руку Кима к себе, приложил к своей щеке, взгляд серо-голубых глаз растерянно, но с интересом наблюдал за этими действиями. Кожаная перчатка передавала телесное тепло, и Саймону дико хотелось чтобы сейчас пальцы Джэджуна немного поджались, нежно проглаживая его щёку. Цзюнь прикрыл глаза и вспомнил, как его вот так гладил душка, так ласково и заботливо, а главное, любовно. От такой сентиментальности заболели глаза, давление воспоминаний жгло, машинально Саймон прижал ладонь к своим губам, втянул запах, исходивший от перчатки и чуть всхлипнул.              Внезапно руку выдернули из его хватки, Гун раскрыл глаза и увидел панику на лице Кима. Похоже, он опять напугал его своими притязаниями, нарушил границы личного пространства, сведя весь разговор к своим желаниям. Никак он не мог себя сдерживать, до такой степени хотелось внимания душки.              — Нам уже нужно возвращаться, — нервно прошептал Джэджун и развернулся. Быстрым шагом, не дожидаясь ответа Саймона, он направился к дому, вновь убегая от мужчины.              — Джэджун, — окликнул Цзюнь, подорвавшись за ним следом, — подожди… Я всё объясню… Не убегай, пожалуйста…              Но Ким, не оглядываясь, торопился вперёд. Напугал, опять, сделал очередную ошибку, не сдержался. Мозг Саймона взорвался обвинениями, совесть тут же забила набатом, Цзюнь тоже испугался, что отвратил от себя Джэджуна. Догнал его и попытался взять за руку, но Ким не дался, продолжая буравить вперёд. Цзюнь готов был уже и волосы на себе драть от отчаяния, но пока что просто торопился за душкой, пытаясь объясниться. Но не мог связать и двух слов, как мальчишка на первом свидании. С каждым шагом Джэджун отдалялся от него, бросал.              — Пожалуйста, выслушай, — просил Саймон, уже начиная задыхаться почти от бега. — Я ничего пошлого не подумал… Не хотел сделать… Джэджун… Ну же, подожди. — Они уже подходили к дому. Всё, скоро он уедет, а после такого прощания, может, и отвечать не станет на сообщения, а возможно, вообще возненавидит его. Цзюнь терял его, терял эту тонкую ниточку связи между ними, терял всю надежду, терял свою бабочку… — Джэджун, я не хотел… Пожалуйста, давай поговорим… — двери лифта открылись перед Кимом, и Саймон еле успел туда попасть до полного закрытия створок. Наконец Джэджун повернулся к Саймону, раз уж бежать больше некуда было, и Гун заметил покрасневшие глаза. Неужели настолько напугал? До слёз? Что ему вспомнилось от такого простого прикосновения? — Прости, душка. Прости, если я напугал тебя, — продолжал тараторить Цзюнь. — Только не убегай от меня. — Совершенно инстинктивно, руководствуясь лишь сильнейшими эмоциями, Саймон обнял Джэджуна и прижал к себе, чтобы успокоить, как маленького ребёнка. Помнил, что в прошлый раз вызвал такими действиями его истерику, но ничего сейчас не мог поделать со своими порывами, слёзы душки он точно не переживёт, тем более вызванные им же.              Как ни странно, Ким не уворачивался, даже наоборот, прижался лбом к горлу Саймона, пряча свои подкатившие слёзы, его руки уцепились за воротник саймоновского пальто, отчаянно прося поддержки. Молчал и рвано сопел в горло Цзюня, сдерживая всхлипы.              — Господи, Джэджун, прости, что я такой балбес, — продолжил извиняться Саймон, проклиная себя в очередной раз за эгоизм и стягивая объятия сильнее, словно опасался выпустить.              Поцеловал его в подставленную макушку, утопая губами в толстой вязке шапки. Его тело задрожало, разбивая этой вибрацией какие-либо разумные мысли, страх в груди руководил, заставляя делать глупости. Он чуть наклонился, чтобы коснуться уже раскрытого виска губами, передать таким образом через поцелуй посылаемое успокоение и заверение, что всё будет хорошо, ведь его любят и его защитят от всех напастей. Джэджун вдруг поднял голову и немного отклонил в сторону, подставляя под мужские губы уже щеку, а потом шею. Саймон понял, что ему позволяют продолжить свои ласки, не просто позволяют, а просят это сделать. И он сошёл с ума, забывая, где они находились, пропечатывал прохладную кожу поцелуями, спускаясь ниже, под тёплый шарф. Готов был зацеловать всего душку в стремлении и себя успокоить. Каждое прикосновение к его коже жгло, оставляя на губах красивые тату его любви, разжигая нежность и страсть в голодном теле, растравливая душу на ещё большую любовь, казалось бы, уже некуда.              Его потянули за воротник пальто, чего-то требуя, Цзюнь неохотно оторвался от шеи Джэджуна, думая, что его останавливают, заглянул в его глаза, и тут же нарвался на его губы, что нескромно впились и чуть приоткрылись, приглашая в свой рот. Саймон с удовольствием принял предложенную инициативу, проскользнул языком меж рядами жемчужин, толкнулся в язык Джэджуна, что робко ответил, поймав этот язык губами. Голова запрокинулась назад, шапка Кима сползла на лоб, подпихнутая воротом пальто и шарфом, и Саймон нетерпеливо её сдёрнул, выпуская родной сердцу блонд на воздух. Он обнял ладонями шею Кима, продолжая впиваться в пухлые губы, смаковать их вкус и радоваться этому моменту. Джэджун был в его руках, такой горячий и отзывчивый, робкий и молчаливый, но не испуганный. Его губы уже раскраснелись от трения и посасывания, слезы высохли, щеки разгорелись максимально, лёгкие скукожились от недостатка нормальных вдохов, голова кружилась от безумия. Джэджун просил ещё и ещё, задыхаясь от ласковых и напористых губ…              — Боже, Джэджун, я так соскучился по тебе… Я люблю тебя… Только одного тебя… — шептал Цзюнь, выцеловывая красное ухо Кима, уже ставшее горячим. — Ты моя прекрасная бабочка… Ты мой человечек…              Стань сейчас Джэджун прежним, и Саймон уже сорвал бы с него всю одежду, раскрывая божественное тело, вылизал бы его всего, заставил стонать в голос и трепетать в его руках. Но даже в таком чувственном кумаре Саймон опасался, что переборщит со страстью, поэтому сдерживался, стараясь не обращать внимания на своё возбуждение, и руками под одежду не лез, позволяя лишь поглаживания плечей и спины.              Что сейчас руководило Кимом? Почему он разрешил всё это, прежде панически сбежав? Что он сейчас чувствовал, требуя ласкать себя? Желал ли он большего? Со стороны Джэджуна не прозвучало ни одного слова, он лишь действиями показывал, что ему нужно, подставляя свои — лицо, подбородок, горло — под губы, а также требовательно дёргая за воротник. Руководил движениями Саймона, заставляя себя любить, словно не верил просто в слова и искал подтверждения.               Пах Саймона вспотел от жара, прихлынувшая одноминутно кровь распирала член, от возбуждения яйца распухли. Саймон вдохнул аромат Джэджуна в волосах, отдающий ещё больницей, но распознал в нём тот молочный, тёплый, комфортный, что запомнился ему со времени их секса, когда он вот так же улавливал это сливочное амбре от разгоряченной кожи. Гун сладко промычал, словно ему дали попробовать глоток золотого молока. (Индийский напиток из молока с добавлением куркумы. Некоторые добавляют в него мёд или масло.)              Лифт дёрнулся при остановке, двери раскрылись в ожидании. Джэджун неожиданно засосал кадык Саймона, оставляя там свою метку, но потом, видимо, понял, что переборщил со стараниями, и поднял виноватый взгляд. Отстранился, показывая, что это нужно заканчивать, и отвернулся на выход. Что сказать на прощание? Цзюню не хотелось выпускать его из своих рук и вновь оставаться наедине со своими сомнениями и переживаниями.              — Я приеду к тебе. На Новый год. Можно? — прошептал Саймон в самое ухо, и получил кивок в ответ. — Ты будешь меня ждать? — Джэджун уже интенсивнее закивал, но посмотреть в глаза всё ещё боялся. Саймон заглянул сам к нему, и с удовлетворением заметил блаженную улыбку, вырисованную яркими губами. Он помнил совет Минчжуна, общаться с Кимом на равных, но в этот момент не смог сдержать поучительного наказа. — Не балуй там с девушками, а то я не смогу уберечь тебя от их разврата.              Джэджун снисходительно фыркнул и невесомо оттолкнул от себя Гуна. Саймон, улыбаясь на его реакцию, распрямился и отшагнул, выпуская всё-таки из своего капкана Кима. Сейчас, когда так странно поговорили, когда увидел любимую улыбку, это было проще сделать.              — Я сегодня напишу, — крикнул вслед уходящему душке. Нажал кнопку первого этажа, прислонился спиной к стенке лифта и запрокинул голову. С губ сорвался восхищенный вздох с шумным ахом. Он облизнул свои губы и причмокнул в воздушном поцелуе. Давно Гун не был так счастлив, как сейчас, его просто распирало от лёгкости, он хотел взлететь и закричать. — Он меня не боится, — прошептал самому себе Саймон. — Не боится. А любит. Скрывает это от самого себя, но любит.              Скорее всего, Джэджун тогда испугался своих желаний и чувств, видимо, что-то вспомнилось яркое, и он постарался убежать от них, но упрямство Саймона настигло его и заставило принять его. И Цзюнь не сомневался, что дальше уже будет проще, нужно только набраться терпения, а также оградить душку от чужих посягательств. Ведь он сейчас стал свободным мужчиной, готовым к романтическим вечерам и любовным страстям.              Когда Цзюнь стал выходить из лифта, почувствовал под ботинком что-то мягкое, посмотрел: шапка Джэджуна. Он поднял головной убор, отряхнул бережно от растаявшего снега, опавшего от обуви, и прижал к своему лицу. Какая сентиментальная глупость, что подарила невообразимый восторг! Много ли для счастья измотанной души требуется? Еле уловимый аромат любимого человека дарил рай душе.              ***       Глаза наконец смогли раскрыться, поборов сонное оцепенение, веки словно каменные скребли по роговице, вызывая слёзное раздражение. Крик, подобравшийся к больным голосовым связкам совсем близко, так и не успел сорваться. Руки в отчаянном страхе ухватились за одеяло, а зубы за подушку, чтобы и рыдания не начались. Очередной кошмар заставил Джэджуна затравленно хрипеть. Мышцы напряглись до твёрдости древесины, вызывая боль. Но это всё-таки была не та, что снилась, эта казалась даже приятной, дарящей чувство реальности — безопасной и светлой. Минута кошмарного оцепенения проходила очень долго, с каждой секундой сбавляя атаку ужасных сцен, яркий глубокий сон всё ещё стрекотал разрядами в открытых глазах, слезники набухли, но не прорвались.              Каждую ночь эти кошмары убивали в Джэджуне часть от желания жить. Уже больше двух недель продолжались эти пытки, по-другому их никак и не назовёшь. Иногда сны были лишь поверхностными, мозг легко выпрыгивал из сна, не успев дождаться ужасного финала, когда кто-то тёмный щупал, кусал, бил и насиловал. Иногда они были такими, как сейчас, почти реальными, словно вот-вот до него снова дотронутся и причинят боль. Джэджун почти ощущал присутствие кого-то постороннего в комнате, как будто тот прятался в тени углов и поджидал удобного случая, чтобы протянуть свои длинные руки, а пока просто пристально наблюдал, проникал своим взглядом прямо в душу и видел страх. Видел и веселился от этого.              Он наконец смог провести глазами по комнате, выискивая того монстра. Ночник был включён, поэтому было видно всё. Джэджун сейчас, как маленький ребёнок, спал со светом, чтобы не бояться, что из темноты на него нападут. В комнате стояла тишина, как и во всей квартире. Похоже, в этот раз умудрился даже не разбудить маму в соседней комнате.              Кстати, сейчас она вместе с Бонхёном. Хоть Джэджун и проводил отца только пару недель назад, всё-таки он понимал, что для неё это было давно. А Хван Бонхён, как показалось Джэджуну, очень хороший человек и заботливый муж. Пока что, его присутствие в их семье не обсуждалось, Джэджун просто молча принимал его, так как тот очень помогал им. Да он и не собирался оспаривать выбор матери и требовать от неё выдержки траурного времени, ведь прошло уже семь лет со дня смерти отца.              Джэджун наконец выпустил изо рта намокший от слюны уголок подушки, руки расслабились, он сглотнул больным от предшествующего напряжения горлом и выдохнул посильнее, словно остатки плохого сна пытался выплюнуть. Развернувшись на спину, посмотрел на потолок и задумался.               Ещё недавно Джэджун не сомневался, что за этой чёрной фигурой, которая снилась ему, скрывался именно тот человек, Саймон Гун. Наверное, это его мощное телосложение вызвало такие ассоциации, а также некоторые попытки приставать. Гун постоянно старался коснуться Джэджуна, чем пугал его, как неадекватный человек. В какие-то моменты даже казалось, что он схватит за руку и сожмёт её до боли, начнёт бить и кусаться. Что-то из их встреч в больнице явно забылось, так как Джэджуна не оставляло чувство, что он говорил свои речи уже не в первый раз, а Гун при этом смотрел как-то отрешённо, как-будто не слушая даже его. Конечно, Джэджун знал, что они были знакомы до его потери памяти. Бонхён рассказывал, что тот устроился на их фабрику чуть больше двух месяцев назад, с этого и началось знакомство. Подробности Джэджун не выспрашивал, так как уже подозревал по общению с этим Гуном, что были они точно не просто друзьями. Но в это не верилось. Совсем. Может, Джэджун от богатой жизни свихнулся и стал геем? Хотя надо признать, что этот мужчина действительно был симпатичным, даже красивым в своей внутренней печали.              Но с течением времени сны становились более раскрытыми. Один раз Джэджун увидел лицо европейской внешности, и оно стало олицетворять насильника, вытесняя собой Гуна. Сейчас уже он не боялся этого Саймона и не считал его причиной своей травмы. Так и не узнав до сих пор, что же всё-таки произошло с ним, Джэджун, основываясь на скудной информации, предположил, что на него кто-то напал, изнасиловал, и он от психологической травмы порезал вены. Это самое разумное объяснение. Хотя до сих пор оставалось множество вопросов о прошлом. Например, где тот странный благодетель Мин, что помогал им раньше, и стал причиной страданий Саймона? Или, почему они вынуждены уехать из Сеула, сменив столицу на рыбацкий городок? Есть ли у него ещё какие-нибудь друзья, кроме… Гуна? Никто к нему в больницу больше не приходил, хотя он ведь был, как сказали, гендиректором крупной фабрики. Или все пропали вместе с Мином? Или это вообще всё ложь?              Но Джэджун видел свои вещи, свой огромный гардероб, кучу дорого тряпья. Бонхёну удалось привезти их с прошлого места жительства, куда Джэджуна не пустили, сославшись на то, что квартира принадлежала Мину и сейчас она была арестована. Но одежду забрать разрешили. Весь гардероб был с логотипами известных брендов, из дорогих тканей, даже с ручной вышивкой. И одежды было очень много. Такое количество он видел, разве что в магазинах. Как оказалось, у него, как у гендиректора, почему-то совсем не было денег, даже своих собственных счетов. Но Джэджун один раз, перед отъездом, застал Бонхёна за разбиранием каких-то ювелирных изделий. Как объяснил аджосси, это всё принадлежало Джэджуну, и пока работы не было как у Бонхёна, так и у Кима, решили жить на средства от продаж этих ценностей. Их тоже было немало, и те, которые уже отправлялись на продажу, оказались очень дорогими, так что можно было сделать вывод, что, если продавать остальные потихоньку, можно будет прожить всю оставшуюся жизнь на вырученные деньги вполне достойно.              По всем этим свидетельствам Джэджун мог поверить, что слова мамы правда, но он сам себя не узнавал. Как так получалось, что он был богатым, жил в роскоши, а мать и сестра в это время жили в комнатах прислуги в доме Мина? Какой надо быть сволочью, чтобы такое допустить? Но не похоже было, чтобы его женщины были хоть немного обижены за это, хотя вины эти домыслы не отменяли. Чем дальше, тем меньше Ким хотел вспоминать своё прошлое, он сам себе не нравился, уже ненавидел всё, что привело его к такому итогу, когда руки стали изуродованы вечными шрамами, напоминающими о проявленной слабости.              Джэджун не мог заснуть после такого тяжёлого кошмара и встал, но не полностью, лишь перестроился с футона на четвереньки и подполз к окну, что располагалось невысоко. В доме напротив яркими квадратиками горели несколько окон. От этого света видно было морось дождя, что выглядел почти, как туман. Редкий снег в Сеуле Джэджуну нравился больше, но тот тоже вскоре сменился бы дождями. Уложив локти на подоконник, он посмотрел на ночное небо, чистое от туч, несмотря на дождь, лишь небольшие облака прикрывали яркие звезды. Его горечь от кошмара начала высасываться из мозга, успокаивая пульс. Вообще, казалось, что Джэджун скоро привыкнет к этим кошмарам и будет их игнорировать. Отрешение от ужасов, что ему снились, приходило странным образом легко, словно это было уже привычно для него, только лишь сонное погружение не контролировалось разумом и поэтому нагоняло страх. Он и для себя уже решил, что, даже если и вспомнит реальное преступление, не будет сильно зацикливаться на нём. Понятное дело, что это должно быть чересчур отвратительным, но всё прошло, и он остался жив. Нужно быть сильнее этого позора, иначе он будет преследовать всю жизнь и продолжаться каждую ночь.              Позади раздалось короткое пиликанье, и Джэджун свёл сосредоточенно брови, пытаясь понять, что это было. Он обернулся на свою лежанку и сообразил, что это звучал телефон. Вернувшись в постель, он с интересом включил мобильник. Непривычный гаджет очень нравился ему своей легкостью и красочностью, хотя его модель, как он понял, была из дешёвых. Раньше он видел такие телефоны только у богатых, да по телевизору, их семья не была из числа обеспеченных, поэтому у него был только кнопочный. Хорошо, что сейчас такие сенсоры стали более доступными.              Джэджун увидел уведомление о сообщении. Посмотрел удивлённо на время и отметил про себя, что такой пунктуальности он ещё не видел, наверное. Гун, «мой хороший», написал ровно в два часа ночи, как и угрожал. На сжавшемся до этого лице Джэджуна расплылась умилительная улыбка.              «Он псих? А может, его просто прикалывает вести себя как ненормальный?»              Джэджун заинтригованно закусил нижнюю губу и ответил на ночное приветствие тем, что он не спит. Тяжесть на сердце, оставленная кошмаром, стекла, как вода с гуся, не оставив и следа, когда Джэджун увидел сообщение от Саймона. Он вовсе не ждал его, хотя Гун ведь обещал, но было очень приятно получить общение в такой момент. Прямо сейчас, когда в комнате он был один и никто его не видел, Джэджун снова покраснел. Он прямо чувствовал, как кожа лица и шеи стала нагреваться, как будто Гун заявился к нему в комнату посреди ночи и снова целовал все эти места. Зацеловал. Своими губами. Такими мягкими и притягательными. Прошло столько часов, но до сих пор было стыдно за своё поведение на прогулке, а особенно в лифте. Совесть грызлась, что это морально неправильно, но сердце бабочкой порхало каждый раз, как он вспоминал свой первый поцелуй. Глупость, а он дурак, что сделал это, и сам такой же псих, как и Гун.              С: «Тебе опять снились кошмары? Или просто надоело дрыхнуть каждый день?»              Д: «Да, был кошмар, но всё уже прошло. А тебе снился?»              Джэджун затаённо смотрел на переписку, ожидая ответа. Он почувствовал, как тело стало немного дрожать. Как тогда, когда Саймон стал целовать его руку и говорил таким голосом, что в животе что-то затрепыхалось. Джэджун смотрел на его красивые глаза и внезапно почувствовал, что имеет какую-то власть над этим человеком. В памяти всплыли резкие моменты, как он сам его гладил, проводил рукой по голому телу, касался самых интимных мест, а тот подчинялся ему. Сердце Джэджуна в тот момент чуть не выпрыгнуло из груди, и он из-за возникшей паники бросился домой, хотел остаться один, чтобы всё хорошенько обдумать, а лучше постараться забыть. Не зная как совладать с накатившим чувством эротичного желания до этого человека, он пытался убежать от него, но во время пути, уговоры и жалобные извинения Гуна лишь вытаскивали из памяти ещё более постыдные сцены. Джэджун подозревал, что они раньше спали с ним, но никак не мог представить, что сам будет активом в этой паре. Сумасшедшее возбуждение пробило электрошокером всё тело, когда Джэджун вспомнил истомленное лицо Гуна, находящегося под ним.              С: «Мне снился ты, душка. Как вы обустроились?»              Д: «Всё хорошо. Квартира не большая, но это хватит для жизни.»              Почему Гун называл его душкой — совершенно невозможно было понять. Какое-то дурацкое прозвище, даже немного оскорбительным казалось. Но совсем чуть-чуть. А так, уже начинало нравиться, наверное, потому что это говорил именно Саймон и говорил с нежностью.              С: «Ты никогда и не жил в роскоши. Тебе не привыкать. Дай волю, ты вообще в кокон замотался бы и не выходил оттуда годами. Бабочка.»              Д: «Разве гендиректор может так жить?»              С: «Я тебе то же самое говорил. Но ты отвечал, что тебе главное, что есть где поспать и поесть. Даже не знаю, включал ли ты телевизор в своём доме хоть когда-нибудь.»              Д: «Я не видел предыдущее место жительства. Туда полиция не впустила. Ты был там? Как тебе квартира?»              С: «Мрачно. Сначала я даже подумал, что ты тайный маньяк. В твоей квартире самым интересным был гардероб. Ты помнишь его?»              Джэджун беззвучно рассмеялся. Свою квартиру он не помнил, но знал, что гардероб был огромен. Это подтверждали кучи неразобранных коробок с одеждой в нынешней маленькой квартирке. Вообще, последнее представление о спальном месте было в его комнатке в отцовском доме. Он как будто только недавно оттуда съехал. Пришлось принять реальность, где он не школьник, отца уже нет, а сестра собиралась замуж. Возник новый вопрос: «Почему он, гендиректор огромной фабрики, жил так мрачно?»              Д: «Нет, ничего не помню. А крутые тачки у меня были?»              Джэджун мог бы расспросить об этом маму или Бонхёна, но как-то не хотелось, оставлял за собой право скрывать свои интересы. А вот с Саймоном это показалось легко. С ним вообще уже стало интересно беседовать, когда Джэджун понял, что он не являлся насильником. Всё больше он доверял этому Саймону, а в последнюю встречу мог поклясться, что даже немного влюблён. Но, скорее всего, это из-за этих воспоминаний, что были для Джэджуна не более, чем просмотренные некогда фильмы. Он запоминал их, но не чувствовал частью своей жизни. Наверное, для восприятия нужна была более полная картина всего произошедшего, а так — это всего лишь кадры, не имеющие ни начала, ни конца.              С: «Не было у тебя никаких тачек. Ты даже на ужин иногда заказывал себе какую-то дешёвую хрень. Я, кстати, видел у тебя кактус в квартире. Наверное, для тебя это было главным украшением интерьера. Роскошь ты не любил.»              Кактус?! Ерунда какая. Почему не более пышные и красивые растения? Почему кактус? Джэджун в укоре на себя же цокнул. От ожиданий ответов Саймона, его стало вновь клонить в сон и он поудобнее улёгся на подушку, а телефон положил рядом на футон, чтобы было видно экран.              Д: «Сколько раз ты был у меня дома? И был ли я у тебя?»              Памятуя о том, что, по словам Бонхёна, они с Саймоном были знакомы совсем недолго, для него было странным, что он вообще мог его к себе пригласить. У Джэджуна и в школе-то было мало друзей, так как частенько с сестрой возился, пока родители работали, возвращаясь лишь под вечер. Но, раз у них с Гуном были любовные отношения, то это, наверное, нормально. Может, он и был-то всего разок у него.              С: «Около пяти раз. Ко мне ты не приходил.»              Вот в это Джэджуну верилось уже больше. Он и сейчас бы к нему не пошёл, даже после такого умопомрачительного поцелуя. Похоже, все их свидания проходили в его квартире, раз тот пять раз уже побывал в гостях. Сейчас, пользуясь подходящим моментом, Джэджуну хотелось разъяснить один вопрос, не дающий покоя в этом общении с Гуном. Но он опасался, что его просто обманут в ответ, что стало бы предательством по его мнению. Возможно, нежелание ответить, было бы лучше, а может, лучше тогда уж и не спрашивать? Но пальцы всё-таки печатали сообщение, пока мозг разбирался со своими мыслями.              Д: «Не приходил, потому что у тебя там была невеста?»              Прихватывая зубами нижнюю губу, Джэджун нервничал, глядя в телефон. Саймон набирал ответ, но потом прекращал, а сообщения не было. Вновь начинал набирать и опять же не отправлял. Напряжение нарастало, Ким уже собирался даже отложить телефон. Похоже, Гуну действительно было тяжело на это ответить не соврав. Значит, всё-таки он изменял своей девушке, а Джэджун, зная или не зная об этом, потворствовал ему в этом. А сейчас, может, всё повторялось? Почему он молчал? Джэджун выпустил из пальцев мобильник и откинулся на подушку, снова заглядывая на потолок.              Этот Саймон казался очень загадочным. Но таким притягательным, что Джэджун не сдержался в лифте и, можно сказать, сам потребовал поцелуя. Не попросил, а потребовал, так как почувствовал, что может управлять им, командовать, играть на его привязанности к себе, заставляя делать, что захочешь. И это воспоминание, что он был сверху в их сексе, растеребило внутри Джэджуна какую-то нежность по отношению к Гуну, беспокойство о нём и желание приласкать. Но и что-то дикое тоже проснулось, обуревая голову безумными страстями.              Сообщение всё-таки спиликало, и Джэджун схватился за телефон, раскрывая широко глаза, чтобы всё разглядеть. Но это было голосовое. Саймон говорил хрипло, немного расстроенно, с запинками. От звучания голоса, от представления его вздохов, от едва слышимых звуков сглатывания и лёгких покашливаний, Джэджун даже представлял лицо Цзюня в этот момент              — Что ж, настала моя очередь на откровенные ответы. Джэджун, я понимаю, что тебя тревожит тот факт, что у меня была невеста. Но я уверяю, что это в прошлом… Не буду скрывать, что когда мы начали встречаться с тобой, у меня уже была запланирована свадьба. Во всём виноват, конечно, я. Я начал всё это, — изменил Санне и к тебе приставал… Я сейчас не смогу рассказать, почему так вёл себя: на тот момент казалось, что этот… Нет, ничего тогда не казалось. Я просто с ума сходил, вёл себя, как мудак. Думаю, потому что сразу влюбился в тебя и испугался этого, а потом тебя во всем винить стал… Я ведь искренне верил, что смогу легко с тобой разойтись и вернуться к Санне, но чем больше мы встречались, тем больше я тонул в тебе… Когда я увидел тебя с перерезанными венами, я думал, что сердце разорвётся, так стало больно. За тебя и за себя. Я не хочу оставаться на этом свете без тебя. — Молчал несколько секунд, громко сопя в трубку, а потом продолжил. — Мне никто не нужен, кроме тебя. Ни женщины, ни мужчины… Как-то ты сказал, что я не могу себе признаться в том, что и у меня есть свои слабости. Я не святоша, и знаю, что наделал много гадостей и глупостей, я простой человек, которому это свойственно. И у меня есть одна слабость — это ты… В общем, я надеюсь, что ты всё это поймёшь…              Джэджун замер взглядом в одной точке, пытаясь переработать всю информацию сонным мозгом. От тихого говора Цзюня его глаза плавно прикрывались, все страхи и кошмары отошли на задний план от всей этой переписки, а тело расплылось по футону, млея от спокойствия. Ему достаточно было слов Гуна о том, что сейчас у него точно никого нет. Слишком сентиментальное и пафосное, как ему показалось, признание в любви, пока что ещё не находило отклика в душе. Да, Джэджун мог себе признаться, что телесно уже хотел этого человека, хотел попробовать секс. Но любовь… Как можно понять, что любишь? Сейчас, может, он его любит, а утром встанет без настроения и всё — любовь пропала. Нет, этого Джэджуну пока не надо, всё познаётся в каких-то неожиданных моментах, каким стал для Гуна случай, когда тот увидел Джэджуна в крови, полумёртвого. Единственное, что Ким мог сказать сейчас с уверенностью, он пока что ни к кому не испытывал того, что жужжало в нём только при звучании голоса Гуна.              В ответ на длинное сообщение Саймона, Джэджун напечатал лишь пожелание спокойной ночи, оставляя все свои размышления при себе. И на сегодняшнюю ночь кошмаров он уже не боялся, почему-то был уверен, что после такой сказки о любви, присниться может только радостное.              ***       С каких-то пор, наверное, не самых давних, совсем-совсем близких, стало казаться, что возвращался не домой, именно не в тот дом, который такой родной, который укутал бы тебя своею теплотой и скрыл от всех переживаний и страхов, в котором ты являлся хозяином и господином, наделённым властью самому решать свою судьбу, не в тот дом, где чувствовал бы себя в отдельном мире, своём и правильном, куда хотелось бы возвращаться снова и снова, потому что это твоё, здесь никто тебе не указывал бы, не забирал и не навеливал. Даже кровать уже не казалась той самой, которая раньше с нежностью обнимала и поглаживала своим бельём, чтобы отдыхалось приятнее в отведённые для спокойствия часы. Сейчас всё это заменяла какая-то автобусная остановка, или зал ожидания того момента, когда прозвенит будильник и можно будет уйти. Но потом снова вернуться и ждать следующего сигнала.              Цзюнь припарковал машину к дому, но продолжал сидеть в салоне, смотрел сейчас прямо в окна и размышлял. Его домочадцы совсем не мешали ему, как могло бы показаться, скорее, наоборот. Без их присутствия дом вообще стал бы напоминать огромный, двухэтажный гроб, — холодный и пустой. Никто ему не мешал своим присутствием, похоже, что этому дому просто не хватало ещё одного человека. Будь воля Саймона, он привёз бы сюда Джэджуна, и они жили бы все вместе. Как-никак родители Санны ему были почти родными, что уж говорить про саму девушку, которую он когда-то любил. Сейчас же она для него была, к стыду сказать, на уровне той кровати, такой же мягкой, заботливой, любимой, но что-то надломилось в Цзюне, и он не принимал всё это. Наверное, ему было мало. Этот дом сейчас походил на пустой фонарь, который должен был осветить или освятить лампирид (светлячок) какого-нибудь архангела, только тогда он заживёт вновь. Но этот светлячок сейчас был далеко, за семьсот ли от Сеула.              Ночная переписка с Джэджуном и тот поцелуй очень обрадовали Саймона. Но как продолжать быть счастливым, если твой любимый человек находится далеко, и неизвестно, когда произойдёт следующая встреча. Вроде бы, всё хорошо, отношения налажены, план продуман, но Саймон сидел сейчас один перед крыльцом своего дома и никак не решался войти, потому что после этого ему всё-таки придётся завести разговор с Санной и всё наконец разъяснить. Было очень жалко. Она не первая, кого Цзюнь бросал, и было бы страшно думать, что и не последняя. Каждый раз ему было жалко этих девушек, но он уверенно отрезал всякие отношения с ними, поняв, что ничего доброго из них не получится. И где гарантии, что он так же вот не поступит потом с Джэджуном? Саймон понимал, что являлся гадом и мерзким курощупом, но что поделаешь, если внешность позволяла ему играться с женскими сердцами. Лишь с Санной он уже достиг того возраста, когда захотелось остепениться, и, как оказалось, даже это было самообманом. Поэтому сейчас Саймон решил не торопиться забирать душку к себе. Надо было сначала всё хорошенько обдумать и сопоставить, всё-таки это не жену завести, а потом и детей, здесь уже соседи не станут умиляться такой красивой паре и никто их не поддержит в сложных ситуациях. Но с Санной нужно было поговорить уже сейчас, чтобы эта ситуация не была такой гнетущей от всей невысказанности и молчаливого обмана девушки.              Саймон вышел наконец из машины, забрал с заднего сиденья спортивную сумку и побрёл в дом. На первом этаже, почти везде, исключая кладовку, горел свет. В кабинете читал газету отец Санны, в гостиной работал тихо телевизор и дальше, на кухне, слышались женские голоса. Саймон сбросил с плеча сумку, снял пальто и обувь, решительно направился на кухню. Женщины тихо переговаривались, над чем-то похихикивая. Санна посыпала свежеприготовленные пончики с чапсалой сахарной пудрой для красоты, а её мама, госпожа Ан, в это время протирала столы.              Саймон подошёл тихо, чтобы со стороны оценить обстановку, встал на пороге и снова задумался. Такая кухонная идиллия, от которой он хотел сейчас отказаться, заставила опять сомневаться. Но, подумав, промотав сюжет немного вперед, он понял, что этот уют не порадует его в конце концов, поэтому он окликнул Санну, а после поклонился матери. Девушка резко обернулась и приветливо улыбнулась.              — Мой руки, я сейчас тебе подогрею ужин. — Она не побежала к нему как раньше, для поцелуя, не прыгнула на шею, Цзюнь вообще уже начал думать, что девушка быстрее сама его бросит, чем он решится, так как не было между ними уже никакого интима и нежности. Просто добрые соседи, живущие в одном доме.              — Не стоит. Я бы хотел поговорить с тобой. Наедине, — попросил Цзюнь в ответ. Взгляд Санны резко сменился на обозлённый, видимо, она уже догадывалась, о чём он хотел поговорить, ведь до сих пор история с изменой не была обсуждена ими. Но перешагнуть молча её всё равно не получилось бы, когда-нибудь эта обида вылилась бы в обвинения и оскорбления. И лучше бы этому случиться до роковой свадьбы.              Девушка отмыла руки от пудры, переглянулась тревожным взглядом с матерью и последовала за Саймоном, что пошёл на второй этаж. С каждой очередной ступенью Цзюнь чувствовал, как его сердце всё больше дрожало, перебивая ритм пульса. Он пытался дышать равномерно, чтобы не забыть все фразы, что он подготовил, речь продумана, осталось только правильно её преподнести. Но, как только дверь их некогда общей спальни закрылась, девушка заговорила первой.              — Ты всё-таки решил остаться с ней, и мы тебе мешаем? Так? — сухо спросила она, остановившись у двери и повесив руки на тазовые косточки. Её худощавый стан изогнулся в гордой осанке, голова немного запрокинулась, делая взгляд надменным. — Я всё думала, что увижу эту фуфыру на поминках, но, то ли она конспирируется хорошо, то ли мне не до этого было.              — Её не было на поминках, — спокойно сообщил Цзюнь. — И вы мне вовсе не мешаете. Но ты права, я решил остаться с ней. То есть с ним. — Цзюнь замолчал после этой фразы, дав девушке время на обсасывание информации. — Ты можешь проклинать меня и презирать, я это пойму и приму, имеешь право, — продолжил через несколько секунд. — Как у нас заведено, все люди имеют на это право. Но я много думал и надеялся, что…              — Подожди-подожди, я не поняла, с ним, это с кем? С мужчиной что ли? — Санна быстро стала вставлять выброшенные ранее кусочки пазла в головоломку с изменой. — Ты мне изменил с мужчиной? И теперь решил остаться с ним? — Её глаза метались по комнате, с каждым вопросом она надеялась на ответ, но тут же мысленно отвечала на него сам и задавала следующий. — Э-м-м… Получается, всё это время ты зависал у какого-то… — она замолчала, сверкая гневно глазами. Измена с мужчиной ей показалась ещё более отвратительной, чем с девушкой. То есть, её жених настолько разочаровался в женском поле, живя с ней, что кинулся на другой берег. — С каким-то геем? — закончила она. — Как ты вообще решился залезть к другому мужчине в?.. Боги, это просто сумасбродство какое-то, — простонала Санна, схватившись за голову.              Саймон прикрыл глаза, чтобы спокойно перетерпеть это и не сорваться на доказывании, что такая любовь тоже может быть. Его целью сейчас было не это.              — Санна, не принимай это близко к сердцу. Видимо, я сразу играл не с теми игроками. Но повстречав его, я понял, что это моё…              — Какое твоё? — эмоционально перебила девушка. — Ты же любишь меня… Любил, всегда так говорил. Мы собирались уже пожениться, — она начала давить на совесть Цзюня, наверное, просто чтобы вины добавить, а не постараться удержать. — Сам же расписывал красочное будущее. А сейчас что? Решил бросить меня? Ради какого-то мужика?              — Да, — не стал вуалировать красивыми словами правду Саймон. — Решил. И хорошо, что мы не успели пожениться, это было бы ещё большей ошибкой, чем наши отношения. — Санна смотрела на него широко раскрытыми от ярости глазами и глубоко и быстро дышала через нос. Казалось, она сейчас и не видела перед собой бывшего жениха, лишь пыталась как-то сформировать очередное обвинение, мысленно перебирая проведённые вместе годы. Но Саймон решительно продолжал отстаивать свою позицию. — Мы перестали быть парой, когда я пошёл к тому человеку, только я не сразу это распознал. Несмотря на то, что это сумасбродство, я всё-таки продолжу встречаться с ним.              — Ты продолжал подготовку к свадьбе, пока трахался с ним. Ты плакался ко мне в плечо после этого похищения, хотя уже решил для себя, что останешься со своим любовником. Все эти вечера, где-то проведённые, пока я здесь ждала тебя, были с ним. И можешь не отпираться, я видела засос на горле, который ты так тщательно прикрывал галстуками и воротниками свитеров последние дни. У тебя траур по отцу, а ты бегаешь к своей шлюхе, чтобы задницу его поиметь. — Всё культурное сдерживание спало с облика милой девушки, она в одну минуту стала стервой, выпустившей когти. — Гун, ты совсем из ума выжил, я смотрю. Насколько тебя хватит? Он же скоро тебе надоест, и ты сам пожалеешь, что сейчас стоишь тут и городишь херню.              — Не стоит переходить на оскорбления, тебя это точно не красит, — заметил Цзюнь, начиная беситься. — Ты же сама уже уехала из-за обиды на меня. Всё, тогда ты уже отказалась, решила, что нам нужно расстаться. Что сейчас изменилось? Сейчас уже не стоит даже сомневаться в правильности этого решения, просто сделай это снова.              Санна одним внезапным шагом подошла к нему и влепила пощёчину.              — Козлина ты, Сэми. Неужели ничего не понимаешь в женской психологии? — крикнула она. Саймон прижал свою руку к горящей щеке прохладной тыльной стороной кисти. — Собрался бежать, а что делать мне? — на этот раз она ударила с другой стороны. Подбоченилась, намереваясь повторить удар, но Саймон уже ухватил её за запястья.              — Не надо, Санна. У самой же ладони потом будут гореть, — прошипел сердито Цзюнь. Такие нападки бывшей невесты разозлили его, их разборки становились уже неконтролируемыми.              — А если я этого и хочу? — ответно прорычала девушка, словно тигрица на охоте, глаза сверкнули прожигающим лазером. — Хочу видеть тебя в роли побитой собаки, за то, что ты посмел так поступить со мной. Ты мразь. — Она дёрнула руками, но Цзюнь держал крепко, при этом стараясь не сдавливать до боли. — Отпусти, сволочь. Проклинаю тебя и твою шлюху… — сквозь гневные выкрики послышались всхлипы. — Ненавижу тебя, кобель.              — Санна, успокойся. Что на тебя нашло? Возьми себя в руки, — старался уговорить Саймон, уже прижав разозлённую девушку к стене. Она крутила головой, путая распущенные длинные волосы, стараясь не пустить слёзы, пыталась сглотнуть сформировавшийся отёк в горле.              — Отпусти. Не хочу тебя видеть больше. Ненавижу. Отпусти, я уйду, — крикнула она, выкручивая руки.              Саймон разжал пальцы, и девушка, шмыгнув влажным носом, бросилась к двери. Примерно такой реакции он и ожидал, рассчитывать на мирное расхождение по сторонам, когда у обоих характеры с подожённым фитилём, было бы глупо. Он и сам, скорее всего, отреагировал бы на измену девушки ещё хуже, хватило таких ситуаций с Джэджуном, чтобы это понять. Но они всё-таки поговорили, всё вставало на свои места. Эта бестолковая жалость к Санне заставляла ощущать и раздражение, девушка уже стала проблемой для Цзюня и подвисшим делом, которое всё никак не мог решить. Даже сейчас ещё всё не до конца обговорили. Но это уже были мелочи.