Здесь нет места для нас

***

Вслед друг за другом сменялись дни и ночи. Каждый день похож на предыдущий. Увязнуть в рутине для него словно еще одна попытка на спасение. Утром он занимался делами банка, а вечером читал книги и засыпал без сновидений, надеясь обрести покой во сне, но только сильнее стал чувствовать нехватку его. Сколько бы он не спал, ему всё мало и мало. С каждым днём он ощущал, как в нём угасает что-то необъяснимое. Яркий огонь жизни, который ещё недавно горел в его груди, медленно угасал. Уже ничто не могло спасти этот маленький угасающий огонёк, холод стремительно подбирался к нему, покрывая всё на своём пути маленькими стёклышками инея. Омега растворялся на глазах, тихо молясь, чтобы всё это наконец закончилось. Вечерний ужин в тишине кабинета не пробудил ни малейшего желания воспользоваться столовыми приборами и съесть хотя бы маленький кусочек. Мужчина пододвинул к себе тарелку с десертом, надеясь, что любимая сладость пробудит в нём голод. Но внутри было пусто. Он взял ложку и разрушил красивую композицию. Не со злости, а от осознания собственного бессилия. Единственное, что подвластно ему, только легче не стало. Панталоне поднял голову и встретился взглядом со своим отражением в настенном зеркале. Оно словно раскрыло его истинное лицо, сняв умело натянутую, чужую, неправильно легшую маску. От этого вида стало невыносимо больно. Ничто уже не могло вернуть в его фиалковые глаза искры жизни. Когда-то их сравнивали с искрящимися аметистами Инадзумы, но сейчас они напоминали обожжённый обсидиан, блеск которого давно иссяк. Помнится, ему привезли ящик подобных камней, и среди этой красоты попадались блёклые экземпляры, которые омега грубо отбрасывал, считая негодными для коллекции или продажи. Вот кто он теперь — негодный камень, утративший внутреннюю и внешнюю красоту. Самое место для него — быть выброшенным на дно морское. От этих мыслей ему стало ещё хуже. Его отражение в зеркале расплылось, а по щекам побежали слезы. Похоже, он действительно сдался. Панталоне бросил ложку на стол и закрыл лицо руками. В течение двух недель он старался вести себя так, словно ничего не произошло. Он носил те же костюмы, которые стали заметно ему велики после родов, улыбался, показывая, что всё хорошо, и работал изо всех сил, несмотря на огромную истощенность. Не получилось. У него не получилось внушить себе, что всё может быть как прежде. Ничего уже никогда не будет как раньше. Под костюмом омега скрывал израненное тело. Шрам заживал долго и болезненно. Грудь нещадно болела, пришлось заниматься унижающим сцеживанием каждый вечер. Из него недержанием выходила кровь. Испачканные одежды стали вынужденной нормой. Куски плоти и кровь — ужасное зрелище, особенно когда оно продолжает выходить из тебя день за днем. А как давно в его темных, как ночь, волосах появилась поблекшая прядь? Панталоне смотрит на то, как его искаженное отражение касается серой пряди. За улыбками он прятал душевную боль. Те образы, когда в него вошло лезвие, прорезавшее плоть, продолжают всплывать в памяти. Как он старался сдерживать крик, мучаясь в агонии… Сложно забыть и оставить в прошлом ту боль. Порой эти образы становились чересчур навязчивыми. Жуткий страх одолевал его, и только с большими усилиями удавалось загасить его. Он много спал. Порой слишком. Иногда, просыпаясь с ужасной головной болью, Панталоне снова ложился. Даже прячась в объятиях долгого сна, омега не находил так нужного ему покоя. Первые дни после того, как внутри что-то сломалось, омега старался сохранять прежний вид. Он реже появлялся в кабинете и мало улыбался, но каждый раз, когда в нем просыпалось нечто, готовое взвыть от боли, он усилием воли заставлял себя подняться и идти вперед, опасаясь, что его состояние вызовет ненужные вопросы. Не хотелось попасть под взор людей из Заполярного дворца. С каждым днем силы уходили. Пока в один из дней он не сдался. Кому и что он хочет доказать? Словно никто не знает, какое он сломленное ничтожество. Единственный предвестник, удостоенный насмешками. Панталоне не покинул спальню. Просто спал, кутаясь в одеяло. На третий день отсутствия его навестил секретарь. — У вас точно всё хорошо? — обеспокоено интересуется секретарь. — Да. Обычная простуда, ночью тут весьма прохладно… сквозняки… не беспокойся. — Может, позвать лекаря? — Нет, это просто простуда, не стоит беспокоиться, — сказал Панталоне, стараясь контролировать свой голос. Попытка оградить свою жалкую жизнь от постороннего вмешательства увенчалась успехом. Эта отговорка хорошо воспринялась его секретарем. На смену усталости пришло надломившее его второй раз чувство никчемности. Панталоне восседал на смятой постели, глядя куда-то перед собой, полностью погруженный в свои мысли. Все, что оставалось делать, — это анализировать свой жизненный путь. Может, прав был Дотторе? Не стоило ему идти против судьбы, он так или иначе попал в этот капкан, только хорошенько настрадался перед этим. Прав, точно прав. От этой чужой правоты легче не становилось. После бесполезных дней, проведенных в кровати, накатила ужасная горечь. Вместо того, чтобы заняться работой, его поглотило ужасное разочарование в жизни и в себе. Вслед за апатией пришло желание утолить голод крепким алкоголем. Благо теперь его никто ни в чем не ограничивал. Тогда к вечернему ужину он просил подать вина. Крепкое вино, к удивлению Панталоне, легко шло, стоило ему начать. Дни пролетали незаметно, он почти круглые сутки глушил пустоту сладким вином, не в силах больше выносить собственное существование на трезвую голову. С затуманенным рассудком стало лучше. Боль притупилась. Всё осталось позади. Вино больше не доставляло ему удовольствия. Тем не менее, он продолжал пить, несмотря на то, что голова кружилась, а руки дрожали. — Совсем как я в молодости, — позади него слышится голос, полный ехидства. — Помнится, когда мою работу раскритиковали в первый раз, я напился в одной из питейных Сумеру. Удар по самолюбию был омыт местным противным на вкус алкоголем. — Что ты здесь делаешь? — спросил омега, глядя сквозь туман. Однако он ясно ощущал прикосновение к своим волосам, как небо в безоблачный день. Это прикосновение было подобно острию лезвия, скользящему по нежной коже, и он был уверен, что ещё чуть-чуть, и оно вонзится в податливую плоть, пустив алую кровь. У него перехватило дыхание. Нет, только не это. — Так, посмотреть, как поживаешь. Смотрю, дела идут неладно? — Дотторе оказывается на другом конце стола, бросая злорадную улыбку. Девятый предвестник едва сохраняет равновесие, он взглядом встречается с ними, отмечая, что Второй предвестник выглядит заметно моложе. — Да, из-за тебя у меня определенно появилось пару проблем, — Панталоне крутит рукой у виска и поднимает бокал. Даже если ему страшно, он не подаст вида. Этот ублюдок не получит то, за чем пришел. Да пусть вся Селестия замерзнет нахрен, омега не собирался сдаваться. — Что, любимая лаборатория развалилась по камушкам, раз ты ко мне пришел? — Из-за меня? — странно удивляется мужчина. — Уверен? Ты умен, так докажи мне это. Пораскинь мозгами, роза. — Пошел ты. Настоящий или реальный. Пошел нахуй отсюда. Твои речи мне неинтересны, — Панталоне делает глоток. — У-у-у, — театрально сморщился Дотторе. — Как грубо. Неужели нецензурная брань стала частью твоей жизни? И разве я не прав, считая, что всё это произошло по твоей вине? — А кто же ещё, если не ты? Именно ты виноват в том, что я сейчас уничтожаю свою личность с помощью алкоголя. Это всё твоя вина, — процедил омега, не сомневаясь в своей правоте. Разве могло быть иначе? — Ты прекрасно знаешь ответ. Боишься признаться. Признать поражение, — Дотторе привычно ухмыляется. — Потому что слаб. Даже мне приходится порой признаваться в собственных просчетах, но ты… Тебе никак не дает покоя проигрыш. Твоя гордость губительна. — Моя гордость? Ты взял насилием то, что никогда тебе не принадлежало, без моего согласия, ради своего ничтожного эксперимента. Это всё твоя вина. — Тогда что я здесь делаю? — Дотторе подходит ближе, и омега не сразу замечает его. — Ты же знаешь, что меня здесь нет. Почему я здесь, смотрю, как ты убиваешь себя вином? Потому что в глубине души тебе известен ответ. Голова раскалывается от боли. Кажется, что ещё немного — и он провалится в бездну. Но тут чьи-то руки нежно касаются его подбородка, и он ощущает прилив сил. — Всю жизнь одна ложь, каждое слово — красивая лесть, а тело — оболочка для услады глаз. Страх обнажить себя всё ещё при тебе. Посмотри на меня. Он смотрит на происходящее, и его охватывает страх. Дыхание учащается, тело дрожит, а холод проникает до самого сердца. Перед ним не его главный враг — безумный учёный, а нечто более ужасное — он сам. — Хватит! С этими словами он просыпается, судорожно вздохнув. В страхе он оглядывается по сторонам, но вокруг никого нет. Только он и его выпивка: пустые бутылки, перевернутый бокал и лужа вина, медленно стекающая на пол. В голове мучительно отпечаталось: «Хватит, пора прекратить это». И эта мысль казалась ему мучительно правильной.

***

— Ваше сиятельство, этот господин был так настойчив. В течение часа его верный помощник с упоением рассказывал о желании нового главы местной торговой гильдии встретиться с Панталоне. А Панталоне в это время делал вид, что бумаги, лежащие перед ним, гораздо интереснее, чем эта история с назойливым человеком. — Пожалуйста, передайте ему мой отказ со всеми подобающими почестями, — сказал омега, не выражая особого энтузиазма. — И принесите мне вон те документы, они должны быть подписаны. Время было обеденное, и они с главным помощником занимались разбором бумаг. — Приятно видеть вас снова в деле, — произнёс секретарь, доставая необходимые документы и аккуратно раскладывая их на столе. — Не стоит обманывать, я уверен, что вы так же расстроены, как и весь отдел займов. Вас, любителей бездельничать, не так-то просто исправить. Расскажите, что и где уже произошло за мое отсутствие? В кабинет стремительно вошла одна из помощниц, держа в руках поднос с чаем. Она слегка улыбнулась и аккуратно поставила на стол фарфоровую чашку, от которой исходил чудесный аромат. — Господин, как вы и просили, горячий чай из листьев засушливого нагорья, — произнесла она с лёгкой иронией. Девятый предвестник взял чашку, сделал глоток и слегка поморщился, ощутив терпкий вкус. — Без сахара? — Прошу прощения, господин. Я знаю, что вы предпочитаете пить чай без сахара… — Ничего страшного, просто на будущее. Можешь быть свободна, — благосклонно кивает мужчина и делает еще один глоток. Пить чай с сахаром — это высшая форма неуважения к традициям. Но, кажется, у него появилась зависимость от сладкого. Беременность изменила его привычки, и теперь сладкие десерты всегда являются частью его ужина. Даже чай стало тяжело пить без добавления белого порошка. Это плохо, но для него это не имеет значения. — Так что насчёт происшествий? — Панталоне улыбается легко и искренне. Александр замечает эту улыбку. Омега именно этого и хочет. Пусть секретарь думает, что он преодолел все трудности. Пусть пишет письма в Снежную полные хороших новостей. Девятый предвестник готов поддержать эту иллюзию… Но разве это ложь? Лишь небольшая недосказанность. Его действительно охватила легкость. Теперь, когда решение принято, жизнь стала настоящим удовольствием. Какая разница, что будет послезавтра, через неделю или месяц? Он не увидит этого. Для него всё точно закончилось. Его дело — убедить не вмешиваться вышестоящих лиц Снежной. Когда служители Банка Северного королевства уходят спать, он, погруженный в свои мысли, начинает неторопливо сжигать бумаги. Его охватывает непреодолимое желание что-то уничтожить напоследок. Он не позволит Арлекино копаться в его вещах. Их связывает сделка, но после его скоропостижной кончины эта умная, но высокомерная девица будет свободна от обязательств. — Я полностью освобождаю вас от этого нелепого долга. За годы у меня накопилось достаточно сбережений, — говорит омега, осторожно усаживаясь в кресло и поддерживая свой объемный живот. — Взамен? — Взамен ты и твои доморощенные шпионы не лезут ко мне и в мои дела. — Хорошо, — соглашается Арлекино. — У меня есть ещё одна просьба, — сказал Панталоне, протягивая ей кожаную тетрадь. — Здесь список всех, кто участвовал в махинациях Фатуи. Все те, кого я прикармливал на протяжении многих лет, могут представлять угрозу. Среди них — члены Академии, важные дворяне Фонтейна и даже представители Цисин. В этом списке — имена и фамилии не только самих участников, но и их жён, детей, всех родственников, любовников и любовниц. Эти сведения могут быть полезны для усиления контроля или устранения тех, кто вдруг решит предать нас. В руках омеги была ещё одна тетрадь, похожая на первую. В ней он записывал имена и суммы, которые люди получали от него. Он был убеждён, что всё можно купить, и не стеснялся использовать людей в своих интересах. Панталоне открыл тетрадь и взял ручку со стола. Быстрым и изящным движением он записал ещё одно имя — своё. То самое имя, которое он поклялся забыть. — Пора, — закрывает мужчина тетрадь, оставляя ее на столе. Перед тем, как оборвать свою жизнь, он должен закончить начатое. Человек, близкий к смерти, всегда обращается к своему началу. Его начало было в месте, из которого он убежал прочь, таща за собой младшего брата. В той самой деревне, уничтоженной пламенем. Он должен пройти путь покаяния. Белая ткань, надетая на нём, выглядела ужасно, делая его светлую кожу ещё бледнее. Волосы он заплел в тугую косу. Набросив тёмный плащ, Панталоне покинул свою обитель посреди ночи, ускользнув от бдительных слуг. На его плече висела небольшая сумка, в которой было всё необходимое для долгого пути. Он наступал босыми ногами на очередной камень, не обращая внимания на боль. Когда он покинул морскую гавань, боль притупилась. Стоя на небольшом мостике под ласковыми потоками тёплого ветра, он с тоской смотрел на место, к которому стремился когда-то давно, с юношеским пылом. Как бы он ни ненавидел Моракса, но эта безмятежная гавань — одно из лучших его творений. Здесь сходятся и расходятся тысячи людей, сюда приплывают корабли со всего Тейвата, и порой обычная вещь стоит в три раза дороже. Он отворачивается от теплого света, и перед ним возникает темная тропинка, ведущая в неизвестность. Панталоне делает шаг вперед, преодолевая искушение вернуться в уютную постель. — Встречай своего неблагодарного сына, — шепчет он, идя по этой тропе. Его путь продлился почти день. Такое путешествие тяжело сказалось на его теле. Совсем разнежился, что прогулка по окрестностям теперь целая невыполнимая миссия! Дорожный плащ скрывал его от чужих взоров. Люди, встречавшиеся на пути, обходили его стороной. Будь на их месте омега, то тоже бы быстро обошел такого подозрительного мужчину в плаще. Правда одна девчонка, видно местная странность, увязалась за ним со своим выгодным предложением. Ему, торговцу чужими судьбами, предлагать что-то. Забавно. — Господин, только сегодня гробы по акции! Конечно, красивый гроб — то, что ему нужно. Но он предпочтет быть сожжённым, чем разлагаться в земле. Мало ли кого заинтересует его бездушный труп? Не хочется быть оскверненным каким-то ненормальным. Будь он в прежней форме, то посостязался бы с этой девчонкой из принципа. Кто еще кого на торговом поприще обманет! Мягкой кожей ног он касается каменных дорог, неся за спиной тяжелое бремя. Место, куда он держит путь, на слуху, но мало кто хочет туда идти. Деревня призраков — это место стараются обходить десятой дорогой. Столько проклятий и страшилок молвят о разрушенной когда-то пожаром деревне. Он ощущал тяжесть с каждым шагом, словно на него давила гнетущая атмосфера чужих могил. По эту сторону гор царила лишь одна смерть, которая ощущалась в каждом его движении, в каждом вздохе, в скрипе засохших деревьев и в почерневшей речной воде. Мужчина, оказавшись на месте, снимает капюшон. Его фиалковые глаза с интересом оглядывают окрестности. Ничего. Это место застыло во времени. Деревня, этот небольшой городок, исчезла, и жизнь давно покинула это место. Разрушенные дома — лишь остатки прошлого, едва различимые в увядшей зелени. Он подходит к покосившемуся колодцу и касается деревянной оградки. Кажется, в прошлой жизни он проливал слезы у этого самого опустевшего колодца. — Как давно это было… — его голос подобен двери с несмазанными петлями. Его цель не колодец. Память ведет его по нужной тропинке. От дома остались лишь основание и несколько обветшавших стен, поросших мхом. Морской воздух не смог перебить въевшийся в основание дома запах гари. Вещей здесь уже не было — лишь пепел. Каркас дома держался с поразительным упорством. На деревянных досках можно было заметить кусочки бумаги, которые остались от прежних времён. Панталоне присел на корточки и заметил на земле клочок бумаги. Сначала он не мог понять, что это такое, но, вглядевшись внимательнее, вдруг осознал: это рисунок, не тронутый временем, хотя и слегка затёртый. Даже спустя столько лет это место сохранило следы присутствия брата. Он не смог сдержать слёз. Они лились потоком, словно он пытался выпустить всю свою боль и одиночество, которые накопились в душе. Его руки крепко сжимали бумагу. Легче лишать жизни людей, легче наступать на свою гордость и унижаться, легче позволить осквернять своё тело ради чужих целей, но намного сложнее побороть себя и встретиться с взглядом тех самых глаз. Невыносимо от правды, сказанной им тем вечером. Тяжело мириться с правдой. Он обещал не возвращаться. Жаль, что он предан этому обещанию. Ещё сильнее жаль, что, покидая этот мир, омега не сможет ещё раз коснуться его кожи, почувствовать запах, насладиться мягкостью волос и взглянуть в те светлые, полные надежд глаза. Холодный ветер нежно ласкает его волосы, а гневные духи, собравшись в строй, плавно расходятся. Мужчина достает из сумки курильницу и маленький фонарь, которые он использует для похоронного ритуала. Сегодня он хочет почтить память своей семьи и тех, кто пострадал от его рук. Они все были мучениками. Когда-то, будучи озлобленным ребёнком, он считал иначе. Омега обвинял их в слабости, но разве они были виноваты в этом? За что они встретили такой жестокий конец? Волосы медленно высвобождаются из тугой косы и безвольно падают на спину. В этот миг он хочет быть честным перед самим собой. Ему далеко до идеала благородного омеги. Испорченный, лишённый чести и достоинства, он опускается на колени. Белое одеяние, окутывающее его ноги, пачкается во влажной земле, но это не имеет значения. Испачканные белые одежды словно символ его собственной души, покрытой грязью. Он делает несколько поклонов. Он — жалкий омега, и ему трудно лгать перед духами предков. Он устал от этой лжи и от того, что ему приходится прятаться. Пусть те, кого он провожает в иной мир, узнают его истинное лицо. Разве плохо быть тем, кто ты есть на самом деле? Омега опирается лбом о каменное плато и сначала тяжело дышит, но затем с его обветренных губ срывается шепот. Он шепчет прощальную молитву до тех пор, пока его разум не покидает его. Он медленно приходил в себя, едва чувствуя свои конечности. Открыв глаза, он поморщился от яркого солнечного света. Небо прояснилось, и на нём не было облаков. Фонарь давно погас, лишив его единственного источника тепла. Омеге кажется, что он заслужил прощение тех, кого убил. Это на время излечит его душу. Пару шагов, и мужчина останавливается, бросая прощальный взгляд на уничтоженную им деревню. Он уже собирается уходить, как замечает у одного из домов необычную вещь. Красивая шкатулка не должна здесь лежать. Чем-то необъяснимым она притягивала к себе. Такой красоте нет места в разрушенной им деревне. Омега опускается вниз, касаясь руками брошенной вещицы. — Что ты… забыла здесь…? — голос его слегка дрожит. Сколько времени он не разговаривал? Омега не может противостоять желанию взять её. Панталоне, укутавшись в плащ, медленно направляется в город, слегка прихрамывая. Вслед ему машет рукой призрак девочки. Ему предстоит повторить свой путь обратно. Легкая усталость в ногах не мешает ему наслаждаться видом деревьев, покрытых желтыми листьями. Спускаясь по каменной лестнице, он встречает старушку, укутанную в изношенный плащ. Панталоне случайно встречается с её взглядом. От невидящих, подернутых дымкой глаз становится не по себе. Омега вздрагивает и продолжает свой путь. — Молодой господин, — хрипло говорит она и хватает сильно за руку омегу. — В дальний путь собираетесь? — Да. Простите, мне нечем помочь вам, — быстро ответил он, пытаясь освободить руку из цепких рук старушки. — Ох, по-твоему, я попрошайка? — смеется она. — Другого я не ждала от тебя, омега. — Что вы… — Тебе отведено ещё пять лет. Проживи их с пользой. Ровно через пять лет ты падешь от рук своего злейшего врага, — старушка указывает пальцем на него. — Всего вам наилучшего. Панталоне, высвободив свою руку из чужих пальцев, поправляет плащ и, стараясь двигаться как можно быстрее, насколько позволяет его уставшее тело, направляется к виднеющейся вдалеке гавани. На мгновение его одолевает странное сомнение, он оборачивается и ищет глазами старушку. Однако на дороге никого нет. Возможно, его разум настолько помутился, что ему мерещится всё? Мысли об услышанном не покидают его до самой гавани, как бы он ни старался. Пять лет? Что за ужасная ложь. Этим днем он оборвет всё навсегда. Гавань погружена в безмолвие. Ночью здесь почти никого нет, и проникнуть в город не составляет труда. Он поднимается по лестнице, выкрашенной в алый цвет. На входе его с удивлением встречает ночная стража. Они тихо перешептываются, а омега лишь скромно улыбается. К нему выбегает секретарь, который не знает покоя ни днём, ни ночью. Его пропажа, несомненно, вызвала переполох. Панталоне измождён, его ноги покрыты ранами, но свобода и ощущение чистоты после долгого пребывания в море крови придают ему силы. — Ещё кое-что, — он остановился. — Отправьте в хижину Бубу три сундука моры. — Но зачем? — тут же звучит вопрос. Панталоне, не ответив, продолжил свой путь. Служанки уже приготовили для него тёплую ванную, но он отказался от предложенной помощи. Слегка прихрамывая, он вошёл в комнату и начал снимать с себя грязную одежду. Тёплая вода обожгла раненную кожу стоп, и он не сразу погрузился в неё. По комнате распространился душистый аромат масел. Омега с блаженством закрыл глаза, продолжая обнимать себя руками. Расслабившись, он удобно устроился в воде, тихо дыша. Пустота внутри него сгущалась. В странном порыве он медленно опустился ниже, пока не оказался под водой, сделав последний вдох. В чём разница между жизнью и смертью? Он дышал, двигался, с трудом перетаскивая себя из одного угла в другой. Внешне он жил, но внутри он был словно мёртв. Его чувства всё ещё были при нём: он мог ощущать вкус пищи, запах свежей выпечки и бумаги, тепло воды, касающейся его кожи. Однако внутри было пусто и тихо. Пришло время отпустить это всё? Выпустить последний воздух и… С громким вздохом Панталоне наконец освободился от плена воды. Пора. Он просит слуг принести его любимый костюм и с улыбкой смотрит на своё отражение в зеркале, перебирая пальцами пуговицы с маленькими блестящими камушками. Этот день должен остаться в памяти. Роскошный ужин на две персоны уже накрыт. Он разделит этот ужин со своей смертью. Последнее подношение смерти. Пусть и жалкое. Какую смерть заинтересуют яства на столе? Когда слуги исчезают за дверью, наступает время одиночества. На красиво накрытом столе лежит небольшая шкатулка, привезённая омегой из Снежной. Внутри неё — подаренный экземпляр револьвера. Тот самый, которым он когда-то давно угрожал Второму предвестнику. Холодный металл касается виска, а на лице появляется счастливая улыбка. Он был глупцом, когда стремился к свободе быть тем, кем хочет. Он постоянно бежал, но каждый раз попадал в ловушку. Он хотел умом заслужить место в этом мире, но оказался в Академии, где ему услужливо напомнили, кто он и чего заслуживает. Он — омега, и его главная задача — ублажать сильнейших. Всё, чего он заслуживает, — это стоять рядом с чужим пьедесталом, но никогда не быть на нём. Ему в голову приходит безумная и несуразная мысль: что, если бы много лет назад он не сказал те самые слова молодому студенту Зандику? Возможно, своей грубостью он спровоцировал цепь событий, которые привели его к краху? Как только станешь хоть кем-то. Мы сами создаем себе врагов? Пять лет, и всё закончится. Если это правда, он умрет от рук злейшего врага. Холодный металл всё ещё прижат к виску, и Омега с нежностью обводит пальцами курок. Однако выстрела не следует. Он должен был бы превратиться в пепел, но в его груди всё ещё горит огонь. Что-то неведомое придаёт ему сил. Возможно, это осознание того, что сегодня он не умрет, не даёт его огню угаснуть. Раз его путь рано или поздно закончится, стоит ли жить ещё немного? Револьвер, лежащий на столе, издаёт лёгкий щелчок. Он делает глубокий вдох. Панталоне поднимает глаза и встречается со своим отражением в зеркале. — Всю жизнь я боялся, что стану омегой… — отчаянно сжимает пальцы. — Боялся быть отверженным и униженным… Самый главный страх в его жизни воплотился наяву. Что может быть забавнее? В нём проснулась злость. — Матушка говорила, что любовь — самое сильное чувство на свете. Она спасает, заживляет самые глубокие раны, — омега подходит к зеркалу. — Нет, матушка, ты ошиблась. Самое сильное чувство — ненависть. К чему привела любовь меня? Я любил всем сердцем брата, но он отказался меня. Ради него я уничтожил всего себя. Ради ненависти я уничтожу всё. Отражение принимает странный вид. Он берёт нож со стола и садится на стул возле зеркала. В его глазах вспыхивает злость, когда он разглядывает своё лицо. Затем, полный презрения, он хватает одну из прядей. Неизвестное чувство, переполняющее его тело, заставляет его отрезать эту волнистую прядь почти до плеча. Отрезанная прядь падает на пол, и он долго смотрит на неё. Когда его взгляд снова обращается к зеркалу, вместо злости он видит лишь безумие. За долгие месяцы ничто не приносило ему такого странного, но желанного удовольствия. Пять лет. Этого времени оказалось достаточно, чтобы отомстить тому, кто причинил ему боль.