Dionaea

      Паша немного нервно осматривал столовую в поисках Миши. Его всё не оставляло в покое какое-то странное ощущение. Он даже ночью нормально не спал. Точнее пытался, но ему такое снилось… Снился Гвоздёв, издевающийся над Цветковым. Кирилл и его свора избивали бедолагу, смеялись над ним, угрожающе и дико скаля свои рожи. Они пинали парня ногами, насмехались, угрожали изнасиловать его, удерживая за руки и за ноги, пока Гвоздёв срывал с кричащего парня одежду, с явным намёком кивая на валяющие рядом бутылки. И все это происходило, пока Цветков не задыхался от боли и слез. Снились глаза Миши, молящие о помощи, пока Паша просто стоял в стороне и наблюдал за всем этим. А закончив с Цветковым, Гвоздёв со своей компанией шёл за Пашей. В эти моменты он просыпался в холодном поту и долго пытался прийти в себя. А ещё ему снился Стас. Холодный и безучастный он тоже стоял в стороне и наблюдал за всем этим как за какой-то обыденностью. Будто избивать и издеваться над людьми — вполне обычное явление.       Софья с утра ещё беспокоилась… Всё спрашивала, что не так, почему он такой хмурый, нет ли каких проблем. А Паша и не знал что отвечать. Что он скажет? Что отчего-то беспокоится за состояние совершенно чужого взрослого человека? Так это бред. То есть, да, Паша беспокоился. Шрамы, что он увидел на Мишиной руке… Это было ужасно. Ужасно, потому что в голове не укладывалось, как другой человек может просто так, ради развлечения, оставить этот ужас на теле такого же человека! Да, в Пашиной жизни бывали драки, но они были не ради забавы, как это делал Гвоздёв. Этому психопату же нравилось причинять другим боль и страдания! Ужасно. Просто ужасно.       И сейчас Паша вроде как сопереживал Мише. И, наверно, беспокоился. Ну, как беспокоятся за худых бездомных зверюшек, которые не могут себя защитить от всякой шпаны подзаборной. Возможно, он даже ощущал некое чувство долга. Будто после увиденного он должен позаботиться о том, кто слабее. Софья его всегда учила, что если ты не собираешься забирать уличных собачек и котят домой, то и нечего к ним подходить и гладить. Иначе они привяжутся, будут ждать помощи, тепла, а ты уже взял на себя эту ответственность, погладив их…       Паша заметил Мишу, скромно топтавшегося возле прилавка, и поспешил к нему. Жаль, Олежи сегодня не было. Он отпросился к сестре на какой-то праздник. А может, хорошо, что его не было, а то бы пристал сейчас с вопросами зачем да почему. Знать бы самому зачем…       — Привет, — Паша встал около Миши, неловко переминаясь с ноги на ногу.       — Привет? — Полувопросительно поздоровался с ним Цветков, неловко выдавливая лыбу.       — Как оно? — Паша изучающе осмотрел Мишу.       Выглядел он… Ну, как и всегда, наверное. Они ведь не так уж и много общались, и Паша постоянно видел Цветкова слегка грустным. И сейчас он стоял с каким-то слегка обречённым видом и какой-то вселенской усталостью на лице. Его глаза были потухшими, и, казалось, даже свет ламп не отражался в них, а губы все равно упорно растягивались в пустой улыбке.       — Что оно? — Миша слегка поднял брови, делая непонимающее лицо и тут же, подумав, что Паша на него не смотрит, это наигранное выражение пропало. Миша чуть нахмурился, и тут же стал таким несчастным, продолжая рассматривать прилавок каким-то отрешённым взглядом.       — Ну, это… настроение там, дела? — Паша сунул руки в карманы, перекатываясь с пятки на носок и никак не комментируя изменения в лице приятеля.       — Ну, мм… Я же, вроде, вчера сказал, — Миша тяжело вздохнул и отошёл от прилавка, так ничего и не выбрав, — всё у меня в порядке, — он обернулся, снова дежурно улыбаясь.       — Ну а это, — Паша поспешил за Цветковым, — декорации там как?       — Рисую, — Миша глянул на Пашу, и не увидел его, — помочь хочешь?       — Не, — Паша замотал головой и тут же притормозил, понимая абсурдность сказанного, — то есть я бы помог, конечно, но на пары надо и мама там помочь просила… — он растерялся, но Цветков, кажется, даже и не заметил.       — Понятно, — Миша, кивнув, оглядел коридор то ли опасаясь кого-то, то ли просто по привычке, и пошёл вперёд.       — А Гвоздёв сегодня не доставал? — Паша старался не отставать от Цветкова и из-за этого по инерции прошёл вперёд, когда Миша резко остановился.       — Ты, это, чего вдруг такой допрос устроил, м? — Миша подозрительно посмотрел на Пашу, начиная как-то нервничать и тревожно заминать край свитера.       — Да какой допрос… — Паша неловко почесал за ухом, — так, интересно просто.       Миша промычал что-то невнятное и пошёл дальше. Паша тихонько выдохнул сквозь зубы и догнал Мишу, вновь идя рядом. Цветков совершенно точно выглядел каким-то потухшим и подавленным. То есть шёл-то он вроде нормально и даже разговаривал, но вот чувствовалось что-то не то. И Паша понимал, что человек, которого уже третий год цепляет и избивает какой-то придурок, вряд ли будет скакать от радости, но что-то в Мише было ещё, что не давало покоя.       Над ним будто туча чёрная висела, делая окружающий мир чужим и недружелюбным, колючим. Даже вчера Цветков как-то поразговорчивее был, да поэмоциональнее. И более искренним. А сегодня совсем отстранённый какой-то, даже хмурый, говорит, словно через силу. Но не так, когда человек неприятен и ты хочешь, чтобы он побыстрее от тебя отвязался, а так, когда не видишь смысла в разговорах. Когда они пустые, когда это просто безэмоциональный обмен дежурными фразами. У Паши иногда такое с Софьей бывало. Она сидит, про малышку рассказывает, болячки детские всякие, не забывая упоминать «вот будут у тебя свои дети…». А Паше это всё… Не надо ему этого. Не интересно.       — А на выходных чё думаешь делать? — Паша вновь предпринял попытку как-то расшевелить Цветкова.       — Декорации докрашивать, — Миша пожал плечами и остановился возле какого-то кабинета.       — Понятно… — Паша нервно дёрнул плечом, заломил пальцы, — ну если чё, то ты обращайся. Ну, Гвоздёв если опять доставать будет, или ещё чё…       — Ага, — Миша как-то скомкано кивнул, улыбаясь вникуда.       — Ну, давай, — Паша неловко хлопнул Цветкова по плечу, чуть не промахнувшись, — увидимся ещё.       Паша не стал дожидаться ответа и резко развернулся, уходя прочь от Цветкова. Разговор вышел… Ужасный. И курить жутко хотелось. Паша с этими поисками совсем забегался, поэтому сейчас решил срочно отравить организм живительным никотином. Закурить этот отвратительный разговор. Он, вроде, поддержать хотел, а вышло… Как в той поговорке «хотел как лучше, а получилось как всегда». Софья наверняка бы сейчас осуждающе покачала головой, мол, ну кто так поддерживает. Даже тут не справился…       И тоска такая накатила противная. Цветков, бля, тучей поделился. Паша прикрыл рукой сигарету от ветра и прикурил. В чём-то он всё же понимал Мишу. Крутишься, крутишься, а чё крутишься… Приходят потом всякие Гвоздёвы, портят всё и уходят довольные и не виноватые, а ты опять крутись как белка в колесе.

***

      — Ну ты глянь! Тощий как Кощей, а вон какие ящики тягает!       — Да на какую-нибудь прошмандовку деньга нужна, вот и тягает.       — Ой, — пожилая женщина махнула рукой, — всё ты о прошмандовках! Видно же, нормальный парень, для семьи трудится.       — Нормальные учатся, а не банки туды-сюды тягают! А этот… Тьфу, наркоман какой-то. Синяки вон под глазами, тощий. На дозу зарабатывает!       Паша закатил глаза и занёс очередной ящик с консервами в магазин. Этих бабок хлебом не корми, дай кого-нибудь в проститутки да наркоманы записать. Паша, если честно, их не понимал. Неужели так интересно сидеть на скамейке и людей незнакомых обсуждать?       — Ох, бляяя…       Он поставил ящик на пол и со вздохом разогнулся. Чёрт знает, какой это был за сегодня ящик. Паша с утра корячился с ними, а сейчас уже обед прошёл. Лучше бы наркоманом был, ей богу. Там хотя бы есть за что корячиться. А он на еду копейки зарабатывает. Дай бог, чтоб хватило…       Вчера Софья сварила последнюю пачку макарон. А с утра последний кусочек дешёвого сыра закончился. В морозилке должен был ещё лежать костлявый минтай, но Софья рыбу готовить не умела, а Паша и вовсе её не любил. Пособие вчера почему-то не перевели, а последние деньги ушли Машеньке на детские каши, пару яблок для пюре да на подгузники. Вот делают же на детях бизнес! Софья всё утро причитала и ругала социальные службы, которые не могут нормально работать. А Паша слушал, слушал и понимал, что так не может дальше продолжаться. Не хотелось, по крайней мере, чтобы так продолжалось…       Ему так надоело это всё… Софья, которая только о Машеньке, да о хозяйственных делах и говорит, бедность, необходимость таскать эти пыльные тяжёлые ящики. Вон у Олежи всё как хорошо! Родители пусть и не много зарабатывают, но на жизнь хватает, детьми стараются заниматься, сестра у него поёт вон, на сцене выступает. И на выступление вся семья приходит, поддерживает. А у Паши в семье только Машенька есть и причитания о трудной жизни с затхлым запахом вечного гриппа.       Паша с досадой пнул ящик, полный консервов, и вышел на улицу, подкуривая сигарету. В момент, когда он выдыхал едкий дым, который заволакивал его легкие и туманил мозг, и опускал руку, в глаза бросилось что-то красное на ладони. Паша хмуро сунул сигарету в рот, зажал её зубами и поднял руки, рассматривая ладони. Грёбанные ящики оставили противные занозы, которые неожиданно начали саднить, а на правой ладони красовалась длинная, тонкая и глубокая царапина. И когда только успел… И ведь не чувствовал даже, а сейчас вот кровь с сукровицей растекалась по ладони и застывала противной липкой жидкостью на пальцах и запястье. Паша попробовал согнуть пальцы, было больно — это мешались занозы, которые только больнее впивались в уже покрасневшую кожу.       Но Паша лишь пожал плечами, опуская руки и, выдохнув дым, и широко зевнул. Он вновь плохо спал ночью. Всё о Мише думал. Ну, о том, что тот выглядел как-то подавленно, словно был придавлен тысячетонным прессом. Паша не понимал, как можно три — три! — года постоянно подвергаться издевательствам, побоям и ничего с этим не делать. Да, против Гвоздёва с Мишиным телосложением идти — верная смерть, но можно же перевестись, например, в другую шарагу. Город у них хоть и небольшой был, но колледжей аж два стояло. Второй, правда, больше девчачий. Ну, для парикмахеров там, швей, кондитеров. И стоял он не совсем в городе, конечно… Но это же лучше, чем постоянно получать ни за что!       Паша наверно не выдержал бы на месте Миши… Он со своей-то жизнью задолбался. Учёба эта, работа сраная… А если бы его ещё Гвоздёв бил… Паша не представлял что бы делал. Либо Гвоздева этого ебнул, либо сам бы, ну, ебнулся… Ну, например, сбежал бы наверное в какую-нибудь канаву, да там и остался бы. Ну а что? Природа, лягушки квакают, дел никаких нет… А болото тянет, засасывает, в глубину, в тишину…       Паше так хотелось оказаться где-нибудь… Да просто где-нибудь, где не нужно постоянно думать о том, хватит ли денег на еду, соотносить количество сигарет с количеством мятых купюр в кармане, где нет вечного «а вот Машенька то, Машенька сё». Паша хотел попасть туда, где тихо, спокойно и нет никаких проблем. И всяких Гвоздёвых нет. Ходит же эта падла и жизни радуется.       — Э, ты чё, малой?! Спину сорвать хочешь?!       Паша водрузил очередную порцию ящиков на уже стоящие и развернулся к дяде Вите, который стоял в дверях то ли с испугом в глазах, то ли со злостью.       — А чё не так? — Паша нахмурился и отряхнул руки от пыли. Теперь и левая ладонь была в липкой смеси из крови и сукровицы.       — Да ты нахуя столько за раз тащишь?! Специально, чтобы потом ныть, что спина болит?! Так и знай, что ни копейки не получишь, если всё не разгрузишь!       Паша с поднятыми от удивления бровями проследил за уходящим дядей Витей. Какая муха его укусила? Обычно весёлый, сегодня он как с цепи сорвался. А Паша что, крайний что ли? Не заплатят ему…       Совсем уже оборзели! Он тут горбатится, ящики, которые должны двое таскать, один носит, а впереди ещё полдня этой херни! Конечно, дяде Вите заебись, он нихера не делает и бабло гребёт. А Паше трудись за копейки, которые уйдут на еду. Ещё и этих копеек могут лишить.       Надоело. Почему в этом мире одним везёт больше, чем другим? Есть же нормальные семьи, где заботятся обо всех детях, нормальные работы, где платят по справедливости, а не так, чтобы лишних вопросов не возникало. Почему пока одни живут в тепле и уюте другие корячатся на адской работе? Почему у одних денег столько, что они тачки могут каждый месяц менять, а другие макароны неделями жрут, потому что больше нечего?!       И ведь Паша не сидел на жопе ровно. Он и Софье помогал, и с Олежей успевал гулять, и Цветкова от Гвоздёва защищал, на работу, вон, ходил, учился даже! Какого чёрта у него в жизни нет ничего, а у кого-то всё? Причём «всё» часто у тех, кто этого совсем не заслуживает.       Тот же Гвоздёв. По нему же видно, что из-за денег он точно не парился. В шмотках всегда нормальных ходил, а если и рваных — то только специально; мобила у него не самая новая, но явно свежее и целее Пашиной; друзей куча — вечерами они по лавкам пиво хлестали литрами, да девчонок обсуждали, а не пахали как проклятые. А что он хорошего в жизни сделал? Издевался над слабыми? Старался учиться? Или чем ещё полезным занимался? Да нихуя! Он только и умел, что задирать, бить, обижать и издеваться. А жил он явно счастливее Паши.       — Бляяяя…       Паша поморщился и освободил ногу из-под ящика, который неосторожно на неё поставил. Прям по середине стопы. А хуйня тяжёлая. «Сколько там ещё этого говна разгружать? Такое ощущение, что они к апокалипсису готовятся с такими закупками. И ведь не скупают всё!» Паша сам как-то вытаскивал тухлые овощи и фрукты на помойку, да и обычные продукты с истёкшим сроком годности. Их было немало. И вместо того, чтобы отдать нуждающимся то, что вот-вот начнёт портиться, хозяева ждут, пока это совсем не стухнет и выкидывают. На что только рассчитывают, пытаясь продавать вялые овощи по цене обычных…       Паша потёр плечо, которым неосторожно задел железный косяк, и скосил на него глаза. Бледная кожа, не прикрытая рукавами футболки, тут же заалела и на ней четко выделилась содранная кожа. Выступили мелкие красные капельки. «Поцарапался опять где-то что-ли…» — мелькнула бегло мысль, но Паша пошёл дальше за следующим ящиком. Нет в этом мире справедливости. И хватит только одного взгляда на Цветкова, чтобы это понять.       Он тихий, приличный парень. Учился хорошо, в общественной деятельности участвовал, мухи никогда не обижал. И с виду весьма милый, солнечный. Но те шрамы на руках, что видел Паша… Мишу было жалко. До какой-то щемящей, скулящей и щиплющей в глазах боли. Он же ничего плохого не сделал, а его бьют. Постоянно и целенаправленно. Несправедливо.       И ведь Гвоздёв наверняка бы от него отстал, если бы кто-то сильный за него заступился. Тот же Стас, например. Его полшараги боится! Он одним своим взглядом уничтожить может. Холодный такой, безэмоциональный. У Паши иногда мурашки по коже от него. И он этого Гвоздёва мог бы просто пнуть и тот улетел бы в ебеня какие-нибудь, но он же нихрена не делал! Просто смотрел и молчал. Паша до сих пор не понимал, как он смог не заступиться за Мишу тогда в актовом зале. Не понимал такого безразличия к чужому горю.       То есть понял бы, если бы там нужно было прям сильно постараться, чтобы помочь. Например, самому все эти декорации восстановить. Но Стасу же просто нужно было указать на Гвоздёва и всё! Рассказать, как оно на самом деле произошло. Не сложно, но возможно справедливости стало бы чуть больше. А так получается, что и Стас поддерживает эту несправедливость?       А с другой стороны он взял, да обработал раны, которые его совершенно не касались. Ещё и делал всё так… Ну, аккуратно. Паше даже Софья никогда так ссадины не обрабатывала. Она много причитала о том, что стоило бы быть осторожнее, и от этого часто раскалывалась голова. Да и Паша знал, что Софья просто боялась крови, поэтому она старалась не смотреть и не трогать раны. Вот и получалось у нее неосторожно: то ватка выпадет, то перекись разольется, то бинт укатится… Но почему-то Паше казалось, что забота Стаса была куда более искренней и безвозмездной, рядом с ним он не чувствовал себя абсолютно несчастным и брошенным, как с Софьей. Стас не питал к нему жалости, как к брошенному щенку, когда промачивал раны перекисью и клеил пластырь. Это была какая-то другая помощь. Тоже проникнутая сочувствием, но все было словно по-другому. Это было очень тепло. Так тепло, как раньше практически ни с кем не было.       К слову о заботе, у Паши были когда-то кровные родители. Да и сейчас они, наверное, где-то есть. Только вот не любили его никогда. Паша смутно помнил своё детство, но в памяти всё же всплывали моменты, когда на него кричали, оставляли одного, игнорировали плач, отталкивали от себя. А потом и вовсе отдали в детский дом. Будто игрушкой попользовались, им не понравилось и они сделали возврат товара.       Будни в детском доме Паша тоже не особо помнил. Знал только, что его там не особо жаловали, хотя почти не трогали. А потом его забрала Софья со своим мужем. Паша был рад. Семья всё-таки. Лучше, чем сборище одичавших грустных детей. Но отчим никогда не испытывал к нему тёплых чувств и часто ругался. Иногда складывалось ощущение, что Паша будто лишний в их семье. Но Софья всегда старалась окружить заботой, как-то пощебетать вокруг него, утихомирить Степана и найти что-то общее между ними всеми. Она была, как и ее забота, какой-то нервной, тревожной, пугливой, но кажется не умела она иначе. И Паша всё равно был ей благодарен. Хотя бы за то, что не сдала обратно в детдом, как сделали его родители, а пыталась полюбить и принять. В принципе, миссия вполне удалась. Она научила его дружбе, сочувствию, заботе, терпению и принятию. Степан же, отчим, научил смотреть на вещи под разными углами, пусть и всегда отрицательными, а также, может, и не желая того, построил твердый фундамент умения защищать себя. Да только вот видимо потом все-таки не вынес он такого непотребства, как приемный сын. И как Софья правда что, потом не сдала его обратно в дет дом…       А может, просто поздно было сдавать. Софья Ильинишна всегда мечтала о своём ребёнке, но всё никак не получалось. Степан-таки ушёл от них года полтора назад к молодой девушке, которая вроде как сразу забеременела от него. А потом выяснилось, что и Софья беременна. И тогда Паша узнал, что такое действительно желанный ребёнок. В его голове логичным было сделать аборт, ведь отчим возвращаться не собирался, но Софья всё равно родила. И разговоры у них только о Машеньке с тех пор. Оно и понятно, конечно… Да, безусловно, мачеха интересовалась иногда жизнью Паши, но было это как-то… Все больше родительской необходимостью, чем каким-то искренним интересом. Да и тема всё равно быстро переводилась на маленькую сестру. Которой нужны вещи, подгузники, игрушки, специальная еда, витамины, врачи… Софья волновалось больше обычного.       Паша правда не понимал, зачем столько всего. Он ведь как-то вырос без этого, и ничего. А на Машеньку уходили почти все деньги. В том числе и те, что он зарабатывал непосильным трудом вместо гулянок с Олежей. И Паша с огромным удовольствием бы погулял сегодня с другом вместо работы. Несмотря на прохладный ветер, на небе светило солнце, освещая своими лучами увядающие остатки листьев. Устроились бы они сейчас на какой-нибудь лавке с пивом и сигаретой, под почти облысевшим деревом. И смотрели, как ветер гонял сухие листья и колыхал полудохлую траву.       — Как дотаскаешь, помой прилавки, полы, и просрочку проверь, — тётя Зина оглядела суровым взглядом склад и сфокусировалась на Паше, щуря свои глаза с морщинистыми и уже подобвисающими веками.       — Но это не входит в мои обязанности, — Паша отряхнул руки друг об друга, но только сильнее размазал грязь и кровь по ним, которая, кстати, так и не остановилась.       — А я тебе лошадь, что ли, и пересчётом заниматься и уборкой? Витька тебе сотню сверху накинет.       Паша даже ответить ничего не успел, а она уже скрылась в магазине. Пересчётом она занимается, как же. Паша с утра коробки со свежими журналами разгружал. Вот и весь её пересчёт. Безусловно, сотня лишней не будет, да и момент можно подгадать, когда тётя Зина чем-нибудь займётся и не будет следить. Сделать вид, что убрался. Повозить там тряпкой по полу, пыль стереть только с самых видимых мест, да и свалить в закат. Но всё равно становилось мерзко и противно от такого отношения.       Паша для них уже как слуга какой-то. Подай, принеси, помой, убери. А потом он придёт домой и Софья вручит ему Машеньку, для того, чтобы немного позаниматься своими делами. И это вроде нормально да и логично даже. Ребёнок всё же много времени отнимает и не всегда есть возможность поделать что-то своё, но Софья на каждый звук опять будет подрываться, как бы Паша её не успокаивал. И будет она комментировать, говорить как правильно, а как нет, а в конце скажет «ой, давай я лучше сама, а ты иди». И слушать Паше с утра как она опять ничего не успела.       Паша завидовал природе. Только она может сдохнуть, впасть в анабиоз, заморозиться, усохнуть, уснуть на несколько месяцев, а весной вновь распуститься. Новая и обновлённая. Будто осенью скидываются все проблемы и ненастья, за зиму происходит очищение, накопление сил. А весной всё начинается вновь.       У Паши, в целом, и так каждый день всё начиналось вновь, но это больше было похоже на бесконечный день сурка, полный проблем и разочарований. А у природы казалось, что весной начинается заново. Что есть шанс чего-то нового, счастливого и всегда остаётся возможность скинуть всё, что накопилось, да отдохнуть несколько месяцев. Жаль, Паша не может просто взять и избавить себя от всех проблем. Или может…       Глупости такие, но Паша искренне хотел забыться. Хотя бы ненадолго. Он слишком устал жить эту поганую жизнь без какого-либо просвета. В конце тоннеля и то надежда существует на что-то светлое и ясное, а у него в жизни… Сплошной коридор. Как в этих, в ужастиках. Стены все ободраны, полы покорёжены, редкие лампы запылились и их света едва хватает, чтобы осветить пространство рядом. Да и те мигают. Погаснут вот-вот. И окажется Паша в полной темноте и безысходности…       Ему на крышу хотелось. Там как-то дышалось свободнее. Стоишь на краю, ветер колышет тебя: то вперед, то назад — куда качнет сильнее, туда, значит, и надо. А город внизу. Такой незначительный. Унылые серые панельки, ржавые авто, и редкие крохотные люди, идущие, не поднимая головы. А Паша над ними. В тишине, спокойствии и умиротворении. На крыше нет проблем. Нет причитающей Софьи с плачущей Машенькой, нет издевающегося Гвоздёва с его сворой, нет Миши, нет Стаса, учёбы, работы, туманного будущего… Есть только сигаретный дым, ветер, забирающийся под одежду, готовый принять в свои объятия, да редкие звёзды, выглядывающие из-за туч.       Паше слишком часто хотелось остаться там… Примерно навсегда. Ну или пока проблемы сами не решатся. Но он уже взрослый и понимал, что эти проблемы с ним до конца жизни. Такой унылой, никчёмной… Неужто, нескончаемой?       У Паши ведь и отношений толком не было. Ему не нравился никто особо. А те, что нравились… Паша как-то пытался с девчонками мутить, но выходила дрянь какая-то. Ему было с ними не интересно, а им скучно. А какого-то тепла всё же хотелось. Поддержки там, ещё чего-нибудь, что обычно у нормальных людей бывало? Паша, если честно, и сам не особо понимал, что именно ему нужно. Просто хотелось чего-то не такого как сейчас.       От того, что есть сейчас уже тошнило. Жаль нельзя жизнь выблевать, как испорченную еду при отравлении. Паша бы обязательно так сделал.       Ещё один ящик встал на асфальт, цепляя итак подранные ладони шершавым сухим деревом. Огромная газель была почти разгружена, но казалось, что прошло уже бесконечно много времени.