Dionaea

      Воскресенье наступило болезненно, казалось, что утреннее солнце безжалостно сжигало кожу лица, вещая: «Подъём, мой маленький глупый друг, сегодня тебе снова предстоит ещё один бессмысленный день!». Паша, поморщившись и тухло матерясь, отвернулся. Вставать не хотелось категорически. Казалось, он вчера целый день только и делал, что газель разгружал. А, погодите… Так же и было!       В соседней комнате захныкала Машенька, и Паша захныкал вместе с ней, зарываясь в свой комок из пледа, одеяла и неизвестной давности одежды. Тело ныло, руки саднило, да и казалось, что нет на Паше живого места, весь он — один сплошной синяк.       — Паша! Паша, ты уже проснулся? — Закричала в лёгкой панике Софья. «У нее что, чуйка, что ли?» — недовольно подумал Павел, поворачиваясь на другой бок и скидывая ноги с кровати, оставаясь в горизонтальном положении.       — Да, ма, я проснулся!.. — Вот и остальная часть тела поднялась, а его обладатель болезненно застонал. «Хотя с какой-то стороны это даже приятно.»       — Пашенька, беги помоги мне! Это срочно! — Голос сорвался на отчаянный всхлип. У Паши сердце защемило. Он даже не посмотрел — да и какая к чёрту разница, когда твоя мама чуть ли не плачет, а ты дрыхнешь?! Тебе уже становится стыдно, что ты не успел ей вовремя подсобить.       — Бегу, мам! — Паша встал и чуть не сел обратно. Комната решила, как и его крыша, куда-то съехать. Но когда это останавливало таких рисковых и упрямых парней как Паша? Правильно, вот и сейчас он шёл напролом сквозь этот круговорот событий на помощь Софье.       И тут ему открылась картина маслом, вместе с тем она задействовала почти все органы чувств. В коридоре стоял кумар, и явно не от какого-то косячка или сигарет — что-то горело: дым стоял, как туман у реки в четыре утра, если не плотнее. Софья в коридоре, в какой-то очень странной раскоряченной позе в одной руке держала красную, как помидор, и громко плачущую Машеньку, во второй подмышкой гору то ли грязного, то ли чистого белья, а в руках — маленькая бутылочка со смесью.       — Пашенька, помоги-и-и, — чуть не плача, женщина всхлипнула. У нее слезились глаза. «От дыма, наверно».       Тут пришло следующее осознание по мере того, как Пашка просыпался: что это не туман забрался к ним в квартиру, а что-то горело. Это ему подсказал острый запах гари из кухни. Юноша тут же бросился туда, чуть не отталкивая Софью с пути.       — Мам, что происходит?! — Он кинулся открывать окна, проверять газ, и со спеху и со страху схватился за раскаленную сковородку и буквально кинул её со всем содержимым в раковину и тут же включил воду.       — Паша, Паша! Ты куда так окна широко открываешь, Машенька простудится! — Запричитала, вваливаясь в кухню следом, роняя одежду за собой и пытаясь одновременно укачать плачущую раскрасневшуюся дочь, Софья.       — Да, а если окна не открыть, то задохнёмся мы все, мам! И ты, и Машенька! — Вышло как-то по-злому, от чего растрёпанная Софья замерла в дверях и чуть не выронила бутылочку. Паша тут же стушевался и постарался добавить мягкости в голос, — гарью дышать очень вредно, так что ты лучше укутай её, чтоб не простыла, а так хоть проветрится побыстрее, — в конце совсем пробубнил он, и его слова пропали за шумом воды. Он выключил кран и постарался мышью протиснуться между матерью и стеной. Из-за его худобы отлично получилось.       Он открыл окна везде, и в квартиру наконец хлынул свежий воздух. «Давно такого не было… С тех пор как Степан ушёл…». Тогда, когда они жили втроём, Софья хоть искрилась какой-то радостью, была поживее, в квартире пахло сырой землей и фиалками, и вечно слышался какой-то тихий бубнёж. Многое было так, как говорил Степан, а он любил курить, свежий воздух, пару банок пива вечером, разложенный диван и Софьины котлетки. И деньги тогда были на те самые котлетки. Была и ругань за них, и пощёчины маленькому Пашке. И вскрики Софьи и её причитания, а потом сварливые извинения. Хорошо было, когда отчим уходил, а Пашка оставался с Софьей. Та светилась маленьким солнечным зайчиком и хлопотала по дому вечером, ожидая мужа с работы. Ночью иногда тихо скрипела кровать, но Пашка обычно крепко спал в соседней комнате. А потом всё изменилось, около двух лет назад… Воздух стал затхлым, пива и котлет больше не было в их доме. Пощёчины Пашке никто не раздавал лет с тринадцати, но тогда пропал и запах сигарет, и фиалки. Воспоминание об отчиме вдруг какой-то тоскливой злостью отдалось у Паши в голове, от чего он с силой сжал зубы, что те аж скрипнули. Он мотнул головой, дабы изгнать эти воспоминания из головы, и нудящая боль недосыпа звоном отдалась в висках. «Вот же ж блядство», — подумалось ему, но возмущённый голос матери подсказал юноше, что он сказал это вслух.       — Прости, мам, — Пашка виновато ей улыбнулся, и принялся собирать, как выяснилось, грязное бельё в коридоре, — давай я тебе помогу с чем-нибудь по дому? — Он выпрямился, держа уже приличную гору белья в руках и забирая остатки из рук матери.       — А ты не хочешь что-то другое сделать? — Софья была возмущена, а Пашка в недоумении от её как будто злого, обеспокоенного и обвиняющего лица.       — Что сделать? — Он насупился и почесал за ухом.       — Пойти ожог свой как минимум под холодной водой подержать! — Недовольный настрой матери почувствовала и Машенька и начала тихонько хныкать, — ну-ну, моя хорошая, что ты…       — А, это… — Пашка посмотрел на свою обожжённую руку. И правда, практически вся ладонь была покрасневшей, и только сейчас парень почувствовал обжигающую боль, пронизывающую его до локтя, но он даже не дёрнулся и не скривился. — А… Да, может и стоит. Ну я сейчас, бельё в стирку закину, — он кивнул ей, а у Софьи брови на лоб взлетели.       — Павел, и это всё, что ты можешь сказать?!       — Мам, не кричи, — он нахмурился совсем, нахохлился и весь подобрался. Спорить с Софьей ему совсем не хотелось — это как спорить с ребёнком, у которого отнял воздушный шарик. Не весело, бесполезно и сразу он чувствовал себя злодеем, глупым, жадным, злым и беспощадным. И бесконечно, бесконечно виноватым.       — Да как тут… — Зайцева вздохнула, волнение переполняло ее глаза и даже как-то вдруг стало заметно, что она уставшая замученная жизнью женщина, вокруг глаз и рта появились морщины, и Паше показалось, что на миг она стала выглядеть на 7 лет старше. — Паша, ну что ты совсем себя последнее время не бережёшь, — юноша упрямо запихивал грязное белье в стиральную машинку, насупившись, — смотрю за тобой, а у тебя то там синяк, то там ссадина, по утрам выглядишь вообще как полуживой, — она начала покачивать на руках Машеньку, которая всё также недовольно возилась, ощущая общее напряжённое настроение.       — Мам, ну, — он засыпал порошка и постарался максимально не резко захлопнуть машинку, — мам, ну я парень, — он даже взмахнул руками, как будто это всё объясняло, и нажал потом пару кнопок, нервно почёсывая за ухом.       — Ну и что, что парень? — Она потупилась, не понимая, к чему это, а потом, как осознание пришло к ней в следующую секунду, снова на него напала, — так то, что парень, значит теперь, что можно в синяках и ссадинах ходить, и нормально?! Обжигаться можно, спать по три часа за ночь?!       «Как она узнала?!» — Паша мрачнел всё больше и больше. Он был ужасно недоволен собой, он ужасно злился на себя и ужасно ненавидел. Все эти чувства придавливали его к земле, от чего он непроизвольно горбился, пытаясь то ли защититься от матери, то ли стать меньше.       — Ещё не дай бог обманываешь меня, и на самом деле давно куришь! — Она аж ногой притопнула и губы сжала в полоску. Бутылочка со смесью чуть не выпала.       — Мама! — Пашка чуть не отшатнулся и не выдал своего страха, от которого вмиг коленки подкосились. «Она знает!»       — А что «мама»?! Ты взрослый лоб, живёшь своей жизнью, матери толком ничего не рассказываешь, да и не дело мне в твою жизнь лезть, но я не могу смотреть, как тебя что-то губит изнутри, ест, и ты тонешь в этом, как в болоте каком-то! Нельзя к себе так, Паша! — Непонятным был её тон: то ли она сердилась, то ли обвиняла, то ли беспокоилась. Пашка допускал, что всё сразу.       — Да мам, ладно… Подумаешь, пара царапин и ожог, — парень вдруг вспомнил Мишу и подумал, что то, что с ним самим сейчас — вообще фигня, — я же живой, и всё в порядке со мной, всё нормально, видишь же, — он показал ей ладони, — руки-ноги есть, голова на месте, даже пальцы и нос все целы! — Как будто к этому возрасту что-то одно уже не должно быть целым.       — Пашенька, но ведь, — она снова сжала губы в полоску, очень печальными и тревожными оставались её глаза, но она замолкла, не в силах больше спорить со старшим сыном. Малютка на её руках возилась и строила недовольные гримасы, раздумывая: плакать или нет. Тут Софья подошла к пасынку вплотную и положила свободную руку ему на грудь. — Но ведь если тело целое, то это не всегда значит, что внутри у тебя тоже всё в порядке, — она посмотрела на него снизу вверх. По квартире все ещё витал легкий дым, в ванной пахло гарью и стиральным порошком, а лицо матери вблизи казалось таким одновременно детским и старческим, несчастным и взволнованным, каждую морщинку и складочку можно было разглядеть, её белобрысые кудрявые волосы выбились из и так неаккуратного пучка и придавали ей ещё более встревоженный вид. Она смотрела своими глубокими голубыми глазами прямо Пашке в душу и они выворачивали его наизнанку. Ему стало и больно, и грустно, и зло, и виновато, и обидно, и стыдно, и совершенно невыносимо, настолько, что он долго молчал, не зная, к какому из чувств прислушаться. Но в итоге эта путаница, неопределенность и невероятное давление вызвали в нём чуть ли не ярость: он весь подобрался, брови сошлись на переносице, и подобно матери, он сжал губы в полоску.       — Чего ты знаешь вообще! Всё у меня нормально и всё в порядке! Не надо придумывать из воздуха того, чего нет! Лучше займись своей жизнью, у тебя у самой всё наперекосяк идёт! — Он спихнул её руку со своей груди и протиснулся между Софьей и дверным косяком, пихая её плечом в плечо, та охнула. Он молниеносным шагом направился сквозь коридор на кухню, отмывать сковородку или заниматься другими делами, но только бы не видеть мамины покрасневшие вмиг глаза. Вскоре стиралка начала шуметь и стучать, заглушая и так тихий плач Софьи.       В практически бесшумных и коротких обрывочных фразах проходила вся первая половина дня. Софья закрылась в своей комнате и ухаживала за Машенькой, изредка выходя и прося Пашу что-то сделать по дому. Тот либо отвечал ей коротким «угу», либо вообще обходился одними кивками.       Примерно к трём часа дня все домашние дела были выполнены: посуда помыта, бельё постирано и развешено, предыдущее даже поглажено, полы помыты, протёрта пыль, политы редкие растения. У них был даже обед. Даже совместный. Это, конечно, очень трудно назвать полноценным обедом: куриный бульон на костях с капустой, помидорами и варёными яйцами с ломтем хлеба вприкуску. И хоть это было недостаточно сытно, это было вкусно настолько, насколько это может быть.        — Пашенька, — тоненько позвала Софья. Маленькая дочка спала в комнате, уже получив свой обед, и сейчас наслаждалась дневным сном, поэтому старший сын и мать сидели в напряжённой тишине на кухне, и казалось, даже пустой сотейник звенел от такого напряжения.       — Ум? — Отозвался парень, не поднимая головы от почти пустой тарелки.       — Сходи в магазин, пожалуйста, а то смеси заканчиваются, да и макарон бы пора купить. Может, на рис даже хватит. Ну, я список напишу, — она опустила ложку в пустую тарелку и встала, чтобы положить посуду в мойку, — давай я помою, раз ты больше не будешь? — Она повернулась к нему с протянутой рукой.       — Всё я буду, — буркнул Пашка и захлебал остатки бульона.       Софья помыла за собой и вышла из комнаты, писать список и искать деньги.       Спустя несколько минут Пашка стоял в коридоре, в его одежде мало что поменялось, разве что на обычную футболку была натянута теплая, но старенькая, толстовка, да и на ногах любимые кеды.       — Вот, — Софья протянула триста рублей и маленький листочек с ее аккуратным круглым почерком.       — Мам, этого не хватит, — Паша нахмурился и почесал за ухом, — подгузники подорожали, да и смеси тоже, если не по акции, то либо они, либо рис с овощами.       — Как так? — Женщина охнула. Последний год только Паша ходил в магазин, и она совсем перестала ориентироваться в ценах, — а у меня больше нет… Как же быть? — Страх её захватил, и Софья медленно опустилась на тумбочку в коридоре. — Надо что-то продавать… А что? У меня ничего больше ценного нет… Кольцо разве что в ломбард заложить, да оно простенькое совсем… И металлолома даже нет… — Она причитала и размышляла вслух, сильнее обнимая себя за плечи от волнения и беспомощной бедности.       Паша не мог за этим долго наблюдать. Он чертыхнулся, сплюнул и размашистым шагом направился к себе в комнату.       — Паша, по чистому полу! — Охнула женщина, зажимая самой себе рот.       — Помою потом, — огрызнулся в ответ, роясь в своих вещах.       — Что ты делаешь? — Она аккуратно выглянула из коридора.       — Ничего, — Паша всё ещё был насуплен и не знал, как идти на перемирие, ему было слишком стыдно, совестно, грустно и зло, чтобы извиняться. Ему хотелось просто замкнуться в себе, замолчать навсегда и исчезнуть, даже не оставшись ни у кого в воспоминаниях. В итоге из кармана какой-то из своих одежд он достал помятую пятисотку и смял с остальными маленькими купюрами в карман джинс.       — Паша-а!.. — Софья-таки заметила, и не понятно было по её лицу, что именно она чувствует и что думает. Но и некогда было Пашке рассматривать и вдумываться. Он был зол на жизнь, зол на судьбу, на ситуацию, на мир, и самое страшное, в чём он никогда себе не признается, он был зол на мать.       — Семнадцать лет как Паша, — буркнул он вместо «пока», доставая пакет из пакета с пакетами. В молчании за ним захлопнулась дверь.       Сбегая по лестнице, он старался унять бушующий гнев, ярость, ненависть, злость и все подобные чувства. Хотелось плакать, кого-то ударить, разъебать стену, сломать кому-то руки за его бездарное существование, хотелось разорвать кого-то на куски как дикий бешенный пёс. Пашка буквально чувствовал, как дымился. Дверь отлетела и с оглушающим грохотом ударилась о стену, да так, что побелка посыпалась. Но этого было недостаточно. На него огляделись бабушки с соседнего подъезда.       — Псих какой-то… — донеслось до него.       — Сама ты психованная! Съеби в хату свою засранную, семки перед телеком жрать и подавись ими там, сука! — Заорал на неё Паша, проходя мимо, еле сдерживая порыв пнуть мусорный бак. Та схватилась за сердце, и парня на секунду кольнула совесть. Нет, даже на пол секунды. А потом он снова почувствовал неостановимую ярость и как заорал на вылупившуюся на него бедную старушку:       — А-А-А-А! — Что та аж подпрыгнула и отползла на другой край лавочки, истерически крестясь.       После этого стало как-то полегче. Хоть и ценой неизвестной соседки. Паша тяжело дышал, пытаясь унять свои чувства и ощутить то ровное спокойствие, пофигистический настрой, который он так часто ощущал, прогуливаясь с Олежой до магазина и обратно. «Точно! Олежа, дружок мой…», — Пашка тут же нащупал в другом кармане старенькую нокиу и нажал на кнопку быстрого вызова, на котором у него конечно же был Олег.       Долгие гудки были ему ответом. Долгие, длинные, пустые, равнодушные. И надежда на какое-то спокойствие и хоть один хороший лучик в этом треклятом темном и мрачном дне пропадала, утекала сквозь пальцы каждый следующий гудок. Юноша набирал друга уж третий раз. И вот…       — Ой, Пашка, алёу! — Цокнул друг в трубку. Егоров был какой-то запыхавшийся, — чавой такое? — В трубке слышались звуки улицы, чьи-то разговоры, гудки и порывы ветра, которого в их маленьком городишке сейчас не было.       — Да вот, я в магазин иду, — соврал Пашка, так как был уже буквально у входа и просто пинал камушек в стену, — пошли гулять потом? — Его голос чуть не сорвался, прямо-таки лишь чуточку дрогнул, но Олежка не заметил. Он рассеяно поцокал языком.       — А? Чегой? Гулять? — Паша себе прям представил, как Егоров крутит головой по сторонам и пинает мыском асфальт в попытках собраться, — м-м, знаешь… — неприятная пауза, — а я не в городе, — в голосе Олежи послышалась виноватые нотки.       — А… А где ты? — Пашка остановился в ступоре и оставил камушек в покое. На том конце провода нервно зацокали.       — Ну понимаешь, у сестры неожиданно концерт перенесли, и я не мог не поехать! — Паша прям видел, как тот щелкал пальцами, — и вот… Мы теперь тут… Вернёмся под нули… — голос совсем стих, потом пару секунд молчания и послышались какие-то ещё голоса, — ой, ладно, бурундук, мне пора! Давай, пока! До завтра!       — До за… — и связь оборвалась, не дав Пашке договорить.       Пару секунд Паша просто стоял и закипал по новой. В нем бурлило отчаяние, беспомощность, злость и бесконечное-бесконечное одиночество.       — Да вашу ж мать! — Бедная нокиа чуть не вылетела из его ладони, так сильно он ей тряхнул. На стене магазина остался пыльный и чёткий отпечаток его кед.       — Молодой человек! — Послышалось сбоку.       — Хуевек! — Огрызнулся Пашка, даже не оглянувшись, и размашистым злым шагом направился внутрь. Он чуть ли не сшиб все полки, все углы и косяки. Было сложно сосредоточиться на ценах, на выгоде, высчитывать соотношение граммов к рублям… «Смесь… Подгузники… Для годика и трех… Макароны…», — мысли проносились в его голове стремительно и не задерживались. Тем не менее, через пару минут он уже был на кассе. Вдобавок ко всем товарам, на ленте стояли две баночки пива. Хватило как раз впритык. Сгребая все в пакет, неряшливо и даже как-то брезгливо, Паша все тем же размашистым шагом направился на выход. Раздвижные двери он хотел выбить ногой, но те вовремя разъехались.       «Вот сука! Блядство! Что это вообще такое?! Сегодня день говна или что? Мать совсем с ума сошла, какие-то нотации читает, волнуется! Сидела бы и Машей занималась, продолжала бы меня не замечать! Тяжело это что ли ей раньше давалось! И Олежа, бля, кидало ёбанное! Ну вот почему, когда он нужнее всего — его нет?! Я что, совсем не заслуживаю ничего… Хорошего?! Я насколько ничтожен?.. Они совсем меня… Мать-то понятно, я уже смирился… У неё родная дочь, все дела, это по понятным причинам важнее. Но Олег, может я ему вообще надоел?..»       И в таких мыслях он дошёл до дома, медленно поднялся по лестнице, буквально потухая. Открыл дверь, даже не вслушиваясь в звуки внутри квартиры прошёл на кухню, скинул пакет и мелочь на стол. Не здороваясь с матерью, которая выглянула в коридор, Паша выхватил свои бутылочки пива и, даже не скрывая звенящие баночки, завалился в свою комнату. Кидая пиво на кровать и тут же падая рядом, он мгновенно провалился в крепкий тревожный сон.