Dionaea

Он не знал, сколько времени прошло, с момента, как его туша оказалась на кровати. Пиво уже стало комнатной температуры, конденсат впитался в покрывало и было заметно лишь легкое влажное пятно. Пашка медленно перевернулся на спину. «Чёрт, слюни потекли!» — он вытер рукавом толстовки губы. «Фу бля». Паша прислушался: в квартире было тихо. За окном потухал закат. Ни шороха, ни хныканья, никаких признаков того, что в доме кто-то спит или вообще кто-то есть. У Пашки болела голова, но ему удалось вспомнить неприятный разговор с мамой и Олегом и чувство вины и бесконечного одиночества овладели им.       Он слез с кровати, стянул за собой свои жалкие тёплые банки пива, закинул их в рюкзак к мятой пачке сигарет и сменил одежду на новую. Заглянул в ванну и взглянул на себя в зеркало. «Жалкое зрелище» — под глазами красовались прекрасные синяки сложного иссине-фиолетового цвета, оценил бы любой художник. Паша лишь почесал за ухом и наконец умылся, даже сполоснул рот с освежающей водичкой. «Совсем перестал за собой следить» — мелькнуло у него в голове голосом какой-то незнакомой, недовольной и злой матери. Встав посередине коридора, парень снова прислушался. Он не хотел заглядывать к матери в комнату, раз и так не было слышно никакой возни. «Спят» — и с этой мыслью он тихо прикрыл за собой входную дверь.       Улица встретила его привычным приятным холодом и обдала свежим холодным сентябрьским ветром. «Ура» — свобода окутала его, забралась под кофту, охладила его, освежила. А следом ощущение покинутости и одиночества пробежались мурашками по спине. «Ну, вроде так всегда было» — сказал Паша сам себе и направился по знакомому маршруту подальше от дома. Пиво приятно утяжеляло дырявый рюкзак.       Заброшенная многоэтажка встретила его привычным молчанием, облезлой побелкой, битыми осколками и паутиной. Запах сырости ударил в нос. «Завтра дождь будет» — смекнул юноша, пробираясь через дырявый забор. Он снова выбрал третий подъезд, все-таки с сатанистами и трупами встречаться он был ещё не готов, и медленно, с наслаждением поднимался на крышу. Мышцы ныли после вчерашней работы, старые ссадины саднили, ему даже показалось, что откуда-то таки пошла кровь. Может из руки, может из обеих. Одна была почти полностью обожжена, а поперек второй красовался рваный порез — Пашка его так и не забинтовал. В темноте было невозможно его разглядеть, и парень списал все на то, что уже зажило. И плевать на режущую неприятную тянущуюся боль, которая сопровождала каждое движение практически каждой конечности. «Ну не судьба мне целым ходить, да и ни к чему» — он почесал за ухом, прежде чем лезть в небольшой дверной проём. И все тут тоже было бы хорошо, да коленка подогнулась, и Пашка буквально кубарем вывалился на крышу, стукаясь спиной о банки пива, больным локтем об абсолютно немягкий рубероид, да и головой об какой-то угол.       — Б-б-бляяяяядство… — зашипел он, да и остался так лежать, лишь вытащив из-под себя рюкзак.       Звёзды не встретили его. Небо было бесконечно чёрное и мокрое, готовое вот-вот расплакаться. Как, собственно, и сам Паша, но он никогда бы никому в этом не признался. Жёсткий покров крыши давил на его костлявое тело снизу, ещё раз показывая, что жизнь не будет мила к нему. Холод касался кончиков его пальцев, брал за руку как единственный друг, готовый притянуть к себе, обнять, сжать в объятиях навсегда, но Пашка так и не шевелился. Как мёртвый он смотрел вверх и даже, кажется, не моргал. Небо опускалось на него, а глаза привыкали к темноте, но ничего в ней все равно не видели, да и было бы что видеть. «Как в моем будущем», — безрадостно подумалось ему, но парень всё равно усмехнулся.       «Как Атлант вообще мог стоять? Мне вот даже лежать тяжело…» — бесконечная темнота окутала его. Он не заметил, как всё-таки сел, достал пиво, которое, к хоть какому-то его счастью, охладилось, открыл его и сделал пару глотков. Лучше, конечно же, не стало. Крыша была бесконечно длинной и пустой. Город было бесконечно внизу и далеко. Зато рядом были сигареты и пиво. Не было даже звёзд, Олежи или хотя бы сатанистов. Совсем пусто. Тяжесть неба поселилась у Пашки внутри. Грудь вдруг так сильно заломило, а сердце закололо, что он аж непроизвольно согнулся, но не проронил ни звука. Когда он распрямился, то его потянуло встать. Он увлек за собой банку пива и как-то даже незаметно для себя достал сигареты и сунул одну в рот, а другие в карман.       Порог крыши был так им излюблен, что Паша почувствовал какую-то добрую грусть, когда свешивал с него ноги вниз. Ветер трепал его отросшие волосы, трепал его кофту и развязанные шнурки. Он будто шептал ему что-то, но Пашка не слышал, он был весь в своих мыслях. В голове представал образ расстроенной матери. Её покрасневшие мокрые глаза, полные удивления и боли, морщинки, которые явно давали понять, что ей уже давно не тридцать пять, и даже не сорок. Грязные растрёпанные волосы, в которых, скорее всего, спрятались пара колтунов. Обкусанные ногти и заляпанная ночнушка. Грустно стало от этого Паше. И очень зло. На Степана, на себя, на себя за то, что не смог стать мужчиной, который бы смог маме помочь. И хотя он и так делал даже больше чем мог, он размышлял — мог бы он её хотя бы не отталкивать…       В голове появился Олег, который махал ему рукой и уходил к своей семье. Да, вот он — счастливый человек — сестра музыкантка, родители работяги, небольшой уютный дом и даже приличная успеваемость! Зачем такому красавчику такой неудачник как Пашка? Грудь сдавило снова, и юноша покачнулся. Пепел посыпался на штанину.       Попа обморозилась и парень коряво встал.       — Да уж… Ну я и беда на их головы… Ну и нахер тогда все это вообще… Не будь меня, мама бы к бабке переехала. И полегче бы ей там жилось, — Пашка побрел вдоль крыши по порожку, пиная мелкие камушки и щебень вниз, — Не мучилась бы тут, в городе. Огурцы бы свои ела, помидоры… Чё ещё там у бабки… Мясо бы точно ела больше. Курицу, как минимум, уже было бы хорошо. А то тухнет тут из-за меня… И квартиру бы сдавала, хоть дохода больше! Даже за двушку нашу убогую… — он вздохнул и присел на корточки, отпил пива, поставив его рядом с собой, затянулся. Ветер качнул его вперёд-назад, — да и Олежке я как балласт. Он парень видный, — и при воспоминании о друге, печальная улыбка натянулась на лицо, — девушку бы себе хорошую нашёл, а то я всех красоток своей впалой рожей пугаю…       Неожиданно подул сильный порыв ветра.       — У бля! — Пашка тут же силой воли упал назад, роняя почти докуренную сигарету из рук. А вот баночка пива с грустным бульком полетела вниз и грохот её падения разлетелся по всей заброшке, — от блядство…       Он с недовольством поднялся, чутка покачиваясь и потирая отбитые места. Неприятно падать на кости, но у Пашки не было выбора. Вторая баночка пива как Хатико ждала его в рюкзаке.       — Иди ко мне, моя родная, — приятный пшик согрел его душу, но недостаточно, чтобы пальцы перестали трястись и краснеть от мёрзлого сентябрьского вечера. И даже искорки зажигалки и загоревшаяся сигаретка не смогли до конца его согреть. Сложно греться, когда сам ты какой-то… Потухший.       Пашка снова вскочил на бордюр. Ну нравилось ему это опасное чувство, когда шаг — и под ногами ничего. Очень родное, очень успокаивающее, очень притягательное. Качнулся вперёд — считай, что умер, а вот уже и назад — и всё ещё живой. Он даже хмыкнул. Глоточек пива, за ним затяжечка, и мысли как-то медленно улетучивались, видимо их сдувал ветер. Оставалось лишь какое-то тяжёлое чувство внутри. И он один на бесконечной крыше.       Банка пива холодила пальцы, до маленьких иголочек, но Пашка боялся ставить её на бордюрчик, даже не смотря на то, что он практически всё допил. Голова немного облегчилась, лишь только хмель плескалась. Шла третья сигара. Юноша практически забылся в бесконечной темноте, реагируя на какие-то бессвязные образы и мысли, то падая снова назад, то приседая на корточки и вглядываясь в далекую темноту внизу.       Но вот что-то светлое мелькнуло в глазах. Паше потребовалось целое усилие над собой, чтобы остановиться и сосредоточить взгляд. Он даже свёл брови на переносице. Было не понятно, двоится у него в глазах, пакет ли это какой, чей-то фонарик или что-то ещё. Спустя примерно минуту, когда он даже выставил перед собой руки, как будто это способствовало его большей концентрации, его вдруг осенило, на что похоже это светлое пятно — на белобрысую прическу Мишки. «Ой, Мишка!» — первым делом пролезла к нему в голову мысль, и уже потом: «А чегой-то он тут забыл?» — и снова хмурые брови. «Закричать не закричать?» — и все время пока шли тяжелые думы сквозь терни и пиво, Пашка стоял на краю, наклонялся и наклонялся, вглядываясь. И с каждой секундой он определял для себя все чётче, что это точно Мишка Цветков. Тут, на заброшке, внизу там стоит, что-то делает, один совсем. «Что за хрень?» — Пашке стало это вдруг странно и он все-таки решился.       — Миш…! — Не успел он даже в полный голос закричать, что понял, как он, вообще-то, падает вперёд. Прочный бетон куда-то ушёл из-под ног, а воздух внезапно оказался не таким твёрдым и надёжным, каким хотелось бы. В момент в голове стало пусто, слышался лишь только громкий и, возможно, последний удар сердца, и звон в ушах. «А…»       И Пашка даже не успел понять, радоваться ему или огорчаться, как его вытянули из этого бесконечного момента резко назад, прямо за шкирку.       — Йопт! — Он в очередной раз плюхнулся на бетон.       — Да ты совсем ёбнутый или последние мозги тебе поотшибал Гвоздёв?! Ты ж чуть не упал!       — Ну не упал же, — тихо вставил Пашка на автомате, лишь бы поспорить, не понимая, кому принадлежит второй голос и кто над ним возвышается.       — Да молчи уже, придурошный! А если бы меня рядом не было?! — Этот кто-то присел рядом с Пашей и протянул ему руку, на которой тот только и смог сфокусироваться.       — Но вроде так и планировалось, — пробубнил он снова, недовольно хмурясь в попытке удержать фокус внимания.       — Помереть хочешь? — Его резко дёрнули куда-то вверх и вмиг перед рассеянным взглядом Пашки появились острые черты лица и гневные, цвета грозовых туч, глаза, которые в темноте и так казались черными.       — Пока не решил, — продолжал на автомате отвечать Паша, все ещё не определивший своего собеседника.       — Пиво пил, — тот отпустил его и дёрнул плечом.       — Пил, — кивнул юноша, оглядываясь в поисках потерянной банки и обнаруживая ее недалеко, с досадным сожалением отмечая, что из нее уже вылилось все то немногое содержимое, что было.       — И курил, — даже не спрашивал, а утверждал собеседник.       — Курил, — сигарета валялась потушенная рядом.       — Понравилось? — Хрустнули пальцы.       — Приемлемо, — коротко ответил Паша, потихоньку приходя в себя и разглядывая своего собеседника.       Тот стоял к нему спиной, осматривая крышу, поэтому парень разглядывал пока его внешние очевидные параметры. Собеседник был достаточно высокий, в короткой куртке бомбере, из-за чего выглядел очень широкоплечим, может, даже больше, чем был на самом деле. Прямые джинсы, рваные на коленках и заправленные в высокие межсезонные берцы. Шапка на голове прикрывала кончики ушей и причёску, из-за чего образ парня вообще не был узнаваем. Руки он прятал в карманы и лишь иногда дергал плечами — то ли нервное, то ли от мороза.       — Пьяный? — Тот всё ещё не поворачивался.       — Ну так, — Паша почесал за ухом.       — Чего тут делаешь? — Юноша наконец повернулся и Паша проглотил язык на полуслове.       На него достаточно сурово, чуть хмурясь, смотрел Стас Дегтярёв, собственной персоной. Не было сознание Пашки способно быстро мыслить и быстро трезветь, поэтому он просто пялился на него, открывая и закрывая рот, невнятно жестикулируя, оглядываясь будто в поисках причины внезапного появления Стаса здесь.       — Окончательно убиться хотел? — Стас сделал один шаг и уже словно стоял вплотную, возвышаясь над Пашкой, как ещё одна неживая многоэтажка.       — Да чё ты все заладил-то… — пошёл Бурчук на попятную.       — Да потому что ты буквально с бордюра в никуда шагнул! — Раздражённо дернул Стас плечом, резко отворачиваясь, — совсем без мозгов. Ещё и в кофте, — он окинул его презрительным оценочным взглядом.       — Да я это… — тут же хотел оправдаться Паша, что ему не холодно, но Стас скакал с темы на тему как мячик для настольного тениса.       — Чего увидел там такого? — Он подошёл к краю и осторожно глянул вниз. Паша воодушевился и тоже подошёл, но Дегтярёв придержал его рукой.       — Мишка там! — Парень кивнул головой в сторону белобрысой макушки, которая все также мелькала внизу, — странно, мы так шумели, а он не ушёл… Ми-иша! — Паша повысил голос, а Стас, поморщившись, прикрыл ухо, — а ты тут что вообще делаешь? — Неожиданно бурундук развернулся к старшекурснику.       — Гулял, — коротко ответит тот и хрустнул шеей, — пойдём спустимся, а то что он, — и Стас также резко как и появился, развернулся и пошёл в сторону выхода.       «Что за привычка — недоговаривать?» — раздражённо подумалось Паше и он, подхватив свой рюкзак, поплелся за Стасом.       — Раз ты тут гулял, то мне типа нельзя? — Пашка хмурился.       — Да пожалуйста, — он дёрнул плечом, прежде чем лезть в узкий проём, и ловко спрыгнул вниз, — только, видимо, это у тебя одного хобби такое — гулять с крыши вниз, — он обернулся на него, наблюдая, как тот неловко пробирается следом. Стас дёрнул плечом, закатил глаза и подал тому руку.       — Да я, йопт, справлюсь, — Пашка не протянул руки, но его все равно подхватили под запястья, вытаскивая из дверного проёма.       — Что опять с руками? — Старший развернул его ладони лицом к себе, но как будто в темноте было что-то видно.       — А что с ними? Они есть, — буркнул Пашка, выпутываясь из его хватки и обгоняя парня, спускаясь вниз по узкой лестнице.       — Дрался опять? — Дегтярёв не отставал, а Бурчук хмурился.       — Нет, работал, — парень почесал за ухом.       — Ты Мишу звал сюда? — Стас не отставал, следуя за Пашкой.       — Не, сказал же, что думал, что я один здесь. А чего ты такой любопытный? — Тот вдруг остановился и с подозрением повернулся на спутника.       — А кто мне запрещает таким быть? — Хмыкнул Стас, на миг наклоняясь к Паше, от чего тот стушевался и потупился, но старший обогнал его и пошёл вперед.       — А мое слово не котируется? — Вдруг брякнул темноволосый.       — Пока нет, с чего бы? — Второй лишь мотнул головой.       «Пока нет? Фига се», — первая трезвая мысль появилась в его голове, но была до жути странной.       Дальше они шли молча, Пашка откисал потихоньку, потихоньку трезвел, приходил в себя, запускал мыслительный процесс. Стас шёл вперед быстро, буквально сбегая по ступенькам, но выходило это легко и даже тихо, Пашка же топал неловко, иногда спотыкаясь, и старался всеми силами не влететь Дегтярёву в спину.       Наконец, они вывалились из подъезда. Свежий морозный ночной воздух ударил юношу в лицо и тот аж замер.       — Ы, — он остановился, — брр, — повёл плечами.       — Тепло в кофте-то? — Хмыкнул Стас.       — От твоего взгляда греюсь, — съязвил Пашка, состроив гримасу, а Стаса странно перекосило на секунду.       — На, — на второкурсника опустился длинный, слегка колючий шарф, достаточно широкий и тёплый.       — Хуй на, это… — Пашка хотел воспротивиться, но замер от оценивающего взгляда с высоты, — рожу попроще сделай, — пробубнил, обматываясь, — спасибо.       Шарф был уже теплый, нагретый, из-за чего и шея моментально согрелась, и приятные волны пошли по спине. И как-то неловко и приятно стало на душе. Они замялись. Ну, так показалось Паше, Стас-то вполне комфортно себя чувствовал.       — Пойдём Цветкова искать.       Глубокая ночь их окружала, от чего толком не было видно даже привыкшим к темноте глазам. Под ногами хрустели кусочки бетона, стекла, какие-то ржавые железки, проволоки, сухая трава. И с каждым шагом, пусть даже шли они вместе, Пашке становилось жутко. Многоэтажка смотрела на них своими пустыми безжизненными чёрными окнами, как бездонными глазами, предрешая их какую-то невеселую судьбу. Ветер больше не дул, и если бы не хруст под ногами, всё замерло бы в звенящей тишине. Напряжение отчего-то росло, в груди щемило и тяжелело. Пашке захотелось курить.       — Видишь его? — Оборвал тишину Стас, а бурундук подскочил от неожиданности.       — Не-а. Тут должен быть… — Паша заозирался. Миша был маленьким и его легко было потерять, но не настолько же… Вот, стоял, между первым и вторым подъездом, а сейчас… Вспоминая то, что он видел, Паша постепенно терял уверенность, что Цветков стоял. Скорее, присел на корточки, и с высоты многоэтажки его макушка терялась в высокой полевой траве.       — Должен, а нет его. Ушёл, может? — Стас оглянулся. Он был серьёзен, насупившийся, чуть-чуть сгорбившийся, может от холода. Из-за воротника его бомбера торчала длинная голая шея. «Не холодно ему?» — вдруг подумалось бурундуку.       — Вряд ли, мы бы услышали…       — А ты точно не обознался? — Четверокурсник дёрнул плечом.       — Да я Мишку только по макушке и узнаю, ничего другого не видно ж, — хмыкнул Бурчук, Дегтярев хмыкнул ответ, — Миша-а? — в пол голоса позвал Паша. В ответ ему тишина. Они начали бродить вокруг, пытаясь разглядеть что-то в темноте, выцепить белокурого Цветкова из этой мрачноты.       Тут Паша почувствовал, что он наступил на что-то достаточно мягкое, что не похоже на мокрую землю, но и не на твердый бетон. «Игрушка что ли мягкая?» — мелькнуло в голове. Он присел на корточки и вгляделся, ощупал руками. Под пальцами было что-то холодное, условной мягкости и упругости, а в чуть меньше метра от него сквозь траву мелькали светлые волосы.       — Миш? — Голос Пашки тут же осип, холод окатил его с головы до ног, как будто кто-то вылил на него бочку с ледяной водой, — Миша? — Паша трясущимися руками взял то, что принял за мягкую игрушку, но это оказалась безжизненная холодная Мишкина тощая рука. Пашка тут же её выронил от страха и, упав на колени, не знал, отшатнуться от него в ужасе или подползти поближе, проверить дыхание.       — Что там у тебя? — Голос Стаса подействовал как катализатор для Пашеного шока.       — Мишка… — Пашу замутило, в глазах поплыло, — лежит, — он оперся на руки, стараясь сохранить равновесие, а Стас среагировал моментально.       — Тихо-тихо, — он подскочил к темноволосому и поднял его бледное даже в темноте лицо наверх, — смотри на меня, смотри. Дыши, давай. Мне два бессознательных тела не нужны, давай. Вдох, вы-ы-ыдох, — Стас обеспокоенно и сосредоточенно осматривал его лицо, а у Пашки уже вся кофта прилипла к спине от холодного пота.       — Надо… Скорую… — Пашу накрывало страхом, он пробирался под его кофту, и ему казалось, что он сейчас просто утонет в нём. Голова кружилась и опоры под ногами и руками совсем не было, словно он снова падал, но уже в какую-то пучину отчаяния. Дышать становилось трудно, и он всё никак не мог вдохнуть полной грудью, лишь хватал воздух ртом.       — Тебе или ему, — хмыкнул себе под нос Стас, — садись. Садись на жопу, — кивнул он и помог перевалиться Пашке назад, ну а тот и не слышал и не понимал ничего, просто слушался. На него шла волна, она уже практически накрыла его, перед глазами все расплылось, почернело, ему даже показалось, что по щеке скатилась слеза.       — Ай! Ты меня за щёку укусил? — Вдруг импульс лёгкой боли как-то встряхнул его.       — Не кусал, — Стас давил лыбу, но глаза были черняво-встревоженными, — дыши давай.       — Я ды… Кхэ! — Пашка тут же повернулся куда-то в бок и его стошнило. Буквально вывернуло все последнее, что у него было, да и было-то немного. — Блядство! Кхэ-кхэ… — ему тут же сунули салфетку в руки, — спасибо, — пробубнил он, вытирая рот, — что ты со мной сидишь, иди Мишку проверь, я в порядке! — И его снова повело, от чего он чуть не упал в собственную лужу, если бы не Стас, который подтянул его ближе к себе.       — Сиди ровно, в порядке он, — хмуростью отдавал его голос, но Паше померещилось, что там было ещё что-то и от беспокойства.       Второкурсник угукнул и постарался выровняться, понимая, что ничего сейчас он Стасу не поможет. Тот в свою очередь подполз ближе к светлой макушке и с пыхтением перевернул его на спину, припал к груди.       — Дышит?.. — сипло спросил Пашка.       — Тш! — Шикнул Стас, — дышит, — оглянулся он на спутника, — но сипло.       — Искусственное дыхание? — Предпринял Бурчук попытки помочь.       — Он же дышит! — Огрызнулся Дегтярёв и дёрнул плечом. Паша лишь потупился. «И правда».       Старшекурсник аккуратно уложил Мишу на землю и принялся ощупывать, ноги, руки, грудную клетку. Лицо юноши было все измазано грязью, свитер тоже перепачкан, куртка распахнута, молния сломана и некоторые пуговички были оторваны, на скуле красовался свежий синяк. В общем вид у Миши был потрёпанный знатно.       — Посвети фонариком, — кинул Стас Пашке. Тот сразу же подобрался, нашарил нокию в кармане и быстро включил фанарик, освещая бледное лицо белокурого парня и всё его тело. Посередине тела, чуть выше живота на одежде можно было заметить практически точный след от чьего-то ботинка. Губа была разбита, а свежая кровь только запеклась, — видимо, совсем недавно…       — Руки проверь! — Вспомнил недавние ужасы Пашка и тут же посветил на руки. Стас аккуратно поднял правую и задрал рукав.       — Бля-ядство… — Паша снова закрыл рот ладонью от новых позывов. На руке Миши красовались новые ожоги, на запястье свежие синяки, которые только наливались.       — Ребра сломаны, скорее всего… Ну и кучу всякого другого, — резюмировал Стас, проверив вторую руку, которая тоже лишь оставляла желать лучшего.       — Скорую надо! Он же так совсем умрет! Мы не знаем, сколько он тут лежал! — Тут же запаниковал Пашка, выключая фонарик и включая набор на телефоне.       — Часа два, может три, — Стас дёрнул плечом.       — Так дохера же! — Запикали привычным звуком цифры, послышались гудки. Стас вырвал из рук Паши телефон, и во время.       — Я слушаю, — послышалось на том конце.       — Здравствуйте, я нахожусь на территории недостроенного здания, на улице Тихонского, дом тридцать пять. Должен был быть. Я гулял и нашёл человека, он ещё дышит, но хрипло, видны следы борьбы — скула, губа разбиты.       — Есть кто-то ещё пострадавший?       — Только этот молодой человек, парень, на вид лет 17, белокурый.       — Я вызову к вам первым делом машину полиции, скорая подъедет к вам через пятнадцать минут, оставайтесь на месте, — и связь оборвалась.       — Пошли! — Стас поднялся и потянул за собой Пашку.       — Куда пошли? — Тот в недоумении тянул руки к Мише, пытаясь забрать его с собой.       — Сейчас полиция приедет, — Стас нервничал и сердился, дёргал плечом, призывая к действию.       — Ну и? — Паша не понимал ничего.       — Ну и, тут избитый парень валяется, рядом с ним два других: один, как ты говоришь, со страшной рожей, — Стас дернул головой, — и второй, пьяный, драный, обкуренный, почти облеванный. М-м, найс компашка, да ещё и на запрещённой территории разгуливают. Такие румяные-хорошие, нас и посадят на 15 суток. В твоем случае, ещё и родителей вызовут, — Пашка нахмурился.       — Я не пьяный и не драный, и из родителей у меня только мама, — всё-таки какие-то процессы в его голове были заторможенные. Стас даже сам в ступор впал от такого ответа, — и не можем же мы его тут так бросить? — Пашка потянул Стаса за руку вниз, указывая на Мишу, и голос его дрогнул. Все, это был предел для Бурчука, он как-то опустел и чувствовал только слабость, страх и отчаяние. И беспомощность.       — Послушай, Паш, — голос Стаса вдруг стал мягким и вкрадчивым. Он присел рядом с ним на корточки и, взяв одну его руку в свою ладонь, накрыл второй сверху, — ты не пьяный и не драный. Просто очень напуган. Но мы сделали лучшее для Миши, что мы могли. Мы его осмотрели, выяснили, что он жив, позвонили в скорую и в полицию, они скоро приедут. Видишь, все хорошо.       — Но он лежит тут… Один и совсем холодный, — Пашу взяла крупная дрожь.       — Да, но скоро сюда приедет полиция, и они могут забрать нас и посадить на долгое время, так как посчитают соучастниками, — Стас поправил второму парню шарф.       — Но мы же вовсе не…       — Да, но это мало кого будет волновать, слышишь? Мы правда сделали лучшее, что могли, пойдём, — Стас поднялся, помогая ошарашенному Пашке сделать то же. И как раз у забора со стороны дороги послышались звуки подъезжающей машины, — иди за мной.       — За тобой? — Второкурсник бросил последний взгляд на бледного парня, потом на отблески света фар и послушно пошёл за Стасом, крепко схватив того за руку.       — Ну да, там мы не пойдем, у них фонари и фары, тебя тут же заметят, ты же в красном, — бросил он через плечо.       — Я в красном? — Похоже, кроме вопросов в голове Пашки ничего не осталось. Бесконечно много вопросов и никаких ответов.       — Конечно. В кофте одной. Как вообще тебе не холодно, — видимо, Стас очень старался много разговаривать, чтобы отвлечь своего спутника, потому что слова давались ему с каким-то трудом.       — Мне? — Паша вдруг обратился к себе. Ему холодно? Он не был уверен. Ни на какой счёт.       Когда они вынырнули с другой стороны огороженной территории, то за их спинами уже слышались голоса, светили фонари и топали люди. Паша встал по ту сторону дырявой сетки и смотрел туда, вглядывался. «Надеюсь они помогут ему… Лучше, чем я помог».       — Эй, ты не виноват, слышишь? Это абсолютно не твоя вина. Ты сделал лучшее, что мог, — Стас тряхнул его за плечо.       — Если бы сделал больше, он бы сейчас сидел здоровый дома… — пробубнил Пашка и постарался скинуть руку Дегтярёва, но у него не вышло и он развернулся к нему, — Миша мне накануне рассказал, что это Кирилл его три года подряд так избивал. Три, Стас! Ты можешь себе представить?!       — Да, но а ты что тут мог сделать? Ты не знал, а потом, как видел, каждый раз заступался, и меня ещё отчитывал. Не кори себя, — в конце он смягчился, даже почти упрашивая Пашу, — пойдём, я доведу тебя до дома.       И Пашку как-то это тронуло, задело в нём что-то такое, надавило на какое-то хрупкое место, от чего какой-то барьер рухнул, тяжелая стена упала, проломился лёд, который долго мёрз, и парень расплакался. Практически в голос, закрывая себе рукой рот и кусая рукав. Он толком не понимал, что происходило, почему так происходило, что им двигало. Скорее всего, ничего особенного и не было, и это просто Пашка кончился. Он больше не мог со всем справляться и молчать, не мог он больше держать эти чувства в себе, и никакими другими методами они не выходили и ничего их по итогу не смогло заглушить. Он не ждал понимания со стороны Стаса, он не ждал поддержки, принятия. Он просто плакал, всхлипывал, вытирал нос рукавами, растягивая их ещё больше, размазывал слёзы по щекам. Дегтярёв же сам растерялся поначалу. Он открывал и закрывал рот, не зная, что сказать и как поступать. Но на звуки плача начали реагировать полицейские за забором.       — Эй, пойдем скорее, — Стас взял парня за руку и они легкой трусцой, даже скорее быстрым шагом, скрылись в ближайшем тёмном переулке. Дегтярёв встал напротив второкурсника, который продолжал тихо подвывать, пытаясь вдохнуть полной грудью, поскуливал и шмыгал носом. — Ну, чего ты… — Стас хмурил брови и его и без того суровый вид приобретал ещё более хмурый вид, — Паш, ну… — не умел он успокаивать. Не знал, пытался вспомнить, что в таких случаях делал Дима, потому что это был единственный человек, который успокаивал его в жизни. — Я рядом, и никто тебя не обидит, — он аккуратно обнял его за плечи, придвинул ближе к себе, — ты очень хороший, не вини себя ни в чем, ты очень старался, — Стас едва заметным касанием гладил его холодной рукой по взъерошенным мокрым волосам, и слышал, как завывания снова начинают набирать обороты.       Паша совсем расклеился и плакал, хватаясь за бомбер Стаса, скулил, старался сдерживаться, но изнутри него все рвалось невыносимым плачем. Ему было страшно, больно, одиноко, но слова практически незнакомого парня, который стоял рядом сейчас с ним, успокаивал, ложились проспиртованной ваткой на все его ссадины. Было очень больно, но что-то внутри Пашки подсказывало ему, что да — он — хороший. Он много старался. Очень много. Для всех. И сейчас он не один. И если что, то Стас его… «Защитит?» — вдруг невовремя проскочила мысль. Паша поднял на него заплаканные красные глаза.       — Я буду рядом с тобой столько, сколько тебе это необходимо, — тихо ответил Стас на его беззвучный вопрос.       Прошло сколько-то времени. Может полчаса, может час, может вообще пять минут. Парни стояли, неловко и неумело обнявшись, пока Пашка размазывал сопли по Дегтярёвскому бомберу.       — Прости, — прошептал второкурсник, снова вытирая нос своими насквозь мокрыми рукавами.       — Да ничего, отстирается, — дёрнул плечами Стас, — пойдём, а то уже поздно совсем.       Паша на это лишь кивнул. Ему было уже всё равно, куда идти, зачем идти, для него это было все просто механическим движением. Стихли звуки машин, гомон людей, фонари и фары перестали мерцать. Их окружала тишина. И в этой тишине, потоптавшись, Стас взял Пашку за руку и куда-то повёл. Паша смотрел в пол и у него не было сил думать, замечать, анализировать, копаться в себе, копаться в Стасе. Под ним проносился только неровный асфальт, который и так занимал всего его мысли. Наконец, они остановились.       — М, ну, вот, — Стас хрустнул пальцами, — не очень просторно и может не очень уютно, но… — Паша поднял на него удивленный взгляд, — ну, ты так и не сказал, где живешь, так что я подумал, что тебе будет лучше остаться у меня эту ночь. Или отвезти тебя домой? — И было видно, что Дегтярёв был готов везти Пашку туда, куда тот скажет.       — Нет, мать волноваться будет. Лучше у тебя останусь, если ты не против, — Паша помялся и неловко почесал за ухом.       — Не против. Проходи, первый этаж, налево, — и Стас с легкой улыбкой открыл перед ним обшарпанную дверку маленькой пятиэтажки.