can't figth this feel

в сумеру ночами бывает холодно. холодный ветер лижет ветвистые деревья, целуя шуршашие листья; раскачивает тоненькие стебли, заглядывая в самые недра коры; гуляет вольным, вечным странником, которому правила не писаны да преграды не ставлены. холодный ветер путается в волосах, заблудившись и выхода не найдя — тоненькая струйка воздуха ластится к пальцам. пальцам, нарочно будто бы подставленным под неё — ученые говорят, что циклон будет. днём — пекло, расправившее рассудки, ночью — девятый круг ада. тропики. под ногами клубятся вместе с испаряющейся водой змеи, норовя облить ноги и утащить за собой, во влажную, звеняющую редкими отголосками звуков природы темноту. там так же холодно. там нет жизни. жизнь бы никогда так легко не погрузилась ослепительную, зияющую мраком дыру. нахида морщится. захлапывает ставни, облакотившись об стену побоку — с момента, как все закончилось, прошло несколько недель. несколько недель, ушедшие на то, чтобы хотя бы себя саму попытаться принять. тщетно. нахида ощущала приторно сладкую, тошнотворную смесь на языке каждый раз, когда думала об этом — богиня мудрости. даёт советы о том, в чем так ничтожно мало понимает — как одинокая песчинка в море песков. 500 лет заточения сотворили непоправимое — окунули её головой в череду неприятностей, боли и страха. и теперь, когда у неё вроде бы появилась возможность исправить все это, ниточки под натиском лопнули — нахида была бессильна перед той задачей, которую почти в отчаянии поставила перед собой. глубокий вдох. она смогла что-то почувствовать только тогда. в те злополучные минуты разврата и искушения рядом со вторым, в храме сурастаны. это проклятье? доктор не сделал ничего такого, чего бы не смог сделать кто-то другой. но сделал так, что в воспаленном тяжёлыми мыслями сознании богини образы всплывали и по сей день — нахида качает головой, почти в отчаянии прислонив пальцы к вискам. она устала. устала быть никчемной — такой, какой её привыкли видеть ученые. кому вообще нужна эта попытка сыграть не свою роль? кому нужны эти попытки быть ближе к людям? быть ближе той, кто никогда этого не умел и научиться не смог бы. а что нахида вообще могла? бессильно повесить голову и смириться? что-что, а покорность никогда не была её главенствующей чертой. да к черту это все. пальцы цепляют шёлковый халат — дураков нет. здесь, практически на вершине большого сумерского древа, в чьих корнях и был выстроен город, нет и не будет людей. никто не потревожит её покой. мягко перемахнув ногами через подоконник, нахида устремляет обессиленный взгляд на редкие огни не засыпающего города где-то под ногами. светлячки. даже в них есть смысл! в них и в том, что они что-то делают. а она нет. нахида устало кроет веки — когда-нибудь это...обязательно кончится? когда-нибудь она обязательно сможет перебороть свой страх перед неумением понимать людей. чтобы их понимать, нужно жить с ними. жить среди них. быть человеком. нахида человеком никогда не была. в глубине головы слышится-чувствуется пульсация. но разбираться в причинах у неё нет никакого желания — нахида болезненно жмурится, сморщив брови. не предает боли особого значения — мало ли что могло стать причиной её появления. но боль не уходит. и нахида...напрягается. что-то не так. глаза распахнув, богиня настороженно прислушивается к окружающей её природе. и улавливает то, что изначально не ощутила из-за навалившейся усталости — до боли знакомое, до дрожи невыносимое. нет. это провокация? в чистом виде. и самое смешное, что она на эту провокацию ведётся. осознанно. зная, что её ждет. лучше бы это были змеи. — что ты тут забыл? её голос. о её приближении он знал еще тогда, когда только ступил на пожженную землю — не визуально, нет, ни в коем случае. пожженную людскими грехами. грехами тех, кто богиню собственную сгубить стремился, похоронив среди песчинок — таких же маленьких и бесконечно одинаковых, точно будни, в которых канула — он не может объяснить себе, почему его так заботит судьба пташки, привыкшей к клетке, вне которой мир опасностей, кроющихся среди людей: в тёмных переулках, за поворотами. и самое ужасное наказание — знать и видеть. ведать. она ведь знает все. а улететь не пытается. то ли крылья сломаны, то ли сложила их самостоятельно, разучившись полёту — а умела ли? самоотверженная, открытая, для одних — добродеятельна, когда как для других — вечная страдалица. мученица. ангел, принесший себя в жертву неблагодарности и уродству людского добра. оборачиваясь на звенящий в ушах бархат её голоса, он заранее готов к тому, что увидит. — навещаю историческую родину. запретишь? нахида смотрит из-под ресниц пушистых с недоверием. оно и понятно — только избавилась, погруженная в кошмары ночные, и вот он, главный герой, да наяву, смотрящий пронизывающе даже сквозь маску. нахида ловит себя на том, что так и не увидела его глаз. а хотела ли? точно в недра ада смотреться — говорят, если в бездну долго смотреть, она начнет смотреть в ответ. нахида на своей шкуре это познала. и дело было вовсе не в дотторе, который являлся ей отголоском, фантомом, взламывая крылья рёбрами в разные стороны каждый раз; дело было в ней самой. в маленькой и ничтожной — божественность — ответственность. груз, который давит, давит, давит на плечи, прогибая под обстоятельства. нахида перед ними — ошметок плоти гниющей. бороться с этим все равно, что бороться с самой собой — она больше не пытается, уставшим взглядом сверля маску. она не способна была бы ему что-то запретить, даже если бы очень захотела, ведь он больше походит на какой-то идол, чем на человека. на того, перед которым колени еретиков в кровь смазываются; нахида не была в их числе. но как никогда была близка к грани. тонкой, как лезвие, беспощадно полощущее по самому больному. — делай, что хочешь. но учти, что если ты вздумаешь навредить моему народу, я узнаю об этом. в её голосе сквозит нечеловеческая усталость. действительно мученица — костями всю себя уложила во благо тех, кто даже не ценит этого. дотторе ловит себя на том, что ему даже жаль эту маленькую, глупую пташку, которой пламя действительности опалит перышки, перебравшись на маленькое, хрупкое тельце. то, что внешне богиня давно не была маленькой девочкой, перед глазами уродством встал рассыпающийся образ. образ ребенка, которого на плаху привели — наивность и щемящее непонимание. нахида не понимала эмоции. дотторе не был способен испытывать их. но нахиде в эту ночь суждено познать разочарование, а дотторе — испытать жалость, смешанную в одном бокале с немеренным количеством противоречий. дотторе внезапно хватает её за тонкое запястье, в считанные секунды оказавшись рядом. если она спросит — он не сможет ответить. он не понимает причину, по которой смыкает холодные пальцы вокруг её нежной кожи — а должен бы хотеть сжать горло — мгновением ранее. она не видит его глаз, но ей этот жест наверняка о чем-то, да скажет. потому что не все так просто. потому что у дотторе есть мотивы, он их просто ещё не понял. кого там — он даже себя-то не всегда понимает. отмахивается цинично, разводя руки. — ты должна перестать это делать. перестать играть жертву, приносимую народу раз от раза. они не заслуживают даже дышать одним воздухом с тобой, слышишь? нахида не слышит. ей заложило уши. что он говорит? ощущается так, будто бы окунули головой под воду, заставив забыть, как дышать. он, кажется, пытается читать ей нравоучения — какая злая ирония: он? ей? нахида нервно смеется, подняв к нему глаза. чему _он_ может научить? как ненавидеть весь мир? как людей презирать? как у него все просто — всего то. подумаешь. пустяк. нахида головой нервно покачивает, точно тростинка, колышащаяся на ветру. она не может так. не может взять и перестать быть той, кем должна. конечно же он этого не понимает. и не поймет никогда — нахида даже не пытается вырвать свою руку. охотно верится в то, что даже если она решит прыгнуть под плаху, с него станется. — как тебе вообще в голову это взбрело, иль? я — не ты. я не могу следовать на поводу у собственного эго. у меня есть обязанности. есть вещи, от которых я не могу отказаться. его пронзает током, когда она зовет его по-имени. так легко. так непринужденно. дотторе невольно крепче стискивает пальцы на её запястье, привлекая к себе. она и правда напоминала ему одинокое деревце, стоящее среди нескончаемых бурь на острове в самом сердце океана — в разные стороны дергается под натиском урагана, но корни пустила так глубоко и крепко, что стоит до сих пор. это вызывает в нём мимолетный восторг: он знал многих богов. но, даже душой не кривя, может сказать — она была первой богиней, сумевшей пойти против жестоких обстоятельств. эта мысль переламывает ему ребра — он не о царице подумал, вспоминая, кого мог бы назвать сильной личностью. дотторе богов презирает. нахида, маленькая, хрупкая девица, которую было бы так приятно переламывать, слушая, как хрустят кости в унисон с её воплями, остающимися в стенах лаборатории, заставила все его прогнившее нутро взрогнуть. она должна это прекратить. нахида вздрагивает. она каждой клеточной кожи ощущает его взгляд. такой ничтожной она давно себя не ощущала. что с ней происходит? он вырывает из неё перышко за перышком, чтобы украсить свою коллекцию. а она так легко ведётся на это, так легко поддаваясь. что за сокрушительная связь обрушилась на них после тех минут мимолетной близости? нахида не хочет, не хочет, не хочет в этом ковыряться. она хочет высвободиться из беспощадных тисков, которыми он её к себе приковал. это нечестно. так не должно быть. — отпусти меня. слишком быстро и слишком неправильно — они оба никогда не были людьми. в груди скребется страшное, голодное чудовище. чудовище, прежде никогда не видевшие света — и вот он, луч, которым стала мессия, представшая пред ним во всей своей красе, манит. это не она мотылек, который летит на пламя, опаляя крылышки. это он — пламя, которое тянется к мотыльку, чтобы сжечь. она либо не понимает, либо не хочет понимать — и то, и другое, безусловно, удручает, но кому этой холодной ночью какое дело? дотторе не слушает. дотторе рефлекторно тянет ещё теснее, склоняюсь к личику девичьему — пара миллиметров между губ прежде, чем... ...его остановит тепло её ладони. что? — убери. голос не терпит возражений — вторая рука нашла своё место на изящной стане — он пытается имитировать иллюзию контроля ситуации. это не он потому что властвует, как бы ему этого отчаянно не хотелось — власть не в его руках. она правит балом, даже если ещё не поняла этого. поймет, не глупая — это он глупец, покоренный бурей непонятного, чужого. он впервые не пытается продумать сто шагов наперед — он хочет целовать её. хочет испить живительного источника, погрузившись в заветное ничто. она могла бы подарить ему это. она может свести его с ума одной своей близостью — что, черт возьми, она с ним сделала, эта богиня? околдовала? опоила? дотторе не хочет д у м а т ь. дотторе хочет вжать её в свою грудь, стиснуть талию. хочет почувствовать, как её руки окажутся за его шеей. в его волосах. самозабвенно, отдавшись эмоциям, в которых плавает не без помощи. он удержит. даже если они танцевать на углях станут, он не позволит ей воспламениться на столько, что кондиция свой смысл потеряет. а она ему препятствует. — нет. нахида снова угодила в эту ловушку, даже не пытаясь сопротивляться. он оставил смертельные раны на её теле. молотком раскрошил череп, переломал пальцы, вскрыл грудь и вырвал сердце, желая забальзамировать сердце бога. он втоптал её в грязь, смешав с ней. он раскалил клетку, в которой она спряталась от него, чтобы спокойно умереть — а ему все мало. нахида чувствует, как тяжелеет дыхание. как гулко, звуча ужасающей мелодией в ушах, колотится в груди сердце. она хочет, чтобы эти страдания продолжались. она хочет этого. этой сладкой боли, которую он мог подарить ей лишь одним своим присутствием рядом. нахида пальцами цепляется за край его маски. он не двигается, точно заиндевевшая статуя. словно цепной пёс, чья хозяйка наконец проявила каплю ласки. нахида тянет её вверх. остатки здравого смысла стремительно разрушаются. ей хватает секунды контакта с алыми, точно кровь, глазами. ему хватает секунды, чтобы взглянуть наконец в яркие, пронзительные глаза богини, чтобы понять окончательно — он пропал. они целуются, как ненормальные. в этом поцелуе нет даже намека на нежность или человечность. они не люди. они оба по-своему сломанные, голодные твари, добравшиеся друг до друга — дотторе буквально въедается в её уста, предвкушая, как будут, что у него, что у неё потом губы гореть — это будет потом. не в настоящем, в котором он сходит с ума окончательно, готовый помешаться на ней. сложить весь мир к ногам богини, которую незамедлительно подхватывает на руки, унося прочь; покров ночи — свидетель того, как жадно и грязно в её тело впечатываются руки. нахида должна его остановить. помешать. сделать хоть что-то. и она делает. тогда, когда мужские пальцы пытаются стянуть с неё шёлк — нахида отстраняется. кто-то должен взять на себя ответственность за происходящее, даже если это будет нелегко. — мы не можем. не в этой жизни. не то время, не то место. не те люди — нахида смотрит с сожалением. по крайней мере именно в попытку этой эмоции дотторе читает в глазах напротив, подавляя желание свернуть шею вначале ей, чтобы не мучиться. а потом и себе тоже. своими же руками надел поводок, второй конец так любезно протянув ей. как забавно и наивно полагаться на то, что нахида не задушит его при первой же возможности. за бав но.