Контур тепла

      — Давай всё-таки обсудим правила, — Костя развешивал бельё, а Шуню засадил чистить картошку. — Ты не будешь забивать на учёбу. И домой не будешь поздно возвращаться. Не хватало ещё тебя выковыривать из ментовки за комендантский час. И... с педсоставом понежнее.       — Угу. Только у меня встречное предложение, — Новиков внимательно и филигранно снимал кожуру, стараясь, чтобы получалась одна длиннющая очистка с картошки, — ты бы не мог… Ты бы не мог меня иногда обнимать? — и тут же забормотал: — Это не в том смысле, что…       — Всё нормально. Могу. Хоть сейчас могу.       Шуня вскочил, бросил нож в груду очисток, обхватил Костю крахмальными руками и сказал тихо:       — И ещё, пожалуйста… Ты будешь меня х-хвалить… и любить? — последние слова он произнёс совсем уже шёпотом, до такой степени ему было стыдно говорить это, глубоко спрятанное.       — Буду, — ответил Костя, — то есть очень постараюсь. Ты очень хороший, но так бесишь иногда…       — Ты меня тоже, — сказал Шуня, не разжимая объятий. Костя только крепче прижал его к себе.       — Кажется, — тихо говорит Новиков, уткнувшись в картофельную горку, — я этого не заслужил.       — Чего? — Костя мог бы быть понежнее, но насмешка будто сквозит в его голосе.       — Ну, этого всего. Ладно, забей.       Последняя картошка отправляется в кастрюлю с водой.       — Нет, подожди.       — Ну, что ты со мной тут возишься.       — Шуньк, ну ты совсем дурной? Работа у меня такая. И по поводу заслужил или нет... Нет в этом ничего особенного. Обычная работа с трудным подростком. Не бери в голову.       — Хорошо, — отвечает Шуня и трётся щекой о Костю, как кот.

***

      Ругались вообще довольно часто, иногда — из-за глупой мелочи. Костя давно жил один и отвык от совместного обитания. Шуня, в свою очередь, был подростком если не трудным, то уж точно не простым. Потом Костя, видя, что напряжение закипает прямо на лестничной клетке из-за какой-то лицейской ерунды, открыл дверь ключом, приложил палец к губам и сказал:       — Т-ш-ш. Давай не ругаться дома.       — В смысле? — с претензией спросил Шуня, снимая ботинки.       — Там, — сказал Костя, указывая на дверь, — немного гадкий мир. Там ругаются, хотят опять выгнать тебя из лицея. Кто-то говорил, что ты так и не сдал долг по матеше… Ну вот видишь, я уже начинаю. Давай хоть тут у нас будет просто спокойно. Будем говорить о нормальных делах. О музыке там. О погоде хотя бы. Только чтобы не ругаться. Такой, знаешь, герметичный контур тепла. Иначе совсем с ума сойдём.       Шуня кивнул.

***

      Правда, страшную выволочку устроил Костя Новикову, когда тот заявил, что устроился работать официантом. Костя считал, что это глубоко недостойная интеллигентного мальчика работа. Чтобы не нарушать правило «не ругаемся дома», Костя вытащил его на разговор на холодную бетонную пожарную лестницу и там шипел на него:       — Я понимаю, что ты хочешь как лучше, но тебе учиться надо, а. Если тебе так позарез захотелось работать, я тебя устрою. Но на нормальную работу, а не на подай-принеси!       И действительно, Костя сумел пристроить своего питомца лаборантом на метеостанцию. Шуне работа нравилась, но он всё дулся на Костю и не показывал виду, потому что Костя вроде как ограничил его самостоятельность, вроде как посчитал его ребёнком.

***

      Хотя видно было, что Костя очень уважает эти все подростковые комплексы. Наедине он мог назвать младшего «Шунечка» — Новиков делал вид, что обижается, но на самом деле не обижался. Как-то пришли в гости серьёзные Костины друзья, среди них даже и кандидаты наук, и Костя сказал им: «Познакомьтесь, это мой ученик Григорий Александрович», — и Григорий Александрович чуть не лопнул от гордости, так ему было приятно. Правда, с гостями он потом сидеть не захотел, потому что это было ему довольно скучно.

***

      А вот ещё маленький фрагментик.       Гриша выиграл на олимпиаде, приходит домой, как будто бы не подаёт виду. А Костя говорит ему еле слышно, удушая всю свою саркастичность:       — Я тобой горжусь.       Шуня, громко:       — Что!       Костя, по-прежнему тихо:       — Я тобой горжусь.       — Правда?       — Правда.       — А можешь чаще мне говорить такие вещи? — с претензией, смотрит немного исподлобья, Косте бывает не по себе от такого взгляда.       — Ну-у-у… Попробую. Мне правда трудно. Ну, ты же знаешь, ты для меня, типа, лучше всех. Это же не из-за олимпиады, а так. Шунь, ты чего, чего? Ну вот, опять расстроил ребёнка. Чаще хвалить?       — Д-д-да…       — Хорошо, хорошо, ты только не плачь, пожалуйста. Ох, Шунёчек... Ну что опять такое.       Костя редко хвалит своих, потому что обжёгся на Артёме: тот любую похвалу воспинимает почему-то как личное оскорбление, корчит рожи, отворачивается. А Шуня не такой плакса, как может показаться. Просто с Костей ему наконец-то не страшно показаться слабым и маленьким. Потому что Костя всегда поймёт, хоть и не с первого раза, и всегда найдёт те самые слова, от которых становится легче жить.

***

      Весна в полных правах, уже не до учёбы, у Новикова разряжается телефон, он идёт с какими-то опездолами после допов за гаражи. Знали бы вы, какие в Чадске гаражи! Прямо в центре, за старыми двухэтажными домиками, можно встретить просто какие-то катакомбы. Там, разумеется, пьют подростки, причём всякую гадость, типа «яжки». Ну в общем и Шуня тоже чуть-чуть напивается, потом с ужасом узнаёт, сколько времени — а Костя запрещает приходить позже 11.       Ждёт Шуня, что Костя ему голову оторвёт, вжимает эту самую голову в плечи. Идёт непослушными ногами по мостику от троллейбуса к Заумской набережной. Теплынь! Через сумерки прорываются острия первых ярких звёзд. Кое-какая листва уже на деревьях, двое запоздалых школьников играют во «вратаря-гонялу», из окна пахнет жареной морковью, но Шуне вообще не до этого. Во-первых, во рту пересохло. Во-вторых, ужасно есть хочется. Костя неизменно отдаёт тысячу рублей, которую присылает мать на его содержание, лично в руки, но сильно-то на неё не разгуляешься.       Наконец знакомые башни, лифт с заедающими кнопками и рекламой такси, ключ судорожно входит в замок. А в квартире — тишина, на плите сковородка с рыбными палочками в панировке и записка: «Шуня! Я лёг спать. Сковородку ты не помоешь, я знаю, поэтому хотя бы залей водой». Новиков ест рыбу со сковородки прямо руками.       На кухню, как тихо ни старается вести себя мелкий, заходит заспанный Костя в майке-алкоголичке, щурится на свет, запускает руку в Шунины волосы: «Ты что так поздно? Не делай так больше, пожалуйста». И уходит дальше спать. Шуне становится до того уютно и одновременно стыдно, что он моет потом не только сковородку, но и всю посуду, которую нашёл в раковине.