Еще один рассвет

Капитолийский экспресс, приближаясь к станции, медленно снижал скорость. Мужчина приоткрыл окно и глубоко вдохнул ворвавшийся в вагон утренний воздух. Привычно разобрал букет запахов - пахло сырым после дождя лесом, травами, металлом и озоном уходящей грозы. - Ты давно не был в Двенадцатом? - неожиданный вопрос заставил его вздрогнуть. - Давно, кажется, тысячу лет. Она подошла ближе к окну. Теперь оба молчали, подставляя ветру разгоряченные от волнения лица. Он внимательно рассматривал просвечивающие через полосу деревьев новенькие домики и дымящиеся вдали трубы небольшого заводика. - Многое изменилось? - женщина спрашивала очень тихо, еле слышно. - Да, наверное, - он еще раз глубоко вдохнул, - у воздуха теперь другой вкус. - Я понимаю, - она задумалась лишь на мгновение и шумно вдохнула, повторяя за собеседником. - Травяной чай и грибы-опята? Он усмехнулся и кивнул. - Раньше он хрустел на зубах угольной пылью и сводил желудок от чужого голода. Колеса поезда еле слышно скрипнули, объявляя окончание длинного пути. На маленькой станции еще были включены фонари, кого-то встречали немногочисленные полусонные горожане. - До встречи, - едва слышно прозвучал то ли ее вопрос, то ли обычное прощание. - До встречи. Он хотел помочь ей вынести ее скромную поклажу, но запоздал и, выйдя из поезда, увидел лишь, как она бодро шагала по мокрому перрону навстречу своим друзьям. Он присел на мокрую скамью, не желая портить их встречу - только порывы холодного ветра донесли до него обрывки разговора. - Энни... мы рады... как там Финник?... домой... Когда он решился посмотреть в их сторону, голоса уже почти стихли, и он смог увидеть лишь расплывчатые силуэты двух стройных женщин и высокого широкоплечего мужчины, растворяющиеся в утренней мгле. Перрон быстро опустел, он встал и уверенно пошел вслед за ними. Дорога к Деревне Победителей показалась ему знакомой, только терновник за поворотом сильно разросся, а ближе к поселку появилось несколько фонарей и пару цветочных клумб, заботливо засаженных лиловыми петуниями. Перед своим домом он остановился. Над дверью теперь красовалась гордая табличка «Городская пекарня №2». В дверь, едва не столкнувшись с ним, юркнул незнакомый шустрый парнишка. Мужчина зашел следом. В пекарне уже кипела работа: три молодых человека и пышная жизнерадостная женщина хлопотали у замесочных столов и пышущих жаром духовок. Пришедших приветствовали наперебой, шумно хлопая белыми от муки руками. - Как здоровье? Как доехал? Рад видеть тебя! Ты привез нам специи? Как тебе понравился капитолийский экспресс? Когда выйдешь на работу? - их закидали вопросами, и отвечали они сбивчиво, почти одновременно. - Все отлично. - Прекрасно. - Тоже очень рад. Оказалось, парнишку звали Джосс, он тоже вернулся в Двенадцатый утренним экспрессом после небольшой плановой операции в Капитолии. Джосс первым попросил выходной: - Если можно, я сегодня побуду с семьей - мама сильно волновалась, а уж завтра с утра я целиком ваш. - Я тоже хотел немного осмотреться, разобрать вещи и утром принять смену. - Да, конечно, никаких проблем. Хорошего вам дня! Он медленно поднялся по ступенькам на второй этаж и, не задумываясь, толкнул дверь в свою старую спальню. От знакомого запаха перехватило дыхание. Все вещи стояли на своих местах, постель застелена, даже пыль была аккуратно прибрана чей-то заботливой рукой. - Вот ты и дома, Пит Мелларк, - произнес он вслух, словно обращаясь к невидимому собеседнику. Широко распахнул окно, пробежал взглядом по новым постройкам дистрикта, по холодному небу, все еще затянутому свинцовыми тучами, залюбовался клочьями тумана, раскиданными по долине. И только потом посмотрел на соседний дом. В окнах на кухне горел свет, за задернутыми занавесками суетились люди. Через пару минут свет зажегся в одной из комнат второго этажа. Распахнулось окно... Он быстро шагнул вглубь комнаты, не желая быть замеченным. - У нее теперь все хорошо, - он снова говорил сам с собой, и от сознания собственной бесполезности к горлу подкатил ком. … Пит только вернулся в Двенадцатый, закинул сумки под кровать, даже не стал менять дорожную одежду. Сначала он должен был увидеть ее, убедиться, что она здорова... хотя бы жива. Пропуская ступеньки, он спустился вниз по лестнице и почти подбежал к ее двери. Раньше его всегда встречала Прим, открывала дверь, приветливо улыбалась. Что будет дальше? В старом сарае за домом он нашел лопату и тележку для муки. Тропинка на Луговину была почти расчищена, только ближе к Шлаку ему пришлось объезжать обожженные куски кирпичей и выбоины от осколков снарядов. Он хорошо запомнил дорогу к тому местечку у забора, где в мае всегда цвели золотистые примулы. Земля была влажной и рыхлой, он сильно испачкался, пытаясь как можно аккуратнее освободить корни растений. Ночной сумрак сменила предрассветная серая мгла. Он спешил, почти бежал. Замедлил шаг, только убедившись, что в ее окнах все еще темно. Теперь Пит копал, изо всех сил вспарывая лопатой утоптанную почву около дома. А потом пришла она. Тощая, оборванная, с всклокоченными после сна волосами и полубезумным взглядом. Но это была его Китнисс. Она побыла с ним лишь пару мгновений... и он не успел сказать самого важного. И все же это был один из его любимых снов. … Пит бросил сумку в шкаф и зашел в ванную. Из кранов бежала и холодная и горячая вода. Отлично. Сдирая с себя дорожную одежду, он задевал ногтями старые шрамы, но боли не было. Боль не появилась и когда он залез под обжигающие струи душа. Только немного саднило в груди. В пекарню он спустился намного позднее, в то тихое время перед открытием магазина, когда все работники уходят завтракать за столиками кафетерия, расположенного теперь в его гостиной. Таймеры на печах отсчитывали минуты, в новеньких формах подходило пышное тесто. Он взял рукой горсть муки и, раскрыв ладонь, наблюдал, как шелковистая белая мука просачивается сквозь пальцы. Что ж один раз можно позволить себе вольность. Кроме того, она, наверное, даже не заметит. Уверенными движениями он скатал несколько жгутов слоеного и дрожжевого теста, натер нужный сорт сыра, немного сливочного масла. Сложнее всего оказалось найти тмин. Через несколько минут противень уже стоял в духовке. Пит еще раз проверил таймер, тщательно вымыл доску для теста и руки, педантично заметая следы "преступления". Его утренняя спутница была в числе первых посетителей. Рядом с ней стояли ребятишки - девочка и мальчик. Мальчонка уже тыкал пальчиком в песочное пирожное и объясняя что-то "тете Энни", а девочка лишь крепко держалась ее за руку. - Китнисс передала вам ягоды для тарталеток, - Энни протянула корзинку улыбающейся Таффи - единственной женщине, работающей в пекарне. - Ну, малыши, что же вы стоите? - приветливо улыбнулась она в ответ. - Уже выбрали угощение? Энни вопросительно посмотрела на Пита, ожидая совета. - Я бы порекомендовал яблочный пирог с корицей и горячие слоечки с курицей в сметане. А деткам возьми вот эти песочные корзинки со взбитым творожком и белым шоколадом. Энни невольно облизнулась и безошибочно повторила Таффи его гастрономическую тираду, дополнив заказ хлебом и булочками с сыром для Китнисс. - Здесь все так вкусно пахнет. Селия, милая, ты уже что-то выбрала? - девочка показала худеньким пальчиком на названное пирожное, грустно посмотрела Питу в глаза и резко отвернулась. - Кажется, я чем-то обидел малышку, - шепнул он Энни перед уходом и сунул ей в карман горсть конфет. Дверь закрылась, мелодично зазвенел колокольчик, и в памяти Пита вспыхнуло еще одно, почти забытое сновидение. … - У меня отошли воды! - Пит с Хеймитчем оборвали дурашливый разговор и непонимающе уставились на Китнисс. - Чего уставились, я рожаю! - ее возмущенный голосок звенел, как серебряный колокольчик. - Примите мои поздравления! - бодро сообщил ментор и потопал к входной двери. Пит как-то уговорил Хеймитча проводить их. Морозной снежной ночью они вдвоем отвели Китнисс в больницу. Это был длинный чудесный сон, в котором он хотел бы запомнить каждую деталь, но помнил совсем немного: первый крик новорожденной, ее едва заметная, бессознательная улыбка, ее голубые, уже обрамленные длинными темными ресничками, глазки. И безмятежная радость Китнисс, когда она впервые взяла на руки их дочь. Всего лишь сон. … Посетители приходили и уходили. Он уже хотел спуститься в мастерскую, но, заметив медленно бредущего мимо пекарни ментора, побежал наверх за подарочным бутылем. Выкопав дорогой коньяк со дна неразобранной сумки, он быстро разделся, натянул на себя чистую футболку и свободные льняные штаны. Он собрался проведать старого пьяницу... нет, не так, мысленно поправил он себя - старого друга. Уже спускаясь, Пит услышал внизу громовой голос Хоторна. - Кто, я вас спрашиваю, готовил эти чертовы булки?! - Таффи что-то невнятно бормотала в ответ, а Том и вовсе притих в уголке пекарни. Крепко выругавшись, Хоторн уселся за ближайший столик прямо напротив лестницы и уже более спокойно попросил чаю и много мяты. - Много мяты? Да ты хоть целый стог сжуешь и не заметишь, - за криками Гейла Пит не заметил, как в пекарню зашел Хеймитч, и, заказав тройной кофе, плюхнулся на стул у того же столика. Встречаться со злым, как черт, Хоторном, у Пита не было ни малейшего желания. Подниматься вверх по лестнице тоже было опасно - старые доски громко скрипели, и он осторожно сел на ступеньку лестницы так, чтобы его не могли увидеть снизу. Гейл нервничал. Сбивчиво отвечал на тихие вопросы Хеймитча. Разговор был начат полушепотом, но эмоции брали верх, и конец рассказа Гейла было слышно всей пекарне. - Было хорошо?... Было да сплыло. Нет, не плакала она. Она молча грызла эти чертовы булки... Или отламывала кусочками. Да какая разница?! Ушла она. Поручила детей Энни, взяла лук и убежала в лес… Не знаю я! Она не отвечала на вопросы, молчала… как Селия. Если бы она Энни не сказала пару слов перед уходом - я бы... - А Энни что? – теперь и Хеймитч задал вопрос в полный голос. - Из Энни я и в хорошем настроении не могу пары слов вытянуть, только с детьми она щебечет, они ее любят... Пит опять почувствовал эту странную ноющую боль в животе и под ребрами. Он не мог больше слушать и, дождавшись звона дверного колокольчика, быстро поднялся в спальню. Пускай Китнисс все еще разбита, но ведь у нее двое чудесных детей, любящий мужчина. Он упал на кровать ничком, безумно хотелось уснуть и видеть сны. Питу казалось, что только в его снах Китнисс была по-настоящему счастлива. В его снах он побеждал охмор и возвращался в Двенадцатый после суда над Китнисс. Ему снилось, что они восстанавливались вместе и становились ближе, снились их первые несмелые поцелуи. Он видел рассветы, которые они встречали в ее постели, прижавшись друг ко другу, спасаясь от ночных кошмаров. Пит был слишком возбужден, чтобы уснуть. Достав из дорожной сумки блокнот и карандаш, он начал зарисовывать вид из окна, но рука предательски дрожала. Ему не следовало возвращаться. Но он так долго учился забывать, что решил забыть и последний строгий запрет его врача - никогда не встречаться с Китнисс.