от тебя — до рассвета

я везучий уёбок, а ты — моя королева когда ты плачешь, я руки ломаю о стены

***

      Арсений недаром что пытался учиться на экономическом — он знает цену вещам, самим деньгам, прекрасно понимает, сколько стоит сам; в том числе его время, усилия и внимание. С каждым годом уверенность в себе плавно перетекает — из напускной, пестрящей в шутках и самодовольных улыбках, в настоящую, внутреннюю, когда комфортно во всём и везде, где нравится; и, конечно же, он осознаёт, что добился того, чего заслуживает, абсолютно справедливо.       Сейчас, сидя на диване в московской квартире — дома, где запах разогретых макарон и его парфюма символизирует только любовь — Арсений листает ленту Твиттера, иногда хихикая с восторженных комментариев; фильм ещё не успел выйти в прокат, а уже столько комплиментов.       Невольно Арс ловит себя на мысли — он сравнивает это с тем, что получил в закреплённый диалог ещё ночью, сразу после предпремьеры, и, что вполне ожидаемо, поддерживающие твиты не получается притянуть к уставшему, но искреннему «Горжусь тобой пиздец. И жду дома». Любит он каждое проявление — и каждой буковке безмерно благодарен, но тот трепет совсем другой.       Любая похвала от них вселяет веру в свои достижения, пока от Антона — в себя.       Но даже в залюбленную со всех сторон голову влезают дурные сомневающиеся мысли. Может, Арсений действительно излишне драматизирует, но после волны фотографий из кинотеатра немного да накрывает — а вдруг это не его заслуга? Вдруг своими силами без каких-то внешних факторов он до этого не дошёл бы, не смотрел на себя в больших экранах страны?       Арсений отбрасывает телефон на синие подушки, вернувшиеся из химчистки, зачёсывая отросшую чёлку, и уже было собирается включить на большом экране Бриджит Джонс, чтобы отстрадать своё как следует, но входная дверь открывается — не по уму, а по зову сердца.       Из-за того, что Арсений приехал ближе к полудню, пересечься дома сразу не получилось, а тащиться в офис только ради Антона не очень-то и хотелось — перспектива видеться со всей командой и жаться в кресле под монотонное жужжание радует в разы меньше, нежели свободный день в чистой и тихой квартире.       Хотя так и радость встречи ощущается на толику ярче — Антон даже не успевает снять дублёнку, потому что шею обвивают тёплые руки; усталость как будто испаряется, оставляя вместо себя только арсов запах. Так не пахнет ни один из его шампуней, духов, кремов или чего-то ещё — так пахнет он; особенно в районе шеи.       Если бы коллекторы добрались до сердца Антона, вряд ли бы что-то нашли: там потрачено всё на съёмки и новые проекты, но они просто не знают, что для Арсения создана отдельная вселенная — и той не хватает, чтобы объяснить все чувства, которые к нему есть.       Да вот Антон Арсения за почти десять лет рядом выучил получше, чем, наверное, тот сам — и в сопении на ухо запросто может различить желание сказать что-то из разряда «я хочу озвучить это, но мне кажется, что оно слишком глупое и незначимое»; поэтому он звонко чмокает его в щёку, всё-таки раздевается, заворачивает в ванную и умывается, совсем не парясь за одежду, даёт пару минут на собраться с мыслями.       — Арсень, пойдём, я переоденусь заодно, — Шастун ловит его в зале, кивает в сторону спальни и точно в подтверждение своих слов снимает свитер вместе с футболкой, тут же ёжась. — Давай, актёрище, я ещё не поздравил тебя по достоинствам, иди сюда.       Арсений мнётся, присаживаясь на край кровати, смотрит из-под ресниц на Антона, увалившегося рядом в одних пижамных штанах с динозаврами, — дурак, переживает ещё за что-то.       — В этом и дело, Шаст, — выдыхает разом, укладывая голову тому на грудь; влажные ладони сразу забираются под футболку, чтобы гладить бока. — Я сегодня читал, чего девочки в ленте пишут — они все так… гордятся? Это не слишком громкое слово? И мне так странно стало, знаешь, как будто это не для меня всё предназначено. Совсем ёбнулся, да?       Наткнувшись на полуминутное молчание, Арсений поднимает голову и смотрит на Антона — он хмурится, губы жуёт, очевидно слова подбирая, и не перестаёт мягко поглаживать теперь по спине.       — Мне бы щас так хотелось выдать че-то умное, но пока в голову приходит только то, что ты дурачина, Арс, — Шастун говорит тихо, с мягкой улыбкой, и это успокаивает — как и зелёный, что смотрит ласково-ласково. — Ты думаешь, что не заслужил этого потому что не только ты работал над фильмом? Или просто из-за других заёбов?       Антонова рефлексия вслух Арсения всегда удивляла — то, как искренне он умеет раскрываться в каких-то темах сам и как помогает прийти к нужному другим, сильно трогает — но пока ему по-детски хочется залезть под одеяло с головой, чтобы только там не копаться.       — Просто кажется, что это не моя заслуга, что ли. Как будто бы в других реалиях обо мне бы и в титрах не написали, хуй знает.       — А-а-арс, — Антон тянет буквы так жалобно, словно наступил котёнку на хвост, и обхватывает лицо Арсения руками. — Арсений, без тебя там нихуя бы не получилось, слышишь? Ты самый лучший актёр, который заслужил не только первого места в титрах. Ещё ты заслужил каждый хороший комментарий, каждое классное слово и каждого зрителя в зале. Посмотри на меня.       Ничего, кроме как послушаться, Арсению не остаётся — он упирается локтями в матрас, нависая над Антоном и смешно потряхивая чёлкой, и смотрит; морщинки у глаз собираются сами по себе за считанные секунды, а улыбка ползёт на сухие губы. Антон ворочается, чтобы лечь удобнее, и дотягивается до арсового лица — целует сначала в кнопочный нос, затем спускается к губам и просто прижимается своими, на их собственном языке жестов твердит; «я с тобой и твоими загонами, мы вместе».       — Люблю тебя, Антох, — Арсений жмётся ближе, перекидывая ногу через бёдра, и коалой обвивает расслабленное тело, хотя наверняка давит ощутимо. — Что сегодня было за день? Ты, кстати, голодный? Я тебе макароны оставил, но можем заказать.       — Я просто соскучился, не мельтеши, — у Антона в такие моменты голос, кажется, сам по себе становится весомее и приземляет. — Игру в правду сняли новую, Кос наебал, сука такая, по-крупному. С Савиной по телефону болтали, она зазывала на выходных заехать, на деле реально надо бы, давай попробуем стасовать всё?       — Стасовать? Мы в такого дурака каждые выходные играем, — Арсений играет бровями и сыпется следом за Антоном. — Конечно давай, мелких давным-давно не видел вне павильона. Я, кстати, тоже очень скучал, Шаст.       Антон с пыхтением вылезает из-под Арсения, подползает ближе к изголовью и рукой подзывает к себе — в принципе, ничего такого и никаких посылов вложено не было, но Арс всё пропускает через свой фильтр восприятия и усаживается на бёдра, руками опуская шастовы себе на ягодицы; с хитрющей улыбкой целует сходу глубоко, проводя языком по ряду зубов, прикусывает, сползает ниже, чтобы сделать всё самому, но Шастун цепляется пальцами за плечо и мотает головой.       — Ляг, кис, уймись, — дождавшись, пока Арсений последует указаниям, Антон самостоятельно снимает с него футболку и жмётся ближе — сначала слюняво выцеловывает шею по периметру, мягко касаясь губами и проводя языком под одобрительные выдохи, а потом опускается к груди, туда, где точно видно не будет, и уже прикусывает кожу с явным удовольствием; в очередной раз убеждается, что ему дозволено всё. — Ты такой красивый в моих штанах был. И кепка тебе та идёт очень. А как ты смотрелся на фоне экрана в зале, просто моя звезда, Шастун.       Арсений, вплетая пальцы в отрастающие волосы, чувствует, как начинает краснеть и дышать тяжелее — Антону фантастически удаётся смущать его банальными комплиментами; а когда они звучат сквозь такие звуки, пока он во всю посасывает чувствительный сосок, дуя и кротко облизывая, держаться становится ещё труднее.       А потом — сквозь вполне очевидные картинки в подсознании — до него доходит даже раньше самого Антона: Шастун.       — Пжи, чего ты сейчас сказал? — спрашивает растерянно, но улыбается; спасибо, что не на сцене. — Антох, ты серьёзно?       — А что не так? — у Антона на лбу разве что значок загрузки не загорается. — А бля… ебать, Арс, я и не заметил, слушай, вырвалось как-то. Получается, эту сумку тебе муж купил?       Он смеётся, тут же заражая смехом Арсения, и звонко чмокает его в пупок с хулиганским видом — оправдывает своё звание пятилетнего по максимуму.       — Если мой любимый муж сейчас не продолжит, — Арсений подмахивает коленом так, чтобы несильно толкнуть в бедро, — я откушу ему член при первой же возможности.       — Какие мы грозные, Арсеньсергеич.       За свой член Антон не переживает, но всё равно возвращается к соскам — облизнув пальцы, трёт левый по часовой стрелке, а правый покусывает и языком обводит; волосы на затылке оттягивают сильнее в немой просьбе ускориться.       — Ты такой хороший у меня, Арс, особенно когда смущался там, на презентации, — буквы теперь томно растягиваются, тон понижается, пока Шастун царапает бока, кусая выглядывающие тазобедренные косточки, и стаскивает с Арсения спортивки — белья, конечно же, под ними нет. — Понравилось то внимание? Да там же каждый тебе памятник готов поставить был, ты это знаешь, Арсений. И знаешь, что они правы в этом. Ляг на живот, кисунь.       Из головы у Арсения вылетают все буквы разом — остаётся только неловко перекатиться, лечь удобнее жопой кверху, хватаясь потными руками за смятое одеяло и шастовы плечи; Антон сзади сопит, пиная ногой свои штаны к краю кровати, шепчет неразборчивые комплименты и по-хозяйски сжимает ягодицы до розовых следов. Он ведёт носом от родинки к родинке, прокладывая себе маршрут сначала к бедру, а затем возвращаясь к копчику, кусается, иногда шлёпает звонко — Арсений сжимает свой член у основания, мазнув по влажной головке, нетерпеливо подаётся назад и недовольно мычит.       — Шаст, ты разучился трахаться? Пожалуйста, давай уже.       — А что ты хочешь, мой хороший? — Антон издевается и ни капли не стыдится; лишь дотягивается до прикроватной тумбочки, о которую по утрам бьётся головой и клянётся передвинуть, но руки не доходят, на ощупь находит полупустой тюбик лубриканта с жутко химозным запахом карамели, бросая рядом с собой. — М, родной? Расскажи, Арсений.       — Будь так добр, роднулечка, засунь свой язык мне в жопу, — Арс елейно тянет каждое слово — так, что будь они материальными, затопило бы всё ядом — и оборачивается, чтобы гневно зыркнуть на улыбающегося Антона. — Хочу, чтобы ты вылизал меня, а потом растянул для себя же, еб твою мать, блять. Так пойдёт?       — Так бы сразу, Арсюш, — отвечает в тон, мстительно кусая около ямки на пояснице. — Хочу тебя — пиздец.       Антон раздвигает ягодицы, ведёт кончиком языка от мошонки до входа, сразу проталкивает его глубже, оглаживая стенки, специально причмокивает громче — знает, жук, как Арсению это нравится, хотя он не признаёт — и чередует эти движения с широкими мазками; ногти оставляют следы на бёдрах, прибавляясь к будущим синякам от крепкой хватки.       Он отстраняется, вытягивается чуть вперёд — посмотреть на разомлевшее лицо и убедиться, что делает всё правильно, целует в плечо и щедро льёт смазку на пальцы.       — Арс? Ляжешь на спину? Правда соскучился жёстко, дай хоть не в жопу тебе посмотрю.       — Ты у меня такой романтичный, — Арсений прямо сейчас почувствовал, как от нежности сердце треснуло и склеилось в течение секунды, но расскажет об этом чуть позже, чтобы настрой не сбивать; сам скучал, правда. И смотреть на Антона сверху ему очень нравится — особенно на такого. — Самый красивый, муж. Можешь сразу два, я утром подготовиться успел.       Антон отвечает мягким поцелуем во внутреннюю сторону бедра, скрывающим неконтролируемую улыбку, одной рукой, наконец, берёт член ближе к головке, а средним и указательным другой — входит медленно, на полторы фаланги сначала, раздвигает, прежде чем вставить до конца и начать сгибать под разными углами, нащупывая простату; Арсений всхлипывает, начинает тихо постанывать, накрыв чужую руку на члене своей и поглаживая шастову шею.       — И ноги у тебя самые охуенные, — шепчет Антон, глядя глаза в глаза — остальное-то занято. — И руки, и весь ты идеальный, Сень, знаешь? Знаешь. А какой ты пиздатый вот с такими красными щеками, когда хочешь кончить побыстрее.       Он добавляет третий палец, мимолётно облизывает головку и трёт большим пальцем под уздечкой, целуя Арсовы костяшки с контрастирующей нежностью — у них всегда так; во время грубого секса, когда у каждого подходящее настроение и хочется завести не только друг друга, но и какую-то свою игру, всё равно не выходит сдержать себя от пары трепетных поцелуев или минуты на крепко сцепленные пальцы.       Так же, как и в закулисье, офисе, машине, да где угодно — нужно ближе. Ведь любить — это всё ещё хотеть касаться.       Антону касаться Арсения хочется ежедневно с долгой перспективой.       — Антох, ну давай уже, — Арс всё-таки сдаётся, по-мальчишечьи дёргает за выбившуюся завитушку и призывно толкается в руку. Антон понимает — и вправду пора; тот дышит загнанно, бегает мутными глазами по лицу и краснеет до нового оттенка. — Возьми меня, будь другом, ну.       Кое-как сдержав порыв пошутить о том, что, вообще-то, такими друзьями они были году в семнадцатом, Антон ещё раз прикасается губами к тыльной стороне ладони, достаёт пальцы и пристраивается ближе, закидывая арсовы ноги себе на плечи, чтобы те не затекли.       Арсений, привыкший к заботе о его комфорте и уже не подмечающий такие жесты вслух — Шастун на них вовсе внимания не обращает с начала жизни в одной квартире, это на уровне привычки; закрыть дверцу на кухне, чтобы Арс по невнимательности не задел её лбом, принести из холодильника бутылку воды перед сном, поставить будильник и далее по списку — плавиться продолжает всё равно. Его, блин, ценят здесь. С ума сойти можно.       Помогая себе рукой, Антон с хлюпаньем входит одним движением до упора, замирает, чтобы дать привыкнуть, и в это время гладит икры, целуя куда дотягивается, разглядывает следы от своих же зубов, улыбается счастливо — у него в этой части жизни всё так охуенно, что он отражению в зеркале завидует; раньше Антона очень пугало то, что со временем они привыкнут друг к другу не в смысле выучат, а в смысле войдут в механику, перестав удивлять и удивляться. Сейчас он смотрит на Арсения, который шумно выдыхает, отвечая таким же тёплым взглядом, и думает исключительно об одном.       Удивительный. Ну неповторимый.       Арсений-то действительно такой — чудит такое, что на следующий день сам повторить не сможет.       — Я так тебя люблю, Арс, — отпечатывает поцелуем в коленку и начинает размашисто двигать бёдрами, параллельно надрачивая ему в ритм; сил на что-то долгое ни у кого уже не остаётся. — Ты, бля, просто самый лучший.       — Правда? А вот мой муж, вообще-то, тоже самый лучший. Знаком с ним, давно в зеркало смотрелся? — Арсений улыбается до ямочек, делая между словами паузы на высокие стоны, и выгибается сильнее, когда чувствует, как напрягается Антон, и насколько близок он сам. — Можешь в меня, по-любому хотел за тобой в душ увязаться.       Шастун сдавленно хихикает, толкается быстрее — Арсений убирает его ладонь с члена, потому что с такой скоростью та неприятно задевает головку, заменяя своей, и кончает едва ли на секунду раньше Антона; тот выходит, без тени совестности валится прямо на Арса, не брезгуя его спермой между животами, и целует в горячую щёку пару раз.       — Если ты каждый раз будешь мне вот так доказывать, что я молодец, то можно и почаще себе мозг ебать, — Арсений выдыхает довольно в губы, чмокает и обнимает Шастуна за шею. — Я же правда хороший?       — Ты самый лучший, Арс. Пойдём, из тебя щас вытечет всё на постель, ты же весь мозг мне потом выешь ложечкой, — поднимается с кряхтением, протягивая руку. — Прошу, мистер, ваш муж проводит вас до пятизвездочной ванны.       И оба просто счастливы — особенно зная, что на кухне ждёт готовый ужин, а подробностей о фильме, которых Антон ждал, чуть больше, чем сильно.