Добро пожаловать домой

(— Сколько тебе лет? Красный Сын помнит первую мысль, когда он её встретил — она странная. Как оказалось позже — он был прав, но бежать было уже поздно. — У демонов нет возраста, глупая смертная. Так что на вашем плебейском человеческом я нахожусь ещё в фазе ребёнка… — Семь! Красный Сын опешил тогда. А Мэй ехидно смеялась, показывая цифру на пальцах, будто желая похвастаться познаниями. И тогда, как помнит, Красный Сын не сразу пришёл в себя, а когда то случилось — долго-долго смеялся. Он до сих пор не знал причины, но с Мэй всегда так. Позже он сам это понял. В мгновение на голову высокое тело Красного Сына изменилось, сравнявшись по росту с Мэй и лишь пару сантиметров разделяло их. Яркие языки пламени охватили фигуру, через мгновение исчезнув, а Мэй с восхищением на то глядела. — Восемь. Заключил он. В тот день у него впервые появился возраст. И первый друг). — Идите есть! Красный Сын вздрагивает, вылетая из мыслей. Он лежит на полу, а вокруг разложены игрушки. И Мэй сейчас восседает рядом, замуровывая его дальше. — Что ты делаешь? — Создаю город на твоей груди. И ради чего он спрашивал? Красный Сын вздыхает и поднимается, стряхивая с себя машинки с домами. Сколько Мэй сейчас вообще? Двенадцать на человеческом? Ощущение, что она никогда не подрастёт. Не то чтобы он был против. Мэй стонет и хмурится, но Красный Сын указывает жестом в сторону кухни, где ждут родители. И несёт чем-то вкусным — Мэй принюхивается и подпрыгивает, убегая. — Эй, погоди! — Успевает опомниться Красный Сын. — А игрушки! — Кто последний — тот и убирается! — Ты! Красный Сын вздыхает, опуская голову. Мэй уже скрывается за порогом кухни, и он присоединяется только через минут семь, когда зал наконец-то приведён в примерный порядок, а мать разложила еду по тарелкам. — Вы помыли руки? — Да, — Красный Сын выставляет ладонь прежде, чем сесть за стол и ударяет Мэй по вытянутой над салатом руке. — Ты тоже помой! Недолго думая, хмурая Мэй кусает его за ладонь. Красный Сын вскрикивает, пытаясь вырвать руку из цепких зубов. Его волосы вспыхивают на мгновение. — Мэй, дорогая, отпусти Красного Сына. Принцесса Железный Веер берёт два стеклянных бокала. Но, передумав на полпути, наполняет лишь один, а второй заменяет на обычных стакан с соком и кладёт перед Мэй. Бокал с вином оказывается перед Красным Сыном. Мэй отпускает его руку и неохотно подымается, чтобы отойти помыть руки, но в последний момент замирает, когда Красный Сын отпивает вино. — Разве детям можно алкоголь? — Она прищуривается, и Красный Сын чуть не давится. — Кого ты назвала ребёнком. Не забывай, что я демон. — Мэй, дорогая, — прерывает их снова Принцесса Железный Веер, — тебе ещё нельзя вино, но Красному Сыну уже его можно. Если ты тоже хочешь, я могу предложить виноградный сок взамен. Мэй смотрит несколько секунд на бокал, прикидывая в голове все плюсы и минусы, но в конце концов отмахивается и выбегает из-за стола в ванную. Красный Сын делает ещё глоток, провожая её взглядом. И когда фигура скрывается за поворотом, он наконец переводит внимание на окно. Отвратительно. Дождь лишь усиливается. — Думаю, будет лучше, если Мэй сегодня останется у нас, — произносит Король Демонов Быков, отрезая ножом кусок голени. Красный Сын повторяет за отцом. Мясо пахнет пряными травами, томатами и чем-то рыбным. Красный Сын предполагает, что это анчоусы. Как однако быстро можно привыкнуть к человеческим блюдам. Он закидывает кусок в рот. — Я согласен. Сегодня ему не хочется её отпускать.

***

Давно Укун не был тут. Стоит признать — место достаточно изменилось. Но всё ещё хранило одни из самых приятных воспоминаний. И запах такой знакомый — чего-то лаймового и зелёного чая матча. — Сунь Укун? Ох, он тоже ни капли не изменился. И прежде, чем Укун успевает среагировать — бросается в его объятия, крепко сплетая руками шею. Волосы обвивают тело, щекоча лицо и нос. Укун не сдерживает смеха, пытаясь выпутаться, но к нему прижимаются сильнее. — Ао Ли. Чёрт возьми, Укун правда скучал. Ао Ли смеётся в ответ нежной трелью. Его молочная кожа всё такая же бархатная и тёплая, несмотря на возраст — кажется, года вовсе его не берут. В этом его благословение и проклятие. Когда Ао Ли наконец его отпускает, они отправляются на второй этаж дома. Ступая по мраморным ступеням, Укун то и дело кидает взгляды вокруг — на картины семьи и его — ещё молодого, рядом с отцом. Словно это было так давно. — Так значит, ты до сих пор занимаешься этим? Ао Ли вышагивает босиком. Традиционные одежды струятся по полу, а рукава прячут тонкие, изящные запястья. Он кажется божеством — неосквернённым и чистым. И только Укун помнит, как одним взмахом руки Ао Ли мог уложить целую толпу с оружием. Когда-то, когда Укун ушёл от Леди Костяной Демон, он вскоре повстречал Ао Ли. Это было его первое знакомство с семьёй Лонг. Возможно, судьбоносное. — Ты про банду? Да, — Ао Ли улыбается, когда останавливается у кабинета и оборачивается. Почему-то этот вид вызывает у Укуна лёгкую, сентиментальную печаль. — Я всё хотел, чтобы ты как-нибудь пристроил себе одного паренька, — начинает он и подходит ближе. — Его зовут МК. Ну точнее, МК это его псевдоним, а имя… — Твой брат? — Прерывает Ао Ли, склонив голову на кошачий манер и чуть прищурив понятливые глаза. Укун замирает, на секунду выглядя изумлённым. И ухмыляется. — Ты слишком хорошо меня знаешь. Ао Ли хихикает. Укун правда рад, что они до сих пор остаются друзьями. С тех пор, как он оборвал все связи, что были, казалось, у него не осталось буквально никого, кроме МК, но теперь прошлое неожиданно решило вернуться. Чанъэ, Ао Ли, Лю Эр… Укун не мог перестать думать о нём. Наверное, поэтому старался занять мысли чем угодно, кроме Лю Эра. Что вообще Укун испытывал к нему сейчас? Было ли то правда любовью? Имел ли он право вообще любить после всего, что натворил. Они оба так и не смогли оставить друг друга. Укун чувствовал себя счастливым рядом с Лю Эром, чувствовал себя правильно. Но мог ли он себе такое позволить после того, как просто забыл на столь огромный срок? Укун знал Ао Ли так давно. Когда-то они тоже были близки — Укун был тем, кто постоянно тренировался с ним, а Ао Ли тем, кто научил его печь традиционные китайские сладости. Но затем Укун просто оставил того позади — ушёл, не сказав ничего. То же он сделал когда-то с Чанъэ, хотя и убеждал себя, что это она его забыла, а не он её. И то же он сделал с Лю Эром. Но они так радушно его приняли. Было ли то справедливо? — Почему ты не злишься на меня? Они сидят в кабинете, на полу перед столиком с едой. Ао Ли разливает алкоголь, когда голос его отвлекает. Укун разглядывает картины на стене. На одной из них маленькая Мэй, и он невольно вспоминает её день рождения. Тот самый день. — А должен? — Переспрашивает Ао Ли и ставит чашу перед Укуном. Укун переводит взгляд сначала на руки, а затем на лицо — такое же простодушное и нежное, как всегда. Он делает глоток. Горячий байзцю приятно горчит. — Да. Ао Ли лишь смеётся. Укун, честно говоря, редко мог понять, что у этого того на уме. Но сейчас и вовсе не мог уловить ни хода ни чужих, ни собственных мыслей. — Ну, мне кажется, что все мы совершаем ошибки, — заключает Ао Ли, обхватив чашу обеими руками прежде, чем коротко подуть и пригубить. — И только остальные решают, как реагировать на наши ошибки. Кто-то может нас сразу простить и идти дальше, кто-то злиться, а кто-то не сказать ничего. Но, конечно, как бы не отреагировал человек — нельзя по тому судить, как сильно его это обидело. Иногда тот, кто кричит громче всех — уже давно простил тебя, а тот, кто сказал «всё хорошо» плачет об этом по ночам в подушку, вспоминая спустя года. Укун делает ещё глоток. Слушая, как искусно слагает Ао Ли, а затем снова дует на чашу и закусывает ложкой суфле, запивая. В голове — до абсурдного пусто. — А ты? — Укун опускает вино на стол. — К чему себя относишь? Ао Ли, кажется, призадумывается ненадолго прежде, чем усмехнуться. — Не знаю. Что насчёт тебя? Укун выдыхает. Может, послевкусие у вина такое себе, а, может, всему виной погода — он уже не желает разбираться ни в чём. Укун так устал, пусть понимал, что это совершенно ничто по сравнению с тем, что сейчас может переживать он. Что он сейчас делает? Хорошо ли ему? Плачет ли он из-за него? И поел ли он нормально? — Он лгал мне, — Укун откидывает голову на стену позади. В нос ударяет солёный привкус. — Но это не имеет значения. Знаешь… рядом с ним я абсолютно беспомощен. Укун улыбается. Сквозь нескончаемый поток уродливых слёз. Алкоголя уже как-то не хочется. Лишь вкус его губ. Хочется только его Макака.

***

Почему он сорвался? Всё ведь было так хорошо. Макак всегда мечтал об этом. Об Укуне. Он никогда не строил сценарии, если бы Укун однажды его узнал. Макак привык думать — само собой разумеющееся — что никогда бы Укун не признал в нём Лю Эра. Что Укун бы никогда не признал в нём того, кого однажды любил и кто любил его так сильно в ответ. Но любовь Укуна оказалась сильнее. Нет, скорее зависимость. Нужда, собственничество — что угодно, но любовью Макак это называть не хотел. Он просто не мог поверить, что возможно причинить боль тому, кого любишь. По крайней мере, не представлял до сих пор. Но на самом деле он ведь делал тоже самое, верно? Для Бай Хэ. Для Укуна. Он лгал — тем делал хуже. Даже той девушке, что его любила и пригласила на свидание. Как её там, ещё раз, звали? Как не пытайся — почему-то вспомнить совсем не выходит. В голове пусто. И он понятия не имеет, где находится и что делает. Будто утонувший в голубом свете. Кажется, он должен кого-то убить. По крайней мере, мать так сказала. Но чем больше пытается вспомнить лицо девочки — тем знакомее оно ему кажется. Кажется, её звали Мэй, но он не уверен, откуда мог бы знать это имя. Лишь что-то далёкое — зелёное и драконы. Драконы. Макак моргает. И голубые глаза особенно ярко выделяются в темноте ночи, среди дождя. Он не уверен, куда бредёт — просто, как кукла, которой дали задание и выкинули то выполнять. Он помнит лишь своё имя и Бай Хэ. Он помнит Укуна. Он помнит, что ненавидит Укуна. Он помнит, что любит Укуна. Голос в ушах подсказывает ему, что первый вариант правильнее. Он же и ведёт его до самого дома. Кажется, Макак никогда не был здесь прежде. Он жмёт по звонку в форме быка.

***

Звонок. Бай Хэ оборачивается, переглядываясь с МК на диване, доедавшего моти. От звука просыпается даже Тао, навострив уши. — Макак? — Предполагает МК. — Укун? — Бай Хэ пожимает плечами и бежит открывать дверь. — Знаешь, — произносит Ао Ли. — Если всё, как ты говоришь, то я думаю, что Макак под властью этой Леди Костяной Демон, как ты её зовёшь, мог перейти дорогу не тому. Укун сидит на подоконнике, раскачивая хвостом. И только мычит, показывая, что весь во внимании. Его лицо сосредоточенно-серьёзное. Что-то не даёт покоя. — Я думаю, что он решит отомстить. Укун отрывается от стекла. Шум дождя отходит на второй план — он моргает всего раз прежде, чем сознание топит, как холодный шторм. — Ты говоришь про? Ао Ли выглядит впервые настолько серьёзно. И у Укуна перехватывает дыхание. Бай Хэ распахивает дверь. Сконфуженно хмуря брови. — Вы кто? На пороге стоит мужчина. Его глаза — холодный аметист — заглядывают в душу. И по плечам струятся волосы грязного сиреневого оттенка. Голос режет, как лезвие: — Лю Эр Михоу здесь?