Когда мы встретимся в будущем.

      В конце мая нос забивает запах сирени, а Даниэль сидит на траве за домом и, хмурясь, рассматривает разбитые колени и испорченные брюки.       У девочки девяти лет зеленые глаза, слегка выделяющиеся скулы, содранные коленки и размашистая зеленая крона какого-то лиственного дерева над головой, создающая вокруг себя обволакивающую тень. Девочка снова шмыгает носом, стараясь сдержать слезы, и краем белой рубашки пытается стереть кровь. Где-то за углом снова слышится голос Эттвуд:              — Хейз, а ну вернись сюда, паршивка! Ты понятия не имеешь, во сколько сотен долларов мне обошелся твой наряд. Не смей его угробить и выходи из сада сейчас же!       Небольшие ладошки прекращают попытки оттереть кровь от разодранных брюк. Сейчас страшно совсем не за себя (пусть даже миссис Эттвуд просила быть осторожнее, ведь завтра у Даниэль день рождения и нужно выглядеть прилично), а за дорогой костюм, который был доверен ребенку и теперь явно не подлежит восстановлению.       В растрепанных длинных волосах застревает темно-синяя лента, используемая в качестве заколки для белоснежного хвоста, и Хейз уже поднимается с травы, готовясь выйти из своего укрытия, как вдруг чья-то рука затаскивает ее обратно за дерево. Теперь удивленная девочка видит взъерошенные черные волосы и сосредоточенный взгляд одиннадцатилетнего подростка.       Мальчик, вытаскивая распиханные по карманам вещи из аптечки, усаживает Дани обратно на траву, на которой теперь лежит его небольшой черный пиджак, и тихо шепчет:              — Сядь и молчи. Возможно, будет немного больно, но ты все равно терпи.       Хейз послушно кивает, сразу же закрывая двумя ладошками рот, а мальчик достает из кучи вынесенных из дома вещей чистую салфетку и, наклоняясь к чужим ранам, принимается стирать грязь.       После салфетки на рану капается перекись водорода, и теперь вместо крови появляются светло-розовые пузыри, которые Грэй все равно стирает новой чистой салфеткой, заодно проходясь и по коже рядом с садинами. Еще через несколько минут приклеивается пластырь и Мерфи, довольный своей работой, поднимает взгляд на Даниэль и, «по-взрослому» качая головой, произносит:              — Ну и влетит же тебе от Белинды за брюки.             — Спасибо, — тихо отзывается девочка, натягивая поверх пластыря остатки от штанины, пока брюнет снова распихивает по карманам перекись водорода, едва слышно вздыхая:              — Не за что. Только больше не плачь из-за такой ерунды, а то не хватит слез на настоящие проблемы.       Блондинка шмыгает носом, поднимаясь с земли и позволяя мальчику забрать с травы свой пиджак. Мерфи, рассматривая пятно от чужой крови на своей рубашке (видимо, неудачно задел рукой), снова слегка хмурится.              — Придешь завтра в гости? — аккуратно уточняет Дани, теперь тоже замечая чужую испачканную одежду. Становится немного стыдно за то, что не смогла справиться с такой действительно ерундой самостоятельно.             — Приду, конечно, — честно обещает Грэй, и блондинке даже кажется, что взгляд карих глаз заметно смягчается, — Мы же друзья.       «Друзья». Это слово застревает в голове подростка на сутки и снова всплывает, когда высокая седая женщина, закуривая длинную сигарету, раздраженно стучит ей о пепельницу, стряхивая отгоревшую часть:              — Вот только Брюса и Грейс с их отпрыском-лисом здесь не хватало. Все места заняты, я их даже посадить никуда не могу.       Заостренное худое лицо поворачивается в сторону сидящей рядом за столом Дани, а цепкий взгляд голубых глаз впивается в девочку, опасно щурясь:              — Ты позвала сюда этого Лиса?       Хейз не отвечает: только сильнее опускает взгляд в тарелку с завтраком, уже через секунду чувствуя удар по шее:              — Отвечай, когда я тебя спрашиваю!              — Да, миссис Эттвуд, — тихо произносит в ответ малышка, стараясь не обращать внимание на побаливающую шею. Потому что Грэй прав: если плакать слишком часто из-за ерунды, то не хватит слез на настоящие проблемы.       Женщина, зажимая сигарету между костлявыми пальцами, уже гораздо спокойнее выпускает дым из накрашенных губ в сторону высокого потолка гостиной:              — Как же сложно воспитывать чужих детей. Почему все еще никто не разрешил воспитывать подростков по принципу собак Павлова? Если бы вы с самого детства умели беспрекословно выполнять команды, с вами бы не было столько проблем.             — Тогда это была бы армия, а не дом, — себе под нос шепчет блондинка.              — Это почему еще? — снова «взрывается» седая женщина.              — Потому что Вы сами говорили, что военные не обдумывают приказы. У них не может быть собственного мнения, они просто исполнители, — все же отзывается Дани.              — Ну ты и дрянь… — шипит в ответ Эттвуд, прожигая ребенка взглядом голубых глаз, — Надеюсь, когда-нибудь тебя все же научат жить по командам, а вместо шагов хозяина ты будешь реагировать на электрический ток. Слышишь меня, Хейз?              — Да, миссис Эттвуд.       Даниэль не мучают вопросы из разряда «Что я сделала не так?», ведь блондинка не собирается меняться. Она уверена, что ее вины во всем этом нет, и все же бесчисленные острые розы заполняют дом седой женщины, а Хейз стоит с огромным букетом цветов у входа и, уже не в силах улыбаться, приветствует каждого нового гостя небольшим поклоном.       А Белинда улыбается искусно, вежливо, но наигранно. Дани уже успела достать ее с утра, упрекнув во лживости, и теперь Эттвуд от разборок с подростком останавливают только люди, медленно наполняющие дом.       Хейз этому и помешать не может. Ей кажется, что все это очень похоже на спектакль, а они — актеры, стоящие на сцене. И каждый должен сыграть свою небольшую роль безупречно, в том числе и Даниэль.       В принципе, так оно и есть. Ведь чувство, что маленькая девочка в нарядном платье — всего лишь одно из многочисленных украшений в доме Белинды не покидает. Просто красивая статуэтка.       И внезапно возле крыльца тормозит дорогой белый астон мартин и из-за открытой двери появляется подросток в такой же белоснежной рубашке и с пышным букетом сирени, протягиваемым Хейз:              — С днем рождения, Дани.       Черные волосы, аккуратно уложенные в честь праздника, смотрятся непривычно на чужом красивом лице. А Даниэль смотрит на протягиваемый подарок так удивленно и нежно, словно это лучшее, что ей дарили за всю ее жизнь.       Девочка вдыхает сладкий аромат, улыбаясь, а улыбка стоящей рядом Белинды становится еще более широкой (почти угрожающей), но Грэй все равно продолжает стоять на крыльце и даже не собирается делать шаги назад.              — Лис, мальчик мой, как я рада, что ты решил навестить свою подругу, — лицемерно тянет Эттвуд, — Но у нас совершенно нет мест. Нужно было предупредить, что вы приедете.             — Ничего страшного, я постою, — уверенно отзывается брюнет, поднимая хмурый взгляд карих глаз на свою тетушку.              — Стоять придется долго, — не отступает Белинда, — Лучше возвращайся обратно в машину своего отца и посиди там.              — Прогоняешь моего сына, Белинда?       Высокий, респектабельный брюнет лет сорока с голосом, который заставляет прислушиваться, опускает ладонь на плечо Грэя, останавливаясь рядом. Под руку мужчина держит темноволосую женщину: она явно моложе мужа, но элегантная и высокая.       Грейс с мягкой улыбкой наклоняется и с материнской нежностью треплет сына по волосам, а Даниэль дарит этому жесту искренне завидующий взгляд: ее-то ведь так больше никто не потреплет.       Слезы медленно катятся по щекам — теперь день рождения не спасет даже чудо.       Даниэль закрывает глаза, мечтая, чтобы все это исчезло, и когда открывает, то через пелену слез видит только старый потолок ее комнаты-коробки и, поднимаясь, мокрые пятна на подушке. Короткие волосы лезут в лицо, образуя белое «черт знает что» на голове, и Хейз затыкает уши, когда комнату наполняет сирена — сигнал к началу нового дня в лаборатории Создателей.