В погоне за счастьем

Понедельник — день тяжелый, ничего хорошего Чимин от него не ждёт, только чтобы он кончился поскорее, и из-за того, что то и дело проверяет, как издевательски медленно отсчитывают часы на экране телефона время, сразу видит появившееся уведомление о новом сообщении в мессенджере. От Чонгука, чья аватарка успела въесться на подкорку. Чимин пугается, что что-то случилось с Ханой на занятиях, иначе зачем Чонгуку ему писать? Он тут же хватает телефон, заходит в новый чат и видит там короткое видео: Хана так усердно что-то малюет на мольберте, что аж закусила губу и нахмурила брови. Чонгук заснял её тайком, чтобы не одному ему смеяться с этой милоты. И раньше, чем Чимин успевает хоть как-то отреагировать, собраться с мыслями и придумать, что ему отправить в ответ, от Чонгука приходит ещё одно короткое, убийственное сообщение: «вся в папу» И всё. Даже смайлика никакого не добавил, будто всерьёз заявляет, что именно так Чимина и видит. Он правда выглядит таким усердно-сосредоточенным и напряжённым, когда они видятся? Или это намёк на что-то? На его трудоголизм, который Чонгук ему приписал исходя из того, что Чимин частенько запаздывает? Если бы не заочная учёба, у Чимина бы не было с этим проблем. Но Чонгук об этом не знает. Он о нём вообще ничего не знает. А Чимину хочется? Чтобы он узнал? Самому Чонгука узнать лучше? Всё начинается с вечера понедельника и этого видео. В среду Чонгук снова снимает для него Хану, подписывает фото и видео с ней остроумными, забавными комментариями, которые могут понять только двое взрослых, и не задаёт никаких личных вопросов, даже не спрашивает, будет Чимин сегодня вовремя или задержится. Чимин снова начинает сомневаться в своих ощущениях и умозаключениях. Если Чонгук правда гей, который испытывает к нему интерес, как к мужчине, он бы вряд ли просто спамил ему умильными и смешными видео и картинками с Ханой и другими детьми, которые всегда готовы что-нибудь учудить, стоит Чонгуку на миг отвернуться и потерять бдительность. И в пятницу уже Чимину приходится Чонгуку писать что-то содержательней «спасибо», «прикольно!», смайликов и эмодзи, как реакции на все его сообщения, потому что Чонгук присылает селфи: он сидит весь в краске, разукрашенный так, что индейцы бы позавидовали, а позади него стоят с испачканными в краске пальцами и ладонями дети, и Хана, их предводитель, впереди всех. Судя по розовому цвету краски и величине отпечатка ладони, который красуется у Чонгука прямо на лбу, это Хана оставила на сим коллективном шедевре свою подпись. Другой на месте Чонгука, может, разозлился бы, но тот выглядит таким счастливым, улыбаясь ослепительно белыми на фоне цветных разводов краски зубами, что Чимин только несколько секунд спустя ловит себя на том, что сидит и тупо улыбается экрану своего телефона. Слава богу, никто из коллег этого не видел, и он быстро убирает телефон от греха подальше. Когда он приезжает за Ханой, Чонгук уже успел отмыться от краски, но волосы не досушил, оставив их распущенными. Хана ответственно помогает ему прибраться в классе вместе с двумя другими девочками, чьи родители тоже ещё не приехали. — Папа! — Хана первая замечает Чимина и летит его встречать. Чонгук оборачивается, видит Чимина в дверях и невольно улыбается ему. Но отвлекается на вопрос, куда поставить сушиться кисти, и возвращается к уборке. — Привет, сладкая моя, — сразу подхватывает Хану на руки Чимин. Крепко обнимает, кряхтит вместе с ней от этих объятий, а после нежно целует в пухлую щёчку, не спуская с рук. — Ты уже готова? Всё собрала, или тебе помочь? — Свой рюкзак не собрала, помогала Чонгуку прибираться в классе. Мы устроили небольшой бардак сегодня, — не вдаваясь в подробности, говорит Хана, засмущавшись. Но Чимин об этом и так осведомлён, даже фотографию с места преступления получил. — Знаю-знаю, проказница. Это ведь твоя идея была — измазать Чонгука в краске, — ласково журит Хану Чимин, ущипнув пальцами небольно за щёку. — Мне тебе помочь? — переспрашивает Чимин. — Не, я сама, я быстро, — говорит и убегает складывать все свои принадлежности в рюкзак. Закончив, Чонгук подходит к Чимину, который не уходит, как и Хана, которая уже собрала все свои вещи и стоит одетая, и первое, что Чонгук спрашивает: — Завтра всё в силе? — всматривается Чимину в глаза, пытаясь заранее узнать ответ. Конечно же, он рассчитывает на то, что тот будет положительным и Чимин за эту неделю не передумал. Чонгук отчаянно старался держать себя в рамках приличий и не донимать его, позволив себе отправлять ему сообщения только во время занятий Ханы, где так или иначе фигурировала она. Ему это кажется очень важным: позволить Чимину принять участие в жизни дочери, пускай даже как наблюдатель, когда он не может присутствовать лично, занятый работой и другими делами. Чонгуку не хочется, чтобы Чимин, как отец Ханы, упускал такие трогательные и забавные моменты. Ему даже жаль, что он раньше не начал работать видеооператором и фотографом, потому что Хана та ещё затейница, с ней не соскучишься. — Конечно, Хана меня задушит ночью подушкой, если мы к тебе завтра не придём, — с усмешкой говорит Чимин, шутит, но Хана усердно согласно кивает головой, подтверждая, что даже если папа и пошутил, то вот она твёрдо на это настроена. — Но если серьёзно, то да, мы же договорились. — Отлично! — искренне и широко улыбается Чонгук, до очаровательных лучиков-морщинок в уголках сияющих глаз. — Я провожу вас, вы не против? — Я только за! — сразу же отвечает Хана и за себя, и за папу и ждёт, когда Чонгук закроет класс, чтобы тут же вцепиться ему в руку и не отпускать уже никогда. — Хочу полетать! Покачаете меня? — просит так, что отказать невозможно, хоть и попахивает наивной наглостью. — Может, хочешь на мне прокатиться? — тут же предлагает альтернативу Чонгук. — Хочу! — Не подержишь? — Чонгук отдаёт Чимину свой рюкзак, чтобы не мешал. Поворачивает Хану к себе спиной, берёт её крепко за бока и легко, потому что девочка для него, привыкшего тягать железо в зале, вообще ничего не весит, поднимает её наверх и сажает к себе на плечи. Ждёт, когда та устроится удобнее, положит ему руки на голову, придерживаясь, и сам крепче обхватывает её за голени. — Ну что, с ветерком? — спрашивает он весело и бежит вниз по улице. Чимин только и слышит заливистый детский смех: всё, Хана навеки покорена Чонгуком — как же сложно ей будет, когда она вырастет, найти второго такого же, кто будет так её любить и буквально, и фигурально носить на руках. Чонгук правда особенный. Чимин, если так подумать, не встречал других мужчин, которые бы настолько хорошо ладили с детьми, понимая их, легко находя с ними общий язык, и столь же сильно их любили, даже чужих. Хана не единственный ребёнок, кто от Чонгука без ума: все дети бегом бегут к нему на занятия, потому что Чонгук им очень нравится. Он не может не нравиться. И перед этими чарами не смог устоять и Чимин. Хотя, наверное, правильнее сказать, он даже не пытался, буквально сразу же попав в эти сети очарования, как и все остальные. И основной причиной такой очарованности другим человеком, конечно же, является его семилетняя дочь, чьё счастье и благополучие у Чимина на первом месте. И раз этот человек делает его дочь счастливой, вызывает искреннюю, неподдельную улыбку, звонкий заливистый смех, чуточку счастливее становится и сам Чимин. Но дело тут не только в Хане, Чимину и самому комфортно, спокойно, интересно с Чонгуком общаться. Он не жалеет, что позволил этой дружбе между ними завязаться. Чимин почему-то уверен, что Чонгук прекрасный друг и товарищ. Чимин смотрит на то, как Чонгук катает Хану на плечах, невольно улыбается, видя издалека её счастливую мордашку, и за всем этим даже не замечает, как они уже оказываются у их дома. И на этот раз какое-то странное огорчение испытывает уже Чимин. Так неожиданно. Но Чимину теперь страх как интересно, как это так у Чонгука получается: очаровывать людей, не сделав при этом абсолютно ничего? Наверное, таким надо родиться. И Чимин бы ему позавидовал, если бы был таким человеком: завистливым, неуверенным в себе, зацикленным на чужом мнении. Но он другой и ничуть от этого не расстраивается, а, вероятно, даже гордится. Потому что ментальное здоровье крепче, когда тебя не парит, что о тебе думают посторонние. Если его не готовы принимать таким, какой он есть, Чимину с этими людьми не по пути. Но так удивительно и парадоксально, что Чимина внезапно заботит, что о нём думает Чонгук. И причину этого Чимин пока никак распознать не может. Может, это потому, что Чонгук становится к ним ближе, входя в близкий круг общения, где чужие интересы и мнение приобретают смысл и значимость? А может, и потому, что тот учитель Ханы. Или потому, что эта обворожительная семилетка так сильно влюблена в своего преподавателя живописи, что Чимину не хочется ему в этом уступать. Но никакого соперничества он по отношению к Чонгуку не испытывает. В общем, Чимину всё сложнее разобраться в себе, своих ощущениях. Это немного напрягает, но заморачиваться на этот счёт не хочется, потому что причины у всего этого может и не быть, или же она такая глупая и несущественная, что и не стоит того, чтобы на неё тратили время. Они снова тормозят у крыльца, прощаются чуть дольше, и Чимин и Чонгук задерживают друг на друге взгляды. Отвечают взаимными улыбками. Хана в этот раз сдержаннее, потому что знает, что завтра попадёт в гости к Чонгуку, отчего Чимин немного удивляется, будучи готовый снова удерживать Хану от попытки вцепиться в Чонгука. Чимин не замечает, как сам с предвкушением ждёт завтрашнего дня, думая о нём перед сном, представляя, какая у Чонгука квартира, как он живёт. Почему-то у Чимина ощущение, что у Чонгука дома что-то вроде художественной мастерской, с кучей красок, холстов, разрисованных полотен. И в этих мыслях Чимин теряется, проваливаясь в сон.

***

Чонгук начал готовиться к приходу Чимина и Ханы ещё с той субботы, когда вернулся от них домой. Зашёл в свою съёмную квартиру, в которую переехал только летом, сняв жильё ближе к своему новому месту работы, осмотрел пустые стены со стандартной отделкой, пустые полки, на которых нет никаких безделушек, книг или личных вещей, открыл полупустой шкаф в прихожей, где висят только несколько курток, и понял, что совершенно не готов приводить сюда гостей. Здесь так неуютно и не обжито, даже холостяцкой берлогой не назовёшь: в номере в отеле и то больше ощущается чьё-то присутствие. Из-за какого-то нервного состояния Чонгук всю ночь заснуть не мог и бродил по комнатам, не зная, куда себя деть, уже жалея о том, что решился Чимина сюда позвать. Что он о нём подумает, когда здесь окажется? Чонгук мог бы соврать, что переехал в начале месяца, что ещё обжиться толком не успел, но не хочет. Его на самом деле всё устраивало, он ничего менять не хотел, как-то привыкать к этому месту, начинать считать его своим домом, потому что это было не так и никогда не станет. Это лишь временное жилище, которое он покинет к концу года, а может, и раньше. Чонгук никогда ничего не планирует так далеко. Даже на неделю вперёд. А теперь приходится. Продумать всё: как прибраться и обставить хотя бы гостиную, чтобы она перестала смахивать на рекреацию в больнице; что приготовить на обед или, может, лучше сразу выбрать доставку из ресторана? Хану тоже хочется чем-то приятно удивить и порадовать, но Чонгуку и в голову ничего толком не приходит. И всю неделю он был занят тем, чтобы уговорить себя успокоиться и не менять своего решения, трусливо прикинувшись больным или жалко прикрывшись «изменившимися планами», которых у него нет. В субботу Чонгук вскакивает до зари, когда за окнами ещё темно. Тут же начинает суетиться, в сотый раз проверяя, что нигде ничего лишнего нет; что тюльпаны, которые он вчера купил, не завяли; что лазанья настоялась и готова к употреблению, когда он её разогреет. Это не свидание, вообще нет, но Чонгук к приезду Чимина с дочерью готовится так, будто ему идти к алтарю: моется, бреется, укладывает волосы, использует парфюм. Долго не может решить, что надеть, изучая скудное содержимое шкафа-купе в спальне, но в магазин за новыми шмотками идти уже поздно, так что придётся выбирать из того, что есть. Он никогда на свою одежду не жаловался, но теперь она ему категорически не нравится. Хочется всю сорвать с вешалок и выбросить нафиг. Чонгук прикрывает глаза, призывая себя к спокойствию, не понимая, почему он так переживает и бесится по мелочам, на которые раньше ему было глубоко плевать. Потому что ему хочется произвести на Чимина впечатление? Потому что ему важно, что Чимин о нём подумает? Потому что он боится облажаться и всё проебать? Он никогда никого не приглашал к себе домой. А побывав дома у Чимина, понимает, насколько его собственная квартира выглядит серо и убого, хотя он из коробок достал все свои фигурки, заняв ими пустые полки, и даже пристроил пару картин, которые забрал из родительского дома: они были в рамках под стеклом, поэтому он их смог расставить на комодах. У него даже тупо молотка и гвоздей нет, чтобы повесить их на стену. Огромный букет тюльпанов, украшающий круглый обеденный стол, привносит хоть какие-то краски и уют, и Чонгук надеется, что этого будет достаточно, чтобы показаться «нормальным», таким, как «все», чтобы Чимин не подумал, что с ним что-то не так. В конце концов, Чонгук надевает белую майку, заправив её в джинсы, а сверху накидывает расстёгнутую рубашку в клетку, которую ему подарила мама и с которой он только срезал бирку, ни разу до этого её не надев. У него и повода не было, если честно. Он никуда не ходит, кроме прогулок на природе и своей работы, а туда всегда приходит в стандартных футболках и штанах, немарких и которые легко стирать, потому что вечно обляпывается краской, как поросёнок, сам не замечая когда и как. Дети ему в этом с радостью помогают: учитель по изобразительному искусству вообще не должен быть чистым и опрятно одетым. В последний раз проверив, что всё идеально, Чонгук смотрит на время. Чимин и Хана должны приехать с минуты на минуту. Чонгук ждёт звонка в домофон, не отходя далеко от входной двери. Переминается в нетерпении с ноги на ногу, босой, потому что у него тёплые полы и потому что в принципе не любит носить дома обувь, даже тапочки. Дурная привычка ещё с детства, стоившая ему кучи ссадин, ран, заноз, а его родителям — нервов и денег на лечение. Но никто и ничто не могли остановить Чонгука от того, чтобы без предупреждения разуться и побежать босиком по траве, земле, песку, камням — неважно. Как Чонгук сам над собой шутит: можно вывезти человека из деревни, но деревню из человека вывести нельзя. Чонгук видит Чимина в камеру домофона раньше, чем тот набирает номер его квартиры, чтобы позвонить — и сразу же ему открывает. — Третий этаж, — говорит он, радуясь, как дурачок, и оставляет входную дверь приоткрытой. Отходит от неё, освобождая место в прихожей, и заламывает пальцы, щёлкая суставами, ожидая, когда Чимин и Хана поднимутся на его этаж. Не выдерживает и сам дверь распахивает, встречая их практически на лестничной клетке. — Чонгук! — Хана тут же бежит к нему обниматься, и Чонгук, как обычно это делает Чимин, ловит её на руки, слыша в ответ яркий и радостный детский смех: все принцессы любят, когда их носят на ручках, особенно принцы. — Привет, красавица. Как ты чудесно выглядишь! — тут же делает он комплимент её внешнему виду, сразу оценив, сколько часов утром Чимин потратил, чтобы так красиво заплести и украсить заколочками с цветами её красивые волосы. — Для меня старалась? Хана ожидаемо смущается, ещё не научившись отвечать на столь откровенный флирт, и Чонгук только смеётся. Подкидывает её удобнее, легко удерживая весь её вес только одной рукой, на которой она сидит, а второй жестом приглашает Чимина войти первым. Улыбается ему так же тепло и ласково, как и Хане, и, зайдя последним, закрывает входную дверь. — О! О! — Хана, конечно же, первым делом видит цветы. Вся квартира пахнет ими и как будто бы весной. — Тюльпаны! Так много! Ты тоже их любишь? — Это тебе, — говорит Чонгук, возвращая Хану на ноги, и сам присаживается, чтобы помочь ей разуться. Едва её избавляют от туфелек, как Хана уже летит нюхать и рассматривать роскошный букет: Чонгук ограбил не одну цветочную лавку, хорошо, что у него дома было ведро под лёд для вина, в вазу бы такая охапка цветов точно не влезла или опрокинула бы её по итогу. — Я повешу, — Чонгук забирает у Чимина его куртку и убирает в шкаф. — Пол тёплый, тебе нужны тапочки? — он позаботился и купил пару в магазине, попытавшись угадать с размером ноги Чимина — явно меньше, чем у него. И руки у Чимина тоже необычно маленькие. Такие милые, что Чонгуку крайне сложно на них не пялиться. Ему вообще сложно на Чимине не зависать, но он старается. — Нет, не нужно, спасибо. Не люблю тапочки, — с улыбкой вежливо отказывается Чимин. — Поставишь в холодильник? — протягивает Чонгуку картонную коробку с ручкой — внутри пирожные из любимой кофейни Чимина, куда они с Ханой заскочили по дороге, чтобы не приходить с пустыми руками в гости: Чимин не умеет иначе, так его приучили родители. — Это к чаю, — поясняет Чимин, когда видит немного растерянный взгляд Чонгука. И Чонгук положительно кивает, убегая на кухню, и гремит холодильником, оставляя там всю коробку целиком. А после он сразу идёт показывать Хане квартиру — дети любят такие экскурсии. Они вместе моют руки в ванной, а потом перемещаются в гостиную. Чимин следует за ними почти по пятам, ничуть не обижаясь, что всё внимание хозяина приковано к его дочери: Чимин большой мальчик, сам разберётся, главное не спутать ванную со спальней, а то будет очень неловко вот так сразу, почти с порога, вломиться в чужую спальню без разрешения. Чимин возвращается в гостиную как раз вовремя. — О! Вау! Вот это да! — восторгу Ханы нет предела, когда она наконец добирается до фигурок — они по итогу заняли практически все горизонтальные поверхности и полок, и комодов. Чимин думал, что фигурки — это вроде коллекционных игрушек. А оказалось, что это небольшие скульптуры, которые, очевидно, Чонгук сделал сам. И девяносто процентов этих статуэток — лошади. Во всех возможных позах, всех экстерьеров, размеров и возрастов: и взрослые, и жеребята. Хана по ним просто с ума сходит, не зная, за какие хвататься. Чонгук совершенно не переживает, что она может случайно что-то уронить и разбить. — Можешь взять себе любую, какая тебе нравится, — говорит он, и это добивает Хану окончательно. Она тут же ударяется в слёзы, начинает Чонгука взахлёб благодарить и уже виснет на его шее, стоит ему поднять её на руки. Рыдает так, будто он ей не игрушечную лошадку хочет подарить, а настоящую. И Чонгук бы подарил, но Чимин, вероятно, не оценит его широкого жеста и доброты. Чимин тоже с трудом смотрит на эти слёзы, зная любовь дочери к этим животным, но у него попросту не хватает времени сейчас свозить Хану на ипподром, чтобы та покаталась и вообще потрогала живую лошадь, а не только посмотрела издалека в зоопарке, где они с Чимином были всего раз. Чимин физически не успевает водить Хану везде, где ей хочется, особенно сейчас, когда у него учёба в самом разгаре. И он бы мог уже забить на неё и не возвращаться к ней, имея, в принципе, хорошую работу, которая позволяет содержать себя и ребёнка, но его текущая работа точно не предел его мечтаний, и вообще-то он с юношества мечтал о своём ресторане. А потому надеется, что его образование ему в этом поможет и он осуществит свою мечту не к старости. — Малыш, я обещаю, что постараюсь найти время, чтобы свозить тебя на ипподром, или поищу какую-нибудь конюшню, где можно договориться и покататься. Потерпи немного, ладно? У меня сейчас самый завал, мы же обсуждали, — говорит Чимин, обращаясь к дочери, подойдя к ней с Чонгуком ближе, чтобы погладить её по волосам. Хана в ответ только положительно угукает, успокаиваясь. Стирает слёзы и возвращается к рассматриванию всего, что её интересует. — Это тоже ты рисовал? — Хана замечает картины. На них всех сельские пейзажи и, конечно же, лошади, пасущиеся парами или целый табун вдалеке. — Да. Когда-то давно, — охотно отвечает Чонгук и сам над собой иронизирует: — Надеюсь, с тех пор моя техника стала лучше. — Это ты сам придумал? Из головы? — продолжает сыпать вопросами Хана, не спеша слезать с рук Чонгука, пользуясь тем, что её так удобно носят, показывая ей всё, что её интересует. — Нет, я рисовал с натуры. Это места рядом с моим домом, где я вырос. — И там везде лошади?! — Мои родители их разводят. — О! О-о-о! — Хана тут же горящими глазами смотрит на Чонгука и, ясное дело, просит: — Я хочу туда, посмотреть на лошадок! А я могу на них покататься? Ты ведь пригласишь меня? Я очень хочу! Я всю жизнь об этом мечтала! Чонгук смеётся и оборачивается на Чимина. — Если твой папа согласится, я с радостью тебя покатаю на любой лошадке, которая тебе понравится. — Папа! — Хана тут же спрыгивает с рук Чонгука и бежит к Чимину, чтобы вцепиться в него мёртвой хваткой и вытрясти из него не только согласие, но и душу: когда его дочка так смотрит на него снизу вверх, у него попросту нет никаких сил ей отказать, каким бы ни был её каприз или желание. — Уже и искать ничего не надо, пожалуйста! Поедем?! Чимин не ожидал, что эта проблема решится так быстро сама собой. Он теряется на мгновение, но Чонгук уже дал своё согласие, поэтому Чимину даже напрягаться не надо, только выкроить то самое драгоценное время, чтобы поехать к родителям Чонгука. И хорошо бы оно совпало со свободным временем и возможностью у самого Чонгука. Но всё же Чимин не уверен, что это уместно: это, считай, дом детства Чонгука, где он вырос, где живут его родители, а тот возьмёт и привезёт с собой чужих, абсолютно незнакомых его семье людей. — Боже… — тихо выдыхает Чимин, понимая, что у него попросту нет выбора. И нет, здесь нет ничего категоричного, чтобы Чимин твёрдо стоял на своём, отказывая, не идя на поводу у дочери. — Умеешь же ты всё-таки, — только и улыбается Чимин. — Хорошо, если Чонгук согласен тебя покатать и научить, то я, конечно же, не против. Но подождать всё равно придётся, мне нужно время закончить с важными предметами по учёбе и выбрать подходящий выходной для нас. Договорились? — ласково гладит ладонью по детской щеке, стирая большим пальцем остатки мелких бисерин слёз на длиннющих кукольных ресницах. — Да! Конечно подожду! Чонгук, папа разрешил, — Хана скачет от радости и едва не вопит это во всё горло, пулей возвращаясь к нему. Могла бы, уже с разгону запрыгнула бы сама ему на руки, но дистанция не позволяет, а с места она не допрыгнет. — Вот и отлично. Как только соберётесь, сразу поедем, — широко улыбается Чонгук, видя, как у Ханы глаза огнём горят. Ему хочется всегда её такой видеть. И если для этого придётся вернуться в родительский дом… Что ж, рано или поздно это бы всё равно случилось. — Уже выбрала, какую лошадку хочешь? — А можно две? — тихонько, стыдясь собственной наглости, спрашивает Хана и робко указывает пальчиком на одну из полок: — Мне нравится та мама с жеребёнком. — Конечно можно две, — Чонгуку совершенно не жалко расставаться с этими статуэтками. Он забрал их с собой лишь потому, что знал, что их иначе выкинут, а в каждую из этих скульптур были вложены вдохновение, эмоции, время, труд. Он более чем уверен, что Хана об этих фигурках позаботится куда лучше, чем он: когда Хана и Чимин уйдут, он вернёт их в коробки, чтобы лишний раз на глаза не попадались и не напоминали ему о том, о чём он хочет уже давно забыть. — Вы голодны? Я приготовил обед. Но если не понравится, тут рядом есть хорошие ресторанчики, из них быстро приходит доставка, — говорит Чонгук и, взяв Хану за руку, жестом головы предлагает Чимину из гостиной переместиться на кухню. Хана снова, как бабочка, залипает с букетом цветов — Чонгук двигает ведёрко ближе к ней, чтобы она могла дотянуться и понюхать яркие бутоны, которые ей так нравятся. Чонгук быстро накрывает на стол: у него уже в принципе всё готово, надо только порезать и разложить по тарелкам. — Я ещё сварил тебе компот, как ты любишь, — спохватывается Чонгук. Он убрал кастрюлю в холодильник, чтобы она остыла, и совсем забыл про неё. — Клубничный?! — тут же оживляется Хана. Она обожает этот компот, который можно взять в школьной столовой. — Да, — улыбается Чонгук, ужасно довольный тем, что такой ерундой, как водичка с ягодами, ему удалось Хану порадовать. Он выбирает для неё самую красивую кружку и наполняет почти до краёв. Хана тут же над ней наклоняется, не отваживаясь её взять в руки, потому что может пролить, поэтому отпивает так, с краю, и тут же блаженно жмурится, причмокивая. — Как вкусно! Вкуснее, чем в школе. — Я старался. Пей на здоровье, — Чонгук смотрит на Чимина, который с улыбкой наблюдает за дочерью, присосавшейся к кружке — как бы не лопнула, переоценив вместимость своего желудка. — Тебе что налить, Чимин? — он зовёт его по имени, привлекая внимание, но сам отчего-то смущается. Всё никак не привыкнет к тому, как звучит имя Чимина из его уст. — Хочу тоже этот вкусный компот, — отвечает Чимин, улыбаясь почти до глаз щёлочек, всё поглядывая периодически на Хану. Она так вкусно пьёт и ест, что самому удержаться невозможно. Но любовь к клубнике у неё точно от Чимина. В сезон он может налопаться её столько, что его практически обсыпает аллергией, еле сдерживается, чтобы не доходить до критической отметки, потому что сыпь эта потом сходит очень долго, а работа у него как-никак с клиентами и появляться перед ними вот таким расцветшим как-то не очень. Да и пример дочери надо показывать, потому что одного раза им обоим хватило, что их отчитывала мама Чимина. И ладно Хана, она и правда ребёнок и не знает меры, пока не остановишь. А Чимин? Но Чимина клубникой можно околдовать, заворожить, приворожить и всё что хочешь сделать: он становится безвольным, бесхребетным, на всё готовым существом. Шутка, конечно, но ради клубники он готов пойти в магазин посреди ночи, если очень припечёт, и ему будет совсем не влом. — Хорошо, — ласково улыбается Чонгук, светясь, как лампочка, от осознания того, что ему и Чимину невольно удалось угодить. Он тоже наливает ему полную кружку и садится за стол. Помогает Хане нарезать лазанью маленькими кусочками, чтобы ей было удобнее есть, и улыбается тому, с каким удовольствием она это делает. Чувствует себя таким счастливым, окрылённым. Болтает без умолку, подхватывая любую тему, громко смеётся, заражая всех своим смехом, и от очередной его остроумной шутки Чимина уже почти пополам складывает. Он едва не падает со стула, и Чонгук молниеносно ловит его за спинку. Заглядывает Чимину в глаза, словно хочет ему что-то сказать, но Хана, закончив с обедом, спрашивает, может ли она снова пойти поглазеть на статуэтки и забрать те две, которые Чонгук ей подарил. Тот, конечно же, ей разрешает. — Погода сегодня хорошая, — говорит он, встав, чтобы собрать со стола посуду. — Может, прогуляемся до парка? Там есть аттракционы. Хана их любит? — Обожает, — негромко говорит Чимин, чтобы Хана не услышала раньше времени и не вытрясла из них двоих душу. — Я не против прогулки, — улыбается Чимин. — Я и сам аттракционы люблю, — честно признаётся, чуть засмущавшись. — Сто лет там не был. Последний раз, когда Хане было пять, на её день рождения мы туда ходили. Но так как она была совсем мелкая, то мы катались только там, куда её пускали по росту. Поэтому особого восторга от крутящихся чашечек я не получил, только тошноту на грани рвоты, — смеётся Чимин. — Для неё этот день будет сродни её дню рождения, — уже куда серьёзнее говорит Чимин, но совершенно спокойно и мягко. — Столько всего за день, столько впечатлений, да ещё и такой подарок от тебя. Спасибо за фигурки… и не только, — заканчивает Чимин, поблагодарив и тепло взглянув на Чонгука. Чимин понимает, что его по-дурацки забавляет то, как Чонгук смущается, краснеет периодами, отводит глаза. Но причина этой застенчивости Чимину непонятна. Либо Чонгук просто сам по себе такой, всегда, либо есть что-то ещё, что Чимин пока разгадать не может. Но всё те же мысли, посетившие его ещё тогда, когда Чонгук был у них в гостях, не дают покоя, подогревая интерес в этом разобраться, хоть это и опасно. — И даже страшные аттракционы любишь? — хитро спрашивает Чонгук, лукаво взглянув на Чимина из-за спавшей на глаза чёлки. Ему бы постричься, а то волосы что-то слишком сильно отрасли, но он никак не может заставить себя дойти до парикмахерской. Чимину стоит подумать дважды, прежде чем давать ответ, потому что он с Чонгуком знаком не так близко, иначе бы знал, что тот не только экстремал по жизни, но и адреналиновый наркоман. И чем опаснее и страшнее, чтобы вот прям до мурашек по всему телу и кишок в животе, завязывающихся в морские узлы, тем веселее. — Тогда предлагаю пойти туда, вечером там очень красивая иллюминация, можно будет погулять, сколько у вас есть времени и пока Хана не устанет. Я сегодня, наверное, вообще спать не планирую. Пока он болтает, успевает загрузить посуду в посудомойку и протереть стол. Смотрит на цветы, думая, что с ними делать. Если гулять пойдут, с собой их не возьмёшь: неудобно и бессмысленно жестоко. Но вряд ли после парка у Чимина и Ханы будет желание сюда вернуться. Значит, отдаст цветы в понедельник. Достояли бы они эти два дня. — И даже самые страшные. Притом, что мне жуть как страшно, но я всё равно, как дурак, лезу туда, — смеётся Чимин. — Только комнату страха не люблю. Тут я слабонервный. Не люблю, когда какая-то срань резко вылезает откуда-то. Я даже ужастики смотрю сквозь пальцы. Чимин гладит лепестки цветов, стоящих в вазе, и невольно вспоминает, как Хосок называет Хану самым красивым цветочком в этом мире. И Чимин не может с этим не согласиться, и не потому, что это его дочь и для него она всегда будет самой красивой. Она в самом деле объективно очень красивая девчушка, Чимин боится, что чем дальше, тем будет ещё страшнее в плане того, что она подрастающая сердцеедка и ему придётся ой как несладко, когда она будет в старших классах, а потом и в университете. Красотой она пошла в свою мать: Суджин, несмотря на то, каким человеком она оказалась, была очень красивой девушкой, женственной, нежной, но совсем не робкой, в которую волей-неволей, но влюбляешься, очаровываясь её внешностью и харизмой. И, к сожалению, Чимин тоже пал жертвой этих чар. Но в итоге это его многому научило, а ещё подарило Хану. Он бы никогда не сказал, что о чём-то жалеет и хотел бы всё исправить и прожить тот период иначе. Чонгук лишь хмыкает на неожиданное признание Чимина. Ему нравится, насколько открыто тот говорит о своих «слабостях», какими их могли бы счесть другие. Чонгук очень не любит людей, которые живут предубеждениями и мыслят узко, отсекая всё то, что не вписывается в их «правильную» картину мира — он никогда не мог и не сможет найти с ними общий язык. С Чимином Чонгук бы мог, наверное, поболтать о чём угодно, но до сих пор ему не хватает на это смелости. Он тушуется и едва не заикается, как неуверенный в себе подросток, когда они остаются вот так наедине, без Ханы, и даже случайный зрительный контакт заставляет испытывать волнение и неловкость. Наверное, Чонгук мог бы себе признаться в том, что испытывает к Чимину симпатию, но на это тоже нужна смелость. А её у человека, который с детства рисковал своей жизнью, почему-то не стало. — Что ж, рад узнать, что я не один такой дурак, — шутливо поддерживает он Чимина, а про себя думает: «ага, влюблённый дурак». И сам же смущается от своих мыслей, поспешно отводя от Чимина взгляд. Чонгуку страшно, что тот его заподозрит или вдруг догадается о природе его чувств, и на этом их общение закончится. Чонгуку очевидно, что Чимин никогда не ответит ему взаимностью, даже если Чонгук решится признаться, чем только всё испортит. Он очень боится промахнуться и сделать что-то не так, выдав себя. А потому не придумывает ничего лучше, как снова от Чимина дистанцироваться, для надёжности держа Хану между ними, чтобы наверняка. Та, что было ожидаемо, с восторгом принимает их предложение пойти прогуляться в парк, и всю дорогу расспрашивает Чонгука, какие там есть аттракционы. И когда слышит, что есть её любимая карусель с лошадками, сразу же требует, чтобы Чонгук прокатился вместе с ней. И Чонгук, конечно же, соглашается. — Тогда я чур на белой лошади, а ты на чёрной! — тут же ставит свои условия Хана, которая уже залезла к Чонгуку на плечи, чтобы не устать, пока они идут, с полными силами погрузиться во все занятия парка развлечений. — Они там все белые, — улыбается Чонгук. — Да? — Хана расстраивается, но всего на миг, потому что её осеняет следующая мысль: — Ну и отлично! Все принцы ездят на белых конях! Чонгук лишь посмеивается от очаровательной детской логики, но Чимин успевает заметить, что его улыбка после кажется какой-то вымученно-грустной. Но Чонгук очень быстро возвращает себе контроль над выражением своего лица, отогнав все мрачные и печальные мысли, и они с Ханой продолжают беззаботно болтать, пока она сидит у него на плечах и даже успевает заплести Чонгуку сзади косичку — немного неровную, и у Чимина возникает спонтанное желание её переплести. Но, естественно, Чимин не рвётся этого делать. Это как минимум будет выглядеть странно, даже если он попытается как-то оправдаться тем, что это уже родительский рефлекс. Чимин с умилением наблюдает, как Хана и Чонгук усаживаются на две лошади, стоящие рядом друг с другом. Сам же Чимин кататься отказался, объясняя это тем, что хочет снять видео, а с карусели будет неудобно. Он включает камеру и нажимает запись, когда карусель приходит в движение. Она не слишком быстрая, а потому он успевает помахать Хане и Чонгуку, когда те, проехав полный круг, оказываются снова в кадре. Хана вся светится, и Чимин только не может понять от чего больше: от того, что она на своей любимой карусели, или от того, что она на ней вместе с Чонгуком? И почему-то он уверен, что от обоих вариантов. И его даже не колет ревность, что рядом с ней не он, её отец, и что улыбается так широко и искренне она не ему. Он уверен в безграничной любви своей дочери к себе. Но если присутствие ещё одного человека в их жизни делает его дочь ещё счастливее, Чимин ничего не имеет против. — Лови поцелуйчик, — кричит Чимин Хане и опускает камеру чуть ниже, но не теряя фокус и нужный ему кадр, вытянув губы трубочкой и целуя воздух. Хана хохочет и делает вид, что словила этот поцелуй рукой, и прикладывает ладошку к щеке, улыбаясь так, что глаз не видно: в этом она вся в Чимина. Отправляет Чимину ответный, но уже воздушный поцелуй, который тот также ловит рукой. И Хана с Чонгуком снова пропадают из кадра, а Чимин выключает камеру, оставаясь просто дожидаться их рядом. Им осталось ещё два круга. И у Чонгука есть возможность выдохнуть и снова начать дышать, когда он исчезает из поля зрения Чимина, как и Чимин из его. У Чонгука горит лицо и по ощущениям уже обуглились уши. Похоже, он достаточно наивен и самонадеян, раз в один короткий миг его осенила глупая мысль, что Чимин окликнул его, а не Хану, и захотел послать поцелуй ему. Боже. Чонгук думал, что более неловко уже не сможет себя почувствовать, но он смог. Победитель по жизни — что ещё сказать. К счастью, ему удаётся совладать со своим зашкаливающим пульсом и выражением лица, вернув ему беспристрастность, когда карусель останавливается. Он первым встаёт, чтобы помочь слезть с лошадки Хане, и сразу же подхватывает её на руки, вместе с ней спускаясь к Чимину, который ждёт их за ограждением. — Чонгук сказал, что умеет стрелять! — эту часть разговора Чимин пропустил, он лишь видел, как Хана и Чонгук возбуждённо о чём-то болтали, пока карусель неспешно несла их по кругу. — И пообещал выиграть для меня главный приз! — Я пообещал, что постараюсь, — смеётся Чонгук, который давно не держал в руках ружьё, пускай даже бутафорское, стреляющее пластмассовыми пульками. Он перестал ходить с отцом на охоту примерно в том возрасте, когда понял, что убийство из спортивного интереса невинных животных — совсем не то, чем он хочет и может гордиться. Отцу уже тогда стоило заподозрить, что у его старшего сына есть проблемы с головой — Чонгук с детства был чудным. Помнится, родители даже переживали, не аутизм ли у него. Чонгук запомнил этот диагноз, потому что это слово показалось ему тогда смешным. — Но ты ведь постараешься и выиграешь?! — Хана заглядывает ему в лицо с такой настойчивостью, что Чонгук сдаётся: — Ради тебя я готов на всё, принцесса. И он спускает её с рук на землю. Ищет взглядом тир, смутно припоминая, где тот находится. Он давно тут не был. Последний раз, кажется, на каком-то очередном неудавшемся свидании с девушкой, имя которой даже не помнит по прошествии лет. Помнит только, что она была в вызывающе короткой юбке, которая постоянно задиралась, и она вынуждена была то и дело неловко её поправлять. Так что в итоге Чонгук снял с себя рубашку, оставшись в одной майке, и предложил ей повязать её на талию. Хотел как лучше, а в итоге на него обиделись, посчитав его заботу прямым оскорблением. Чонгуку всегда было так непросто находить общий язык с другими людьми, особенно с девушками… Наверное, аутизм у него таки присутствует в какой-то мере. Но до этого момента Чонгука это и не парило. А теперь парит очень сильно, потому что ему не хочется с Чимином облажаться. Не хочется в очередной раз выставить себя перед ним полным идиотом… Тот и так наверняка о Чонгуке не лучшего мнения. И Чонгук для него большой, но проблемный ребёнок, который подружился с его ребёнком. И как это исправить? Как отношение Чимина изменить? Но, на самом деле, Чимин Чонгука совершенно не воспринимает, как ребёнка. Наверное, потому, что считает, что это хорошо, когда в каждом взрослом по-прежнему живёт этот самый ребёнок. Чимин ведь сам не отличается тем, что весь такой суровый и серьёзный взрослый, отец семилетней дочери, который растит её в строгости и порядке. Нет. Они часто дурачатся, Чимин подстраивается под Хану и её возраст, с удовольствием подхватывая эту волну задора и веселья. Они нередко разводят дома такой бардак, что Чимин потом прибирает его несколько дней. Но всё это лучше, чем загнать себя в рамки и ограничивать во многом, потому что так надо, так… правильно? Но чёрта с два это правильно. И с любым, кто так скажет, Чимин готов и будет спорить. Хотя… зачем утруждаться. Таких людей редко в чём-либо переубедишь, потому что, по большому счёту, их заботит только то, что о них скажут и подумают другие, осудят или нет. Чимину же на это всегда было начхать. А потому он только с улыбкой и каким-то странным предвкушением наблюдает за Чонгуком, который уже, кажется, нашёл тир и направляется с Ханой за руку прямо туда. Сперва Чимин понаблюдает за тем, как Чонгук будет доблестно отвоёвывать главный приз для Ханы, а после и сам постреляет. Не ради приза, а просто ради удовольствия. Он это делал больше семи лет назад. И от этого только ещё больше щекочет внутри какой-то детский восторг. Чимин сейчас ничем не отличается от Ханы, хоть и на его лице всё проявляется не так открыто, как на лице Ханы: та вообще себя не контролирует и даже не пытается. А зачем? Нет ничего лучше искренних, неподдельных эмоций. — Не поможешь мне? Чтобы наверняка, — Чонгук оплачивает сразу две попытки и приглашающе указывает Чимину на соседнюю стойку. Подбадривает его озорной улыбкой и, наклонившись к нему поближе, словно они заговорщики, шепчет: — К тому же, это буквально твой шанс отстреляться и стать единственным рыцарем принцессы. Не упусти его. Чонгук не знает, умеет ли Чимин стрелять и как хорошо он это делает, но подыгрывать и поддаваться ему не станет. К тому же, он серьёзно намерен сделать так, чтобы Хана получила главный приз — этого огромного, необъятного белого медведя, от одного вида которого на витрине с призами у неё загорелись глаза. И неважно, кто эту игрушку для неё выиграет, Чонгук или Чимин. Чонгуку хочется, чтобы и у Ханы, и у Чимина остались не только самые яркие и положительные эмоции от их совместного отдыха, но и памятные вещи, которые будут напоминать им об этом приятном времяпрепровождении втроём. Чонгук подумывает использовать ещё один или парочку заходов, чтобы испытать свой глазомер и попытать удачу, выиграв один из приглянувшихся ему призов и для Чимина… Это ведь не будет странно, что он сделает ему такой подарок? Не будет воспринято с каким-то неправильным подтекстом, словно Чонгук пытается оказать Чимину знаки внимания, подкатить к нему? Чонгук помнит, как Чимин как-то раз ему обмолвился, что ему безумно нравятся кролики. Они очень милые, пушистые, с такими очаровательно розовыми носиками. Как тут устоять? Может, и с игрушечным прокатит? И хоть они оба взрослые, они ведь могут порадоваться меховой игрушке? Особенно такой качественно сделанной и красивой. Чонгуку этот белый кролик понравился с первого взгляда. Но понравился ли он Чимину? Чимин же смотрит на Чонгука как-то иначе, почти с прищуром. Не сказать, что его легко взять на слабо или спровоцировать, но тут он охотно ведётся, принимая этот вызов от Чонгука. — Чур не поддаваться. Не люблю подачки, — со всей серьёзностью заявляет Чимин, растирая между собой ладони, и берётся сразу же за ружьё. Он не уверен, что у него вообще хоть что-то получится: Чимин не делал это слишком давно, хотя и тогда, когда Ханы ещё не было, он не сказать, что прям уж так фанател от стрельбы и был заядлым посетителем тиров. Но возникшего азарта это не отменяет. В любом случае, это весело, и Чимин готов к тому, что может проиграть, трезво оценивая свои умения. Ему даже стыдно не будет. Но тем не менее он намерен и настроен серьёзно приложить усилия и честно посоревноваться Чонгуком. Хоть и изначально не планировал устраивать из этого какое-то состязание, не видя в Чонгуке соперника. Но тот первый это предложил, а Чимин не привык сливаться. Конечно, с первого пробного раза, ещё не подстроившись, мажут они оба, но у них ещё три основных попытки, и для Чонгука это уже критично, потому что ему нужно выиграть, если Чимину этого сделать не удастся. Но Чонгук не напрягается, посмеивается даже весело, когда слышит, что Чимин что-то бубнит себе под нос, ругаясь, видимо, на раздолбанное, видавшее виды ружьё, которое не хочет перезаряжаться. И раньше, чем ему приходит на помощь инструктор по стрельбе, это делает Чонгук: подходит к Чимину сзади, практически прислоняется к его спине, чтобы дотянуться и ему помочь. Их руки неизбежно соприкасаются, но Чонгук действует методично и сосредоточенно, не отвлекаясь на ощущение близости Чимина и его приятный запах. — Вот так, — говорит он, невольно опаляя горячим дыханием его ухо и щёку, и передёргивает затвор. — Готово. А Чимин вот от неожиданности аж замер. Снова. Этого он не ожидал и совершенно точно не ожидал того, что у него по спине поползут мурашки от горячего дыхания где-то сбоку. И любого другого это бы возмутило, если не оскорбило — вот так бесцеремонно вторгаться в личное, почти интимное пространство другого человека, да ещё и мужчины. Но ведь это уже не впервые. Вот только в тот раз Чонгук целенаправленно обнял Чимина, сейчас же он просто вызвался помочь, возможно, даже не задумываясь о том, как это выглядит со стороны или как может быть воспринято самим Чимином. Но Чимина это лишь смущает. В том плане, в котором… не должно? Но тем не менее Чимин чувствует, как щёки вспыхивают. И не спрятаться ведь. Но при всём этом Чимин Чонгука не отталкивает, не оттесняет от себя и не просит так больше никогда не делать, твёрдо заявляя о своих границах. Чимину проще сделать вид, что ничего такого не произошло, ничего сверхъестественного не случилось, и это для него абсолютно ничего не значит. Хотя сердце так не считает, внезапно заходясь, сбиваясь с привычного и ровного ритма. Чимин волнуется? Отчего? Что Чонгук увидит смущение на его лице и сделает неправильные выводы? А какие они? Чимину бы и самому понять, какие они правильные, а какие нет. — Спасибо, — не глядя на Чонгука, благодарит Чимин, крепче схватившись за ружьё и сразу же прицеливаясь, чтобы как-то отвлечься от того, что Чонгук так близко, а отходит от него так медленно, словно неохотно. Или это Чимин уже себя снова накрутил? Да что с ним, в самом деле? Словно и правда подросток в пубертате. Конечно же, стрелять раньше Чонгука он не собирается, дождётся, когда тот встанет к своему оружию и они начнут по команде одновременно, чтобы всё честно, как полагается. Но Чимин просто избегает в данный момент смотреть на Чонгука, потому что он ни черта не понимает, что с ним и между ними происходит, и это неизбежно отражается на его лице. Чимину тревожно, уже неловко и не так хорошо и спокойно рядом с Чонгуком, как было до этого. Но всё это лишь оттого, что Чимин никак не разберётся в себе, чтобы иметь чёткое представление, что с этим и как делать. Чонгук замечает эти перемены, некоторую отстранённость Чимина и даже возникшее между ними напряжение, но не лезет к нему с вопросами «всё в порядке?», «что-то случилось?», «я что-то не так сделал?». Они не в тех отношениях, когда Чонгук может Чимина расспросить, выслушать и проявить участие. И вроде бы на первый взгляд всё хорошо: Чонгук, быстро пристрелявшись, ни разу не мажет за все три раунда, и Хана получает в свои восторженные объятия своего огромного медведя, который больше неё в два раза, хоть и почти ничего не весит. Но она вцепляется в него мёртвой хваткой, едва ли обхватывая наполовину своими маленькими ручками, и отказывается отдавать игрушку папе, который предлагает ей помочь и самому подержать гигантского зверя. — Он мой! — Хана так яростно охраняет своего медведя, будто кто-то пытается у неё его отнять, и Чонгук только посмеивается себе под нос, оплатив второй заход, потому что он ещё не закончил. И пока Чимин очарован своей счастливой дочуркой, едва не пищащей от восторга под завистливые взгляды других детей, кому медведь, единственный, потому что был главным призом, не достался, Чонгук успевает быстро отстреляться во второй раз. Он намеренно мажет в двух раундах, потому что ему нужно третье место — и ещё один белый, но уже не такой большой зверь оказывается в его руках. Чонгук радостно улыбается, как ребёнок, получивший долгожданный подарок — ему так нравится, как ощущается в руках шёлковистая, пушистая белоснежная кроличья шкурка. Обнимать эту игрушку, прижимая к себе и зарываясь в неё лицом, точно очень приятно. Но Чонгук не проверяет, потому что этот кролик не для него. Хана даже не успевает спросить, для кого Чонгук выиграл этого кролика, потому что Чонгук уже протягивает его Чимину и так просто говорит: — Это тебе. — А? — удивлённо смотрит Чимин то на Чонгука, то на игрушечного кролика в его руках. — Мне? — как дурачок, переспрашивает. И даже не знает, как реагировать от растерянности. Но вместо негодования или какого-то недовольства, что это как-то неправильно, Чимин чувствует лишь смущение, снова, которое скрыть невозможно: его кончики ушей заливаются краской, хоть и лицо он силится держать под контролем. Но от подарка не отказывается. И не столько из вежливости, что Чонгук старался и тратил деньги, чтобы выиграть зачем-то игрушку и для Чимина, а потому, что ему нравится этот белоснежный плюшевый кролик с огромными висячими ушами, которыми можно укутаться, как шарфом. Они в длину едва не во весь рост этой игрушки. — Спасибо, — неловко благодарит Чимин и забирает кролика. Неосознанно гладит его уши, пропуская между пальцами мягкую и пушистую ткань, из которой они сшиты. Улыбается невольно. Ему внезапно приятен этот жест, хоть Чимин и не ребёнок, который приходит в восторг от плюшевых игрушек. Но здесь скорее дело не в самой игрушке, а в поступке, в желании Чонгука сделать и ему приятно, что-то подарив. Странное ощущение внутри от всего этого. — Он очень милый, — говорит Чимин, поднимая взгляд обратно на Чонгука и улыбаясь так искренне, что глаза превращаются в щёлочки. Но сдержать себя у Чимина не вышло. Его тревога как-то прошла сама собой, или он просто не стал на ней зацикливаться, не желая прямо сейчас грузиться такими мыслями: у него будет время об этом подумать и покопаться в себе. И Чимин делает то, о чём подумал Чонгук, едва взяв в руки этого плюшевого кролика: утыкается в него носом, а потом трётся о его шёлковую и мягкую искусственную шёрстку щекой. Такой приятный, что у Чимина закрадывается мысль, что если Хана хоть раз его возьмёт в руки, точно нагло отожмёт у него эту игрушку. И в другой ситуации Чимин бы даже противиться не стал, спокойно отдав ребёнку игрушку, но почему-то за этого кролика он бы поборолся с ребёнком. — Теперь мне неловко, что с подарками только мы с Ханой, — Чимин скашивает взгляд на дочь, которую и за огромным, плюшевым медведем-то не видно. — Надо это исправить, — возвращает взгляд на Чонгука. Сейчас на него смотреть ещё более неловко, но в хорошем смысле. Чимин никак не может отделаться от смущения, возникающего, когда он смотрит на Чонгука, а тот на него в ответ. — Что здесь есть ещё, где можно что-то выиграть? — спрашивает Чимин, действительно намеренный отыграться и получить что-то из призов, чтобы подарить Чонгуку; чтобы всё было честно и справедливо и чтобы у каждого из них осталось что-то, напоминающее об этом дне. Пока Чонгук перебирал в голове глупые варианты флирта «очень милый, как я, или я всё-таки милее?», «ты мой приз — позволишь мне выиграть, чтобы стать моим?», он не сразу переключается на то, о чём Чимин его спрашивает, и немного растерянно озирается по сторонам, словно сам в этом парке впервые и понятия не имеет, какие развлечения тут есть. — Кхм, — он всерьёз задумывается, на каком аттракционе у Чимина получится отыграться, и когда его осеняет, он весь вспыхивает, как лампочка — Чимин привык столь яркое проявление эмоций видеть только у детей и своей дочери, но никак у взрослого парня, которые в большинстве своём сдержанные в подобных проявлениях. Но Чонгуку к лицу его по-детски наивная простота и непосредственность — его открытость очень к себе располагает, потому что сразу понятно, что у него на уме, стоит только взглянуть на его озорное лицо. И лишь только некоторые пристальные взгляды, которые Чонгук пытается от Чимина скрыть, что не всегда у него получается, Чимина напрягают, потому что он не понимает причины, по которой Чонгук так на него смотрит. — О, я знаю, что хочу! Пойдём, — и, не задумываясь, он берёт Чимина за руку, а другой — хватает за лапу медведя, чтобы Хана вместе с ним не отстала и нигде не потерялась. За малышкой Чонгук следит всё время, не выпуская её из виду, и когда та всё-таки устаёт нести свою ценную ношу, забирает медведя себе, зажав его под рукой. И руку Чимина приходится отпустить, что вызывает острое разочарование, но Чонгук почти сразу переключается на другое: они наконец дошли до нужного аттракциона, и Чимин отказывается верить в то, что Чонгук притащил его именно сюда — на батуты. — Смотри, — свободной рукой он ему показывает на табло, где указана нужная информация, — если сможешь прыгнуть выше той отметки, сможешь выбрать любой приз на витрине. Там прикольные брелоки. — Я тоже хочу брелок! — тут же включается Хана и спешит прилипнуть к стеклу, чтобы рассмотреть там всякие побрякушки. Не все из них детские, потому что комплексов батутов тут два: один поменьше и ярче, детский, с сетками и со страховкой, а другой взрослый. Там как раз заканчивает отрываться компания подростков, так что следующая очередь, если Чимин решится, их. — О Боже… — только и вздыхает Чимин, глядя на это всё. Он даже забыл о том, что в очередной раз пребывал в растерянности от того, что Чонгук его так легко и просто взял за руку и повёл за собой. И это всё у него получается так легко и просто, а Чимин не устаёт теряться в догадках на этот счёт. Хотя, может, всё куда проще и поверхностнее: Чонгук просто такой, и для него нет никаких проблем с тактильностью даже с малознакомыми людьми, а Чимин накручивает себя и ищет этому обязательно какую-то причину? Потому что… сам не такой? И для таких откровенных действий ему нужны причины и поводы? Но ведь все люди разные, он это знает и понимает слишком хорошо, но будто в один миг забыл обо всём. Или… на самом деле, Чимину просто подсознательно хочется, чтобы у этого всего, у действий Чонгука, были причины? И какие же? Господи, у Чимина скоро голова закипит, хотя он и отвлёкся на батуты. Но давать заднюю он не будет — это не про него. И ему правда хочется тоже для Чонгука что-то выиграть. Раз тот хочет брелок, будет ему брелок. Хоть бы шею себе не свернуть. Хотя в этом Чимин куда более ловкий, нежели в стрельбе. Как-никак несколько лет танцевальной школы в подростковом возрасте сделали своё дело. Конечно, это не художественная или спортивная гимнастика, где Чимин бы даже не задумался, а только с улыбкой на лице помчался на батуты хвастаться своими умениями, вспоминая всё, чему научился в своё время. Но всё же, Чимин в этом чувствует себя намного увереннее, чем в тире. Он даже верит, что у него точно получится. — Хорошо, — встряхивает плечами Чимин. — Понеслась, — говорит слишком бодро, хоть и чуточку нервно. Улыбается, отдаёт Чонгуку своего кролика, а после подходит к работнику батутов и забивает очередь, оплачивая пока что один заход, в который входит три попытки. Раз уж это будет подарок от него Чонгуку, то и оплачивает он это сам. Чёрт. Почему Чимин нервничает? Так сильно не хочется облажаться, как в тире? Но в отношении тира Чимину было всё равно, а тут будто он сам себе что-то доказывает, и опозориться очень не хочется. Если Чимин сейчас ещё выделываться начнёт перед Чонгуком, словно самец павлина перед самкой, будет вообще огонь. Но ведь это только Чимин может это так воспринимать. Ладно. Бог с ним. Как будет, так будет. Но Чимин планирует выиграть Чонгуку брелок, даже если не с одного захода. — Пожелай мне удачи, — говорит это Хане, глядя на неё, но потом переводит взгляд на Чонгука, заглядывая ему прямо в глаза, словно это и к нему относится. Хана улыбается во всю, сжимает кулачки в подбадривающем жесте. А после скрещивает на обеих руках указательный и средний пальцы, усердно желая папе удачи. — Хорошего полёта, — с весёлой улыбкой желает ему Чонгук, который почему-то уверен, что не ошибся с выбором аттракциона. Он знает Чимина не слишком хорошо, но достаточно тонко чувствует людей, а потому может точно угадать, что Чимину придётся по душе, а что нет. Многие взрослые отказываются прыгать на батутах, считая, что это прерогатива только детей, но обычно, стоит им раз попробовать, их потом с батута не вытащишь и силком. Это очень прикольное ощущение — подвисания в воздухе, словно ты паришь, как птица. Чонгук в предвкушении ждёт, как увидит, как Чимин кайфует от того, что делает. И Чонгук будет сам радоваться, как дурак, что у него получилось Чимина порадовать. Снова. Чимина пропускают к батутам, где он разувается, и только в последний момент вспоминает, что в карманах джинсов ключи, бумажник и телефон. Достаёт это всё и быстро бежит босой к Чонгуку, без слов, но смешливо улыбаясь, пихает это всё ему в руки — тот неловко, не зная, куда девать игрушки, забирает его вещи на временное хранение. Чимин ему доверяет, даже не задумавшись о том, что это наиболее ценные из всех материальных вещей. И дело совсем не в бумажнике и деньгах, а в том, что там его удостоверение личности. А ещё ключи от их с Ханой квартиры и его телефон. Но он знает, что Чонгук не какой-то там терпеливый мошенник, который так изощрённо подбирался к своей жертве, втираясь к ней в доверие, чтобы в итоге в один прекрасный момент обобрать до нитки. Чимин не богач, у него нет сумасшедшего состояния, за которым мог бы кто-то охотиться. Для таких воров и мошенников Чимин мелкая, неинтересная сошка. И он этому, честно говоря, даже рад. Чимин возвращается на батуты. Оборачивается к Хане и Чонгуку. Показывает жестом, что всё окей, и говорит сотруднику, что готов. Сперва Чимин пробует батут, раскачиваясь на нём немного, чтобы почувствовать, понять его прочность и степень натяжения. Ему нужно хоть примерно понимать, сколько усилия ему нужно приложить, чтобы прыгнуть так высоко, как ему надо. И первая попытка служит ему больше пробным вариантом. Чимин слышит, как Чонгук и Хана его подбадривают, хлопают, а Чонгук и вовсе свистит. И это работает. Чимин с улыбкой на лице становится ещё более воодушевлённый. Вторая попытка — почти, но не совсем. Чимин уже точно знает, как надо, и он уверен, что второго захода ему не нужно будет: он справится за последнюю, третью, попытку. И оказывается прав. На третий раз Чимин подпрыгивает так высоко, как, наверное, ещё никогда. Сам кричит от восторга и какого-то даже внезапного страха, что он так высоко, а падать, если немного сместится траектория, — больно. Но Чимин группируется, опускается обратно на батут. Ещё какое-то время прыгает, останавливаясь, а после просто падает на задницу, замедляя себя полностью. Смеётся от хлынувшего адреналина и чувства удовольствия и эйфории от того, что он выиграл. Хана довольно верещит и хлопает своему папе, в котором ни капли не сомневалась даже. — Я же говорила, он крутой! — гордо заявляет Хана Чонгуку, будто хвастаясь, что у неё такой классный папа и так круто и высоко умеет прыгать. И, естественно, ей теперь тоже не терпится попрыгать на батуте. Детском, конечно же. Чонгук только тихо, но счастливо смеётся — улыбка не сходила с его лица всё время, что Чимин веселился на батуте, не забыв, конечно, главную задачу, которая перед ним стояла, — прыгнуть и всех уделать. — Очень крутой, — выдыхает Чонгук и понимает, как палевно влюблённо это прозвучало, тут же смутившись своего случайного прокола. К счастью, Хана уже убежала встречать победителя, своего отважного папу, чтобы поздравить его, и Чонгук с некоторой заминкой, стараясь взять себя в руки и справиться с внезапно охватившим его волнением, следует за ней, не торопясь, потому что ему ещё требуется время, чтобы успокоить бешено колотящееся в груди сердце. Пока Чимин обувается и идёт к выходу, Чонгук успевает оплатить время на ещё один заход — и для Ханы, и для них с Чимином, о чём сообщает ему раньше, чем тот успевает переступить калитку в ограждении. Они усаживают игрушки на скамейку, где обычно переодеваются, и Чонгук складывает все вещи Чимина в свой рюкзак, который оставляет там же — у них на виду, кроме них и смотрителя аттракциона, никого за ограждением нет, так что беспокоиться о целостности вещей нет причин. Чонгук тем не менее пока инструктор помогает Хане удобно устроиться в кенгурятнике, чтобы она могла безопасно попрыгать, поглядывает краем глаза в сторону скамейки. Не из-за беспокойства, а из-за того, как забавно смотрятся медведь и кролик, словно два сторожевых пса, которые стерегут их вещи. О чём с Чимином весело делится, а потом добавляет: — Я бы больше опасался кролика — страшнее него зверя нет. Как в том анекдоте: «не будите во мне зверя, иначе придёт кролик и всех затрахает», — смеётся в конце. Хана и инструктор далеко, его слышит только Чимин, так что можно не сдерживаться в выражениях. При ребёнке или посторонних такую лексику, конечно же, Чонгук бы употреблять не стал, но с Чимином ему не хочется каких-то надуманностей и строгих правил в общении, ненужных заморочек, когда можно общаться легко и непринуждённо, зная, что твои слова будут восприняты адекватно. В конце концов, у них разница в возрасте всего два года, и Чимин не солидный мужчина в возрасте, перед кем Чонгук бы постеснялся так выражаться и шутить, даже если бы они уже были на «ты». — О, да-а-а… — охотно соглашается Чимин, глядя на Чонгука как-то по-заговорщически, словно этого, кроме них, никто не понял бы, если бы услышал. Он откровенно смеётся над шуткой, которую тоже знает, но как-то о ней не подумалось. Но его ничуть не смущает то, что она пришла на ум Чонгуку, хоть и неожиданно. Чимин ничего не имеет против пошлого, иногда грязного или чёрного юмора, если это всё в пределах разумного. Он не святой и никогда себя так не позиционировал, хоть и не может похвастаться какими-то уматовыми историями из разряда «есть, что вспомнить, да нечего детям рассказать». Он этот период пропустил, но святошей это его не сделало, если учесть, что отцом он стал в двадцать. Очевидно же, что произошло не непорочное зачатие Ханы, а Чимин не так невинен. Как только Хана оказывается в полёте, который вызывает у неё дикий восторг, Чонгук тут же берётся за телефон, чтобы немного её поснимать, прежде чем они с Чимином уйдут на соседний батут. И следующие минуты они развлекаются тем, что пытаются подпрыгнуть одновременно и достаточно высоко, чтобы увидеть друг друга за бортами батутов. И когда у них это получается, заливистый смех счастливой до безумия Ханы слышно, кажется, на весь парк. Чонгук ещё успевает в полёте корчить ей забавные рожицы, но до истерики ребёнка не доводит, зная, когда нужно вовремя остановиться. И пока Хана передыхает под присмотром инструктора, устав больше хохотать до упаду, чем прыгать, Чонгук переключается на Чимина, посчитав, что тот тоже нуждается в его внимании и попытках его развеселить. Но у них это получается больше похожим на соревнование, кто кого первым собьёт с ног, нарушив баланс соперника удачным прыжком в подходящий момент времени. И Чонгук только хохочет, когда у Чимина первого получается его свалить — и он даже не пытается с батута подняться, прикидываясь поражённым насмерть. Но стоит наивному Чимину, не ждущему подвоха, к нему подойти и протянуть руку, чтобы помочь подняться, как коварный Чонгук резко оживает, дёргает его за руку, и, не имея никакой твёрдой опоры под ногами, потому что они по-прежнему на батуте, Чимин неизбежно на него сверху падает. Чонгук дурачится без всякой задней мысли, как расшалившийся ребёнок, не думающий вообще ни о чём, тем более о последствиях своих выходок: ему просто весело и хочется Чимина немного раздразнить. Вызвать у него какие угодно эмоции, пускай даже раздражение или недовольство, — это ведь лучше, чем ничего. Потому что как Чимину понравиться, Чонгук не знает. И ему кажется, что никогда не получится. Но ведь просто дружить, хорошо проводить время и веселиться они могут? — Прости, — смеётся Чонгук, ничуть не раскаиваясь за то, что сделал. Потому что ему кажется, Чимину тоже нужен отдых — они оба запыхались, пытаясь буквально прыгнуть выше своей головы. Интересно, сколько брелков они могли бы выиграть? — Жулик, — со смехом выдаёт Чимин, подхватив этот настрой и отпустив в себе своего внутреннего ребёнка. Его не оскорбляет то, что Чонгук так коварно с ним поступил, и даже не смутил тот факт, что Чимин завалился прямиком на Чонгука. Слишком откровенно и неловко. Но Чимин этого словно и не заметил — того, как эта ситуация выглядит со стороны, а потому даже не запарился. Видимо, он уже начинает потихоньку привыкать к такому поведению Чонгука и меньше из-за этого шарахаться, ища в его действиях какие-то скрытые подтекст или намерения. Чимин не хочет сейчас париться, он тоже хочет расслабиться и отдохнуть, учитывая то, как он впахивает, как лошадь, каждый рабочий день, уставая и морально, и физически. Сейчас ему хочется также беззаботно подурачиться, как и Хане. Чимин как-то неловко перекатывается с Чонгука на батут рядом, дышит загнанно и смотрит прямо в небо. Оно окрашивается в красивый, медно-розовый цвет заката, где пушистые, словно сахарная вата, облака клубятся более светлыми пятнами. Так красиво. Чимин уже не помнит, когда в последний раз он вот так просто лежал на спине, неважно где: в парке или где-либо ещё, бездумно пялясь в небо и расслабляясь. — Природа — самый искусный художник, — внезапно говорит Чимин, не поворачиваясь к Чонгуку лицом. — Я работаю в аэропорту, но летал на самолёте всего раз в жизни. И это не передать словами, когда видишь всё это не отсюда, с земли, а буквально летишь там, между этими облаками, где ощущение, что к ним можно прикоснуться. Чимина неожиданно пробило на внезапное откровение. Но сдерживать себя ему не хочется. Он чувствует, что Чонгук тот, кто его в этом поймёт как никто другой, учитывая, что тот художник и видит мир всё равно иначе, по-другому, возможно, как-то по-особенному. И это лучше, чем быть приземлённым, узкомыслящим снобом. — Я боюсь летать на самолёте, — отвечает Чонгук откровенностью на откровенность, тоже смотря в небо, пока они оба переводят дыхание, но краем глаза он всё-таки косит на Чимина, который волнует его куда больше, чем красоты небосвода. — И ещё боюсь микроволновок. Я думаю, это всё из-за того сериала, который я зря посмотрел, где какого-то чувака затолкали в промышленную микроволновку и испекли… — он сам над собой смеётся, но не стесняется говорить о таких вещах. Да, он мужчина, но это же не делает его бесстрашным супергероем. У Чонгука много страхов, часть которых он осознаёт и работает с ними, а часть запер так глубоко внутри, что даже боится туда заглядывать — ему кажется, его сожрут живьём сразу, как он попытается что-то с этим багажом сделать. — Фу, — брезгливо морщится Чимин. Он уже говорил, что ужастики смотрит сквозь пальцы. И такие моменты также относятся к ужасам для него. Это мерзко. Кровища и чрезмерная жестокость не входят в список того, что Чимин готов видеть как в кинематографе, так и где-либо ещё. — Хорошо, что я такое не смотрю, я бы тогда половины бытовой техники боялся. Но в детстве я около месяца боялся по ночам ходить в туалет после просмотра фильма «Оно». И клоунов я ненавижу по той же причине, — Чимина аж передёргивает. — В общем, как я и говорил, ужастики — не моё, — и уже смеётся, возвращаясь в беззаботное состояние. — Беру свои слова назад. Кролики — не главное зло; вот цирк, полный клоунов, — мой самый страшный кошмар. Если вы с Ханой когда-нибудь туда пойдёте, меня с собой не зовите. — Я ненавижу клоунов, думаешь, я сунусь туда хоть раз? Нет уж, спасибо, нервы дороже, — с улыбкой и почти смешком говорит Чимин. — К тому же и Хана, и я предпочитаем, чтобы животные были счастливы в природе, а не в рабстве у дегенератов, исполняя цирковые трюки, — говорит Чимин и хмурится, начиная сразу же злиться от этой темы. Да, у них с Ханой дома нет ни собаки, ни кошки, ни даже хомячка или тех же рыбок, потому что времени за животным, кем бы оно ни было, ухаживать ни у Чимина, ни у Ханы пока нет, но это не мешает им обоим любить животных и желать им только добра. Возможно, когда-нибудь они заведут собаку, а может, и настоящего кролика, которые так нравятся Чимину, но они не загадывают, чтобы не давать Хане ложных надежд. Чонгуку нравится то, что он услышал, потому что в этом их взгляды с Чимином полностью совпадают, и он не может сдержать радостной улыбки, получив очередное подтверждение тому, что Чимин правда его человек. Чонгук садится первым, а потом, ловя равновесие на неустойчивом батуте, встаёт, чтобы подать Чимину обе руки и поднять его обратно на ноги, раз уж сам его свалил. На всякий случай выставляет одну ногу вперёд для опоры, если Чимин попытается взять реванш и дёрнуть Чонгука на себя. У Чонгука прекрасный баланс, наработанный годами практически с рождения, и то, что у Чимина пусть и не так легко, но получилось-таки его сбить с ног, заслуга исключительно его красоты — Чонгук так на него засмотрелся, что забыл обо всём, включая то, что он в воздухе и через секунду неминуемо настанет момент приземления. Которое получилось неловкое, словно блин шлёпнулся мимо сковородки, но совершенно не обидное. А вот то, что время заканчивается, — обидно. И не только их прыжков на батутах, а в принципе вечер подходит к концу, и им пора домой. Они решают всё-таки вернуться к Чонгуку, а уже оттуда вызвать такси, чтобы Чимин и Хана смогли быстро и с комфортом добраться до своего дома. Хана забирает своих лошадок, которых Чонгук ей пакует в коробку, набив её газетой, чтобы те случайно не разбились, будучи достаточно хрупкими из-за тонких ножек. А потом настаёт очередь букета тюльпанов. Их Чонгук отдаёт Чимину. Смотрит ему в глаза, словно это подарок не для Ханы, а цветы именно для него. Обычно их дарят к началу свидания, но Чонгук словно решил это сделать в конце. — Спасибо, — говорит он тихо, не отводя взгляда, благодаря не только за этот вечер, который, не кривя душой, один из лучших за последние годы. Они в прошлые выходные тоже здорово посидели, но сегодняшний день был особенным. Может ли Чонгук надеяться, что он повторится? Что если он снова предложит Чимину провести время вместе, вот так втроём, погулять и повеселиться, тот согласится? Чонгук до сих пор не уверен, что смог заручиться доверием и расположением Чимина; что тот захочет продолжить их общение. Вдруг Чимин согласился прийти к нему в гости с Ханой только из вежливости, потому что не смог Чонгуку в тот раз отказать? И ему было не так классно и здорово, как Чонгуку казалось, пока они веселились, дурачились и куролесили по всему парку аттракционов? — Тебе спасибо, — ответно благодарит Чимин, улыбаясь. — Это был прекрасный вечер как для Ханы, так и для меня, — от глаз одни щёлочки, и Чимин не врёт, не приукрашивает из вежливости. Точно не в этот раз и не с Чонгуком, потому что ему правда было хорошо и весело, за исключением некоторых моментов, о которых Чимин решил подумать потом. — Да! Было супер! Мне так понравилось прыгать на батуте. Ещё хочу, — душит своего гигантского медведя Хана, говоря чуть приглушенно из-за его шерсти. Отпускать его она снова категорически отказалась. — И за подарки тоже отдельное и огромное, — чуть смеясь, говорит Чимин, глядя на медведя и подразумевая его размер, — спасибо. Чимин же держит огромный букет тюльпанов и своего пушистого кролика. Ну правда, как после настоящего свидания. И эта мысль закрадывается к нему только, когда они садятся с Ханой в такси, тепло попрощавшись и расставшись с Чонгуком, покинув его квартиру. Хана молча едет домой, определённо вымотавшись за день, но жутко довольная всем, особенно игрушкой, с которой точно будет спать и обниматься, заменив этим медведем себе Чимина. Родного отца, на минуточку! А Чимин вот едет и смотрит то на букет, то на кролика, чьи уши так забавно свисают. Он невольно прокручивает весь день в голове, вспоминая вновь те неловкие моменты, которые вгоняли его в ступор и растерянность. И вот сейчас, в конце этого дня, Чимин не чувствует ничего неправильного. Весь день был правда прекрасным, весёлым. Но всё-таки Чимина кое-что не отпускает. Он не хочет себя накручивать глупостями, придумав что-то или сделав неправильные выводы, но и спросить Чонгука о таком он тоже не может. И даже не потому, что они не в тех доверительно-дружеских отношениях. А потому, что если услышит подтверждение своим догадкам и предположениям, не знает, что с этим делать, как реагировать и воспринимать. А представлять себе вариант, где Чимин, допустим, отвечает Чонгуку взаимностью на его не дружеский интерес, потому что ему с Чонгуком внезапно хорошо и комфортно и тот… вызывает в нём ответный интерес? — не хочется. Потому что если это всё всего лишь надуманное Чимином, а он уже представит себе что-то большее, будет только хуже и ещё более неловко, чем когда Чимин пока ещё не понимает природу некоторых действий и проявлений внимания Чонгука. Чимин словно заранее оберегает себя от того, что может обжечься, ошибившись, разрешив себе почувствовать что-то к другому человеку, к мужчине. Чёрт… Всё так сложно, что голова начинает болеть. Но и отрицать, что Чонгук вызывает в Чимине только приятные, тёплые чувства бессмысленно. Чимин не дурак, чтобы отнекиваться от этого или списывать это на что угодно, только не на то, чем оно является. Осталось только прояснить, что это всё для самого Чонгука значит, и тогда Чимину будет понятно, куда и как ему двигаться. Или им… Только как это сделать? Как правильно подступиться и этот разговор начать, ничего тем самым не испортив? Чонгук тоже не знает. Он думает об этом всё время, пока прибирается, а сам то и дело поглядывает на телефон и лежащий рядом брелок, который он выбрал, когда Чимин его для него выиграл. И это… смущает и волнует — получить от Чимина что-то материальное, пускай даже в качестве дружеского жеста, потому что за этой симпатичной, но дешёвой побрякушкой, на самом деле, скрывается целый клад — их совместно созданные воспоминания; те эмоции, которые они прожили вместе, втроём, он, Чимин и Хана; то, что их сблизило ещё больше, укрепив их связь. И Чонгук боится поторопиться, ошибиться, разрушить то, что начало зарождаться. Даже если ему хочется ещё: ещё больше времени проводить с Чимином и его дочерью, узнать их ещё лучше. Но если Чонгук будет постоянно проявлять инициативу, не оттолкнёт ли это Чимина? Который решит, что Чонгук слишком нагло навязывается и вторгается в их жизнь, где ему рады, но не настолько, чтобы каждый день его видеть и хотеть этих встреч. Тогда что? Ждать, когда Чимин сам предложит снова увидеться? А если он этого никогда не сделает? — Ащ! — Чонгук треплет себя по волосам, злясь. Только на себя, конечно, потому что он ведёт себя, как идиот. И чувствует себя последним идиотом. Не будь у Чимина ребёнка, его семьи, Чонгук, может быть, действовал бы уверенней, а тут… Он словно пытается пристроиться пятым колесом, которое нафиг никому не сдалось; влезть в чью-то семью без спроса и приглашения. И Чонгук выбирает не спать. Ждать. Не пойми чего. Надеяться — тоже не пойми на что. Что ещё ему остаётся? Он всё равно уже своей жизни без Ханы и Чимина не представляет. И даже если они продолжат видеться только после художественной школы, откуда Чимин будет забирать свою дочь трижды в неделю, Чонгук на это согласен. Это лучше, чем не видеться вовсе. А такое может случиться, если Чонгук допустит фатальную ошибку, дав Чимину понять, что он не просто настроен на крепкую мужскую дружбу. Нет, этого ни в коем случае допускать нельзя. Чонгук сдохнет, но похоронит свои тайные чувства вместе с собой.