В погоне за счастьем

Обычно в вечера, как этот, сырой, промозглый, холодный, серый, унылый и дождливый, Чонгук куда-нибудь выбирается, куда угодно, лишь бы не сидеть дома, чувствуя, как невыносимо давят замкнутые стены, низкие потолки и одиночество. Это сосущее чувство пустоты внутри никогда не оставляет его с тех пор, как он ушёл из дома; когда он отказался от себя и от своей мечты, от своего призвания и своего предназначения — он ничем не смог это заменить, возместить, заполнить. Только работа с детьми худо-бедно примиряет его с его новой жизнью. Но сегодня Чонгук решает пойти против собственных правил и остаётся дома. Открывает пиво, которое в холодильнике стоит уже месяц, если не больше — словно ждало своего звёздного часа, и вот он настал. Чонгук ложится на диване в гостиной, врубает телек и старается выключить мозг. Ни о чём не думать. Ничего не анализировать. Ни о чём не сожалеть, не вспоминать, не страдать. Жаль нет волшебной таблетки. Хотя, вообще-то, она есть. И состоит из двух рабочих компонентов: этанола и гормонов. И если к пиву Чонгук уже пристроился, то вот настроения на то, чтобы механично себе подрочить, кончить и кое-как стабилизировать своё психо-эмоциональное состояние, нет. Наверное, он просто устал спускать в кулак. Это совсем не то, что ему нужно и в чём он нуждается. Но, увы, в его жизни нет человека, с кем он бы мог разделить не только физическую близость, но и душевную. Да и не было никогда. Он компенсировал нехватку любви сначала общением и работой с животными, теперь сублимирует свои потребности, став учителем. Знает, что карточный домик рано или поздно сложится, оставив его ни с чем и похоронив под своими обломками, но пока не готов принимать никаких других кардинальных решений и снова менять свою жизнь. Он с первого-то раза всё никак не перестроится… И когда приходит к пониманию, что жить ему, на самом деле, не хочется, ни для себя, ни для кого-то другого, переключает канал на детский, делает громкость выше и бухает под забавный детский мультик: и картинка радует, и смешные персонажи, и мозг не грузит ненужной информацией. Когда не помогает ни третья банка пива, ни глупый мультик, Чонгук выключает телек и идёт за ноутом. Возвращается в гостиную с ним, с влажными салфетками для детей, пахнущими пудрой, и ничем не пахнущим самым обычным лубрикантом на водной основе. Устраивается с комфортом, ставит ноут на живот и лезет в закладки. Он не так часто порнушку смотрит просто потому, что для того, чтобы возбудиться, ему надо сначала испытать визуальное удовольствие: от эстетики тел, лиц, позы, даже, сука, окружения и освещения. Иногда Чонгук жалеет, что родители начали развивать в нём с детства его талант и художественный вкус: очень сложно жить в мире, полном несовершенств, когда у тебя встаёт только на идеал. И поэтому Чонгук уже настраивается, что убьёт час минимум, пока не найдёт какой-нибудь ролик, который ему вставит. Как раз успеет допить оставшиеся банки пива. Не встанет член — встанет сам и пойдёт в магазин, плевать, что под дождём, за следующей порцией пива. И вместо мультиков врубит какой-нибудь слезоточивый, мелодраматичный сериал, чтобы обессилить от рыданий и тупо отрубиться от морального истощения. Рабочий способ. Проверенный. У Чонгука нет никаких особых предпочтений, чтобы он мог назвать конкретно свои фетиши или кинки. Ему просто нравятся красивые картинки — неважно, это только один человек в кадре или групповушка, межрассовая или нет, мужчины, женщины, трансгендеры — роли не играет никакой. С Чонгуком не случался никогда кризис сексуальной ориентации. Ему с детства нравились и девочки, и мальчики — оба пола были ему одинаково интересны и по-своему привлекательны. Только став старше, Чонгук узнал, что это, оказывается, ненормально. Что большинству мальчиков нравятся исключительно девочки; что мужские тела вызывают у них либо зависть, либо отвращение, и третьего варианта не дано. Чонгук не то чтобы скрывал своё влечение к мужчинам, но и не афишировал никогда. Было несколько парней, которые ему нравились, но они встречались с девушками, и Чонгук даже не стал пытаться. С девушками он пытался чаще. Но результат был плачевным: его чувства никогда не оказывались взаимны. И Чонгук перестал пытаться. Ещё на втором курсе института он решил, что любовь и отношения — это не для него. Что ему вполне хватит его семьи и лошадей; что у него всё равно половина дня проходит за студенческой партой, а другая половина — на конюшне. У него попросту не было времени на то, чтобы как-то устраивать свою личную жизнь. Он пробовал через пару лет снова начать ходить на свидания, знакомясь через приложение для знакомств, но запал иссяк где-то на четвёртой или пятой встрече с очередным кандидатом, который не вызвал у него ничего, кроме скуки и сожалений о потраченном времени. Чонгуку кажется, он уже не в состоянии ни в кого влюбиться, чтобы вот так сильно, по-настоящему; захотеть кого-то и душой, и телом. В нём определённо что-то сломалось. Но найти причину и починить себя сам он не может. Порноролики сменяют один другой. Чонгук максимально абстрагируется от всего, что ему не нравится, стараясь сосредоточиться на тех деталях, которые могут ему понравиться, если присмотреться, свыкнуться, принять тот факт, что лучше всё равно не будет, сколько бы он ни искал. И в итоге Чонгук наконец отыскивает картинку, которая ему приятна и хотя бы не вызывает отторжения: порноактриса очень симпатичная и миниатюрная, а мужчин подобрали так, чтобы они смотрелись половыми гигантами на её фоне. И эти альфа-самцы Чонгука не волнуют, а размеры их членов, если честно, даже немного пугают, но его волнует конкретно эта светлокожая девушка с милыми чертами лица. Чонгук надеется, что её лицо будет достаточно часто мелькать в кадре, а не только её попа, в которую будут по очереди долбиться. У него вечер не задался с самого начала, так что придётся смириться с тем, что есть. Отставляет ноут на кофейный столик, чтобы не мешался, задирает до груди футболку, чтобы не испачкать, и даже домашние штаны не снимает: приспускает их вместе с резинкой белья под мошонку, чтобы освободить член, вяло лёгший на живот. Особо не церемонясь, Чонгук выдавливает две капли смазки на ствол, даже не морщась от влажного холода, и сразу растирает, плотно сжав никак не реагирующий член в кулаке. Чем быстрее завершит эту пытку, тем лучше — слишком сомнительное удовольствие, чтобы его растягивать. Включает воспроизведение видео, делает звук громче — ему нужно слышать все вздохи и стоны девушки, видеть выражение её лица, когда она делает вид, что ей хорошо, а ему хочется в это верить. Чонгук не представляет себя ни на месте её трахарей, ни на её месте — он всегда лишь сторонний наблюдатель, удовлетворяющий свой натуралистический интерес, он и не ждёт, что его это видео чем-то удивит или зацепит. И тут он слышит первый стон. Вздрагивает всем телом, не поверив, и даже привстаёт, всматриваясь в экран, взволнованно ожидая момента, когда услышит снова… И он слышит. Как девушка стонет. Так высоко и так… знакомо. У Чонгука сходит волна горячих, щекотных мурашек по всему телу и пальцы непроизвольно сжимаются сильнее на тут же дёрнувшемся от прилившей крови члене. Вселенная, ты, блять, издеваешься?.. Вопрос риторический. Чонгук по-прежнему не верит тому, что слышит: не как стонет порноактриса, а как стонет Чимин. У них абсолютно одинаковые голоса, тот же нежный тембр, та же высокая тональность — ничем не отличаются. У Чонгука сердце из груди готово выскочить от грёбаного осознания, что у него только что встал, едва он подумал о том, что Чимин мог бы стонать так же. И картинка на экране больше не играет никакой роли: Чонгук зажмуривается, чтобы ничего не видеть; чтобы представлять совсем другую картинку. Чимина. Чёрт, он правда собирается это сделать? Подрочить, представляя Чимина, слушая «его» стоны? Он совсем отчаялся или вообще с ума сошёл? Но Чонгук уже будто не может остановиться, когда его воображение разогналось и разыгралось не на шутку. Он визуализирует то, что ему хочется, в мельчайших деталях: тело Чимина, без одежды, скрывающей красоту его кожи и изящные линии силуэта; его растрёпанные руками же Чонгука волосы, спадающие на блаженно прикрытые глаза, и эти влажные, сочные, вызывающе припухшие и покрасневшие от его несдержанных поцелуев губы, призывно приоткрытые, готовые принять не только его язык и пальцы, но и член… Но картинка моментально перескакивает дальше, и Чонгук уже видит его напряжённую спину, по которой гуляют его собственные руки, забитые чёрными татуировками, так ярко контрастирующими со светлой, ничем не тронутой, даже солнцем, кожей. Чонгук видит и надписи сзади на плечах, чуть выше локтей, и как соблазнительно Чимин прогибается в пояснице, готовясь его принять. И Чонгук, крепко взяв его за сексуально тонкую талию, обхватив её своими большими ладонями, вдавив пальцы в упругую плоть, входит в него разом, одним слитным, уверенным движением, не встречая никакого сопротивления. И слышит только сладкие, умопомрачительные стоны под возбуждающе пошлые, влажные шлепки разгорячённых, потных тел друг о друга. Чонгук трахает Чимина без жалости и остановки, видя, как ему это нравится, зная, что всё делает правильно; что дарит ему высшее наслаждение, от которого Чимин весь дрожит и срывается в скулёж. Умоляет его не останавливаться, войти глубже, ещё, сильнее, ещё! Чонгук кончает одновременно с Чимином. Матерится, почти сразу возвращаясь в своё тело, слыша эти мерзкие звуки подавляемого рвотного рефлекса, когда девушка давится членом, который ей пихают в глотку — в качестве, так сказать, вишенки на торте. Чонгук быстро захлопывает крышку ноута, лишь бы ничего этого не видеть и не слышать. Он и так себя чувствует отвратительно — как если бы это его поставили раком и отодрали во все физиологические отверстия, а потом обкончали с головы до ног, заставив оставшееся проглотить и показать чистый язык. Чонгук злится. На самого себя. Он ужасен. Раздражённо вытирает сперму с члена, живота, пальцев, проклиная то, что нашёл именно это видео; что не вырубил его сразу, как понял, что поступает неправильно. Ему нельзя было дрочить и представлять всё то, что он представил… Чёрт возьми, как он сможет теперь Чимину в глаза смотреть, не сгорая со стыда за то, что сделал и о чём Чимин никогда — только через его труп! — не узнает? Но Чонгук-то будет это знать. Помнить, как насаживал упругую задницу Чимина на свой член, а тот с готовностью его принимал, прося ещё и ещё. Чонгук понимает, что ему поможет только одно — напиться до беспамятства. Вот чтобы прямо до блевоты, чтобы все мозги выблевать в унитаз вместе с этими запретными, выдуманными картинками и сопровождавшими их более чем настоящими звуками. Он всё-таки идёт в круглосуточный гипермаркет в конце улицы. Закупается продуктами и алкоголем, показав паспорт на кассе, потому что у него лицо ребёнка, которому на слово не верят, что ему давно за восемнадцать. Прогулка на свежем воздухе помогает хоть немного остыть, проветрить голову, успокоиться, переключиться. Но когда Чонгук возвращается домой, сдерживаемая изо всех сил лавина сходит, погребая его под собой. Чонгук себя ненавидит, презирает, вообще человеком не считает, но всё равно сохраняет в закладки найденное видео. Видит в подборке, что там есть ещё, с той же девушкой, но уже другими мужчинами. И идёт откупоривать бутылку вискаря — он собирается её выпить на пустой желудок всю или насколько его хватит. Иначе эту ночь он уже не переживёт.

***

Кто-то из администрации школы сообщает в общем родительском чате, что занятие по живописи отменяется, поскольку учитель заболел. У Чонгука, когда его разбудили, позвонив, и спросили, почему он ещё не на рабочем месте, и вправду голос такой был, словно он вот-вот к праотцам отправится. Чонгук успешно добился того, чего хотел и к чему стремился, и теперь имеет дело с последствиями: ему так плохо, что он думает лишь о том, как бы не сдохнуть, а не о Чимине и обо всём, что беззастенчиво и бесстыже с ним делал в своём воображении. И собирается сделать ещё раз. Когда проблюётся. Чонгук никого не ждёт, а потому, когда звонит домофон, думает, что курьер ошибся квартирой. Со стоном поднимает своё бренное, слабое тело с дивана и ползёт к двери. Уже жмёт кнопку, чтобы сказать, что он ничего не заказывал, но видит Чимина. Трясёт головой, промаргивается, отчаянно всматривается в искажённое камерой изображение на экране домофона. Нет, ошибки быть не может, это точно Чимин. Но что он здесь делает?.. Наверное, он звонил ему, но телефон сел сразу после разговора с начальством, и Чонгук даже не стал искать зарядку: у него тупо на это не было сил. Чонгук паникует. Начинает метаться, как и его мысли в голове, застигнутые врасплох. Он ещё не успел переспать с мыслью, что переспал с Чимином, а вот он тут, стоит у него под дверью, ждёт, когда его впустят… И Чонгук ведь не может его не впустить или велеть уйти. Раз тот приехал, значит, это важно. И вообще так поступать некрасиво, невежливо. Чонгук не такой. Принимая свою судьбу и готовясь умереть молодым и нереализованным, Чонгук открывает для Чимина дверь подъезда, а потом и входную, оставляя её приоткрытой на случай, если Чимин забыл, в какую сторону после лестницы сворачивать. И пока Чимин поднимается, Чонгук спешит в гостиную, чтобы собрать с пола все пустые банки из-под пива и припрятать так и недопитую бутылку виски. Но из-за того, что его ведёт, мутит и шатает, он вовсе не так быстр и ловок, как наивно думал, поэтому Чимин его застаёт как раз в попытках судорожно замести следы на месте преступления. — Прости, я не знал, что ты придёшь, — тут же начинает извиняться Чонгук, избегая на Чимина смотреть, Боже, да он никогда в жизни больше не отважится посмотреть ему в глаза после того, как… Чонгук спотыкается, запутавшись в ногах, и едва не падает, но успевает вовремя ухватиться за спинку дивана. Голова кружится, и тошнит. Но это уже не из-за похмелья, а из-за осознания того пиздеца, который он натворил. Господи, зачем он это сделал?! Ему так стыдно! Он всё испортил, а ведь всё было так хорошо… А теперь эти блядские картинки не хотят выходить у него из головы. А в ушах до сих пор звучат чужие волнительно высокие, трепетные стоны. Сука. Если у него сейчас опять встанет, он выйдет в окно. Третий этаж вообще не надёжно, но если повезёт, парализует ниже пояса, и проблема будет решена. Чимин откровенно охреневает, потому что ожидал увидеть совсем не это, а потому чувствует себя полным идиотом, держа в руках пакет из аптеки с разными препаратами от простуды, которые пока не требуют рецепта для продажи. Но, очевидно, это абсолютно лишнее, потому что Чонгуку если и хреново, то только от похмелья и количества выпитого… вчера? Чимин окидывает взглядом гостиную, видя бардак, но не такой пугающий, как количество пустых банок от пива, и он уверен, что то был именно виски, бутылку которого Чонгук так усердно пихал между подушек дивана, намереваясь скрыть от глаз Чимина. Но зачем? Они взрослые люди, и Чонгук волен делать всё, что он хочет и когда захочет. Может быть, стоит быть чуть более ответственным и не выбирать будний, а тем более рабочий день для бухни. Чимин не сразу обращает внимание на то, что всех тех статуэток и картин больше в гостиной нет и вообще она выглядит немного иначе, не учитывая откровенный срач и стойкий запах алкоголя от, судя по всему, одинокой попойки. И вот это его внезапно беспокоит больше, чем то, что он припёрся, как дурак переживая за здоровье Чонгука, с лекарствами и выглядит сейчас максимально нелепо и глупо. — В школе сказали, что ты заболел и плохо себя чувствуешь, — говорит Чимин будто не своим голосом. И эмоций в нём не разобрать, потому что Чимину и самому сложно вычленить хоть одну, чтобы за неё зацепиться. — Я принёс лекарства, потому что беспокоился, — приподнимает в руке пакет из аптеки, — но тебе, очевидно, сейчас нужно нечто другое, чем колёса и порошки от простуды, — с какой-то всё же досадой говорит Чимин, не успев это проконтролировать. Он опускает пакет и глядит на Чонгука. Внимательно так, стараясь понять для себя, есть ли у этого всего какая-то серьёзная причина, потому что за всё то время, что они с Чонгуком знакомы, не так долго, но Чимину достаточно, чтобы сделать вывод, что Чонгук не такой безответственный и откровенный похуист, что наебенился в слюни среди недели, зная, что у него завтра занятия с детьми, но без угрызений совести на это забив. Если бы ему уж так припекло, то он бы придумал какую-то причину и отменил бы занятие заранее, не подставляя ни школу, ни родителей, которые потратили время и привели детей на занятие зря. А потому Чимин задаёт резонный вопрос, на который бы очень хотел услышать честный ответ: — У тебя что-то случилось? — с тревогой и искренним переживанием спрашивает Чимин, смягчив свой обжигающий, разочарованный взгляд. Чонгук весь сжимается: даже больше от последнего вопроса, чем от укора, который услышал в голосе Чимина до этого. И, смотря правде в глаза, Чонгук это заслужил. Он чувствует себя бесконечно виноватым. И за то, что заставил Чимина беспокоиться о себе попусту, ещё и тащиться в такую даль, чтобы узнать, что с ним, на самом деле, всё в полном порядке… Но это не так. Чонгук не в порядке. И уже давно. Просто вчера был тот вечер, когда у него больше не осталось сил делать вид, что всё прекрасно. — Прости, — снова извиняется он, выглядя пристыженным, кажется, ещё чуть-чуть и вовсе ударится в слёзы от осознания того, насколько он проебался. И что самое кошмарное, именно Чимин стал этому свидетелем. — Нет, ничего не случилось, я просто… — не может придумать никакого оправдания и только резко выдыхает, а потом едва слышно добавляет опять: — Прости… Я не хотел тебя беспокоить по пустякам, я правда не ожидал, что ты приедешь… Мне так жаль, ты мог бы это время провести с Ханой, а не тратить его на меня. — Хана у бабушки. Моя мама давно просила привезти ей внучку, — ровно отвечает Чимин, просто констатируя факт. — Я сам решаю, на кого и когда мне тратить время, — как-то жестко добавляет в конце. Но только потому, что Чонгук ему так и не ответил честно. — От «ничего не случилось» люди так не бухают, если только не заядлые алкаши, на кого ты не тянешь. Чимин вздыхает, разочарованный. Но не тем, что Чонгук так напился и повел себя глупо и безответственно, а потому что сам глупо понадеялся, что они подружились, сблизились за это время и что Чимин по каким-то причинам заслуживает открытости от Чонгука. Но, может, Чимин просто самонадеянный дурак, возомнивший себя одним из тех, с кем легко и просто поделиться чем-то личным, вывернуть душу. Ему самому это нелегко даётся — открываться перед кем-то, но сам он никогда не был с предрассудками к остальным, потому что на своей шкуре знает, каково это — столкнуться с незаслуженным, необоснованным осуждением. Ну ладно. Это только его проблемы, что он накрутил себе мультиков, и злиться тут впору только на самого себя. А потому он только стягивает с плеч куртку, бросив ненужный аптечный пакет на тумбу в прихожей. Снимает ботинки и как-то по-хозяйски идёт на кухню кипятить чайник. Чимин давно так жёстко не бухал, а потому не припомнит всех чудодейственных способов исцеления, но Чонгуку определённо надо залить что-то в желудок, даже если проблюётся — не страшно, тоже неплохо, дополнительная промывка. Но по-хорошему, конечно, сбегать бы снова в аптеку да прикупить пару ампул живительной влаги для печени, чтобы облегчить её муки и частично снять нагрузку с неё. И если Чимин сейчас не придумает какой-то альтернативы из подручных, имеющихся у Чонгука дома средств, то пойдёт в аптеку. Не сможет оставить Чонгука в таком состоянии. И неважно, какова причина всего этого, Чимин просто сделает, что должен, и уйдёт, оставив Чонгука в покое, как тот того и просит, всё норовя спровадить Чимина домой. И в идеале Чонгука бы прокапать, почистить кровь, тогда процесс пошёл бы куда быстрее и менее болезненно, но Чимин, к сожалению, не медик, да и в аптеку бежать бы всё равно пришлось за всем необходимым. Так что вариантов у Чимина совсем немного, если не сказать, что их почти нет. Чимин обшаривает все полки и холодильник, кое-что ему на глаза попадается, но этого мало, в аптеку идти всё же придётся. — Тебя тошнит? Уже рвало или ещё нет? — спрашивает Чонгука серьёзным тоном, глядя на него строго, видимо, так же, как смотрит на Хану, когда та напакостила и он её отчитывает. — Как сильно болит голова, и как давно ты закончил бухать? — Чимин спрашивает это немного резко, испытывая некое недовольство от того, что не получил никакого конкретного ответа на свой вопрос о том, почему Чонгук решил вдруг накидаться вусмерть. — Тебе не нужно обо мне беспокоиться, правда, всё в порядке, — пытается убедить его Чонгук, но его пугающе бледная кожа, синяки под глазами, обескровленные губы и помятый вид говорят Чимину строго об обратном. — Я сам справлюсь… Мне и так неловко, что ты приехал, а я тут… Правда, не нужно, поезжай лучше домой. Чонгук пытается Чимина образумить. Ему дико неудобно, что тот проделал такой путь без смысла, но ещё больше он будет испытывать вину, если Чимин останется и будет пытаться привести его в чувства, чего Чонгук определённо не заслуживает. Лучше Чимину не тратить то время, которое осталось, вернуться к себе домой и посвятить этот вечер каким-то более приятным и полезным вещам. И сейчас Чимину становится прямо-таки обидно. Сам не может понять почему, но то, как настойчиво Чонгук пытается его выгнать, уже было почти подрывает в Чимине желание плюнуть, развернуться и уйти, раз даже элементарную, дружескую помощь от него отказываются принимать. Но он сдерживается, чтобы не выглядеть глупо и не показывать то, что его это откровенно задевает. Он подождёт, и если Чонгук его прогонит ещё раз, то точно уйдёт, и, вероятно, на этом их общение прекратится, ограничившись лишь строгими рамками «учитель/родитель». Чонгук первым проявил интерес и желание общаться, стать ближе, подружиться, а теперь сам же и отталкивает Чимина в такой довольно простой и банальной ситуации, как похмелье. Чимин не так часто бухает, а до таких состояний уже давно нет, но он хорошо помнит то, как Хосок поступил — дважды! — когда Чимину было дерьмово. И в первый раз они с Хосоком были вообще друг другу никто. А Чимин вот, дурак, подумал, что они с Чонгуком как минимум хорошие знакомые. И пока Чимин пытается справится со своими задетыми чувствами, Чонгук, как побитая собака, осторожно крадётся мимо него к мусорному ведру: будь у него хвост, он бы поджал его между лап и сам прижался поближе к полу, уши тоже спрятав. Ему приходится смять жестяные банки, чтобы те уместились в мусорку. Но наклонившись в первый же раз, он чувствует не только предательскую слабость во всём теле, но и подступающую опять тошноту. Хватается за стену и стоит так, сгорбившись, больше не двигаясь, дыша через раз и ожидая момента, когда отпустит. Он погорячился. Виски был совершенно точно лишним. В следующий раз стоит просто наглотаться снотворного. Давно ему не было так паршиво… Но он ведь этого сам хотел, разве нет? — Я правда в порядке, — сипит он, пытаясь убедить в этом то ли себя, то ли Чимина, но не справляется ни с одним, ни с другим. Нужно как-то собраться с мыслями, придумать, как спасти ситуацию, может быть, выдумать причину… Сказать, что бабушка умерла, даже если это случилось уже давно, но кто будет проверять? Что он бухал не один, а с друзьями, которых у него нет? Или сразу признаться, что у него проблемы с алкоголем, что он зависимый? С чем у Чонгука действительно проблемы, так это с тем, что он не умеет врать — настолько патологически честный, что временами это даже больно. Обычно ему самому. Но они с Чимином не в тех отношениях, чтобы он мог вот так взять и вывернуть перед ним душу… Ему хочется, но слишком страшно. Что Чимину его переживания нафиг не сдались; что он начнёт его презирать за слабость, как делает это всегда отец; что Чимин не захочет тратить своё время на выслушивание излияний, от которых ему ни горячо, ни холодно; что на Чонгука и его проблемы ему вообще плевать… Но тогда он бы не приехал, да? Чонгук наконец отваживается на Чимина посмотреть. Он готов. Готов увидеть разочарование и презрение в его взгляде — ему ведь к этому не привыкать. Он сбежал из собственного дома, чтобы больше с ними не сталкиваться, снял эту квартиру на другом конце города, чтобы спрятаться наверняка, но ему придётся принять правду, что бегал он все эти годы от себя. И ему до сих пор страшно столкнуться со своим отражением и увидеть его в чужих глазах. Особенно в глазах Чимина. Но в глазах Чимина мелькает только обида, которая вновь сменяется тревогой. Он забывает обо всём, о чём молча раздумывал, переваривая все попытки его спровадить. Чимин не простит себя, если оставит Чонгука в таком состоянии приходить в чувства в одиночку, даже без помощи медикаментозных препаратов. — Я вижу, как в порядке, — недовольно фыркает Чимин и, не раздумывая, подхватывает Чонгука под локоть, чтобы помочь ему на себя опереться. — Нормально? Я помогу дойти до дивана. Сделаю тебе одну жижу, невкусно, но потерпишь. Блевать ещё не вкуснее. А потом пойду в аптеку, дома у тебя нет ничего, чтобы могло помочь, — серьёзно ставит Чонгука перед фактом, даже не спрашивает, согласен ли тот. Чимин всё решил. — Прогонишь меня ещё раз, я тебе в морду дам, а потом уйду, и больше ты ни меня, ни Хану не увидишь. Возьмёшь на себя ответственность за её слезы и разбитое сердце? — угрожает Чимин, но, на самом деле, он серьёзен. Какой смысл ломиться в закрытые двери?! Но, по правде, Чимин не так жесток и всё же надеется, что Чонгук хоть ради приличия попытается объясниться и поделиться тем, что стало причиной вот этого всего. Чимин не станет требовать полной исповеди, ему хватит даже объяснения в двух словах, чтобы понимать, что это не беспочвенно и всё же что-то весомое, что Чонгук аж так надрался. — Там в спальне в тумбочке есть аптечка, — Чонгук оставляет попытки Чимина уверить, что он зря тратит своё время на него, и понимает, что, на самом деле, не хочет, чтобы тот уезжал. И будь он не в такое говно, он бы почувствовал, как действительно рад тому, что тот приехал… Как для него это важно и приятно. Чонгук и не помнит, когда последний раз хоть кто-то о нём беспокоился и хотел о нём позаботиться… Но, возможно, он сам виноват в том, что не впускает людей в свою жизнь, а с близкими практически разорвал все связи. Он страдает от своего одиночества, но сам же сделал всё, чтобы остаться одному. — Там было что-то от похмелья… и аспирин. Голова трещит, — виновато признаётся он и благодарит Чимина, когда тот помогает ему дойти обратно до дивана, нигде не грохнувшись по дороге: — Спасибо… Правда спасибо. На что Чимин только кивает, тяжело выдохнув, и идёт в спальню, решив всё-таки проверить содержимое аптечки: не хочется ему Чонгука одного оставлять в таком состоянии, чтобы быстро сбегать в аптеку. Чимин не знает, что увидит, когда откроет закрытую дверь, но ему, если честно, сейчас не до разглядывания обстановки и интерьера. И всё же он невольно застывает на пороге, когда понимает, что Чонгук даже не купил кровать, ограничившись одним матрасом, который лежит в углу у окна. И, кроме прикроватной тумбочки, вообще никакой другой мебели, никаких вещей, словно Чонгук и не живёт здесь вовсе. И дурное предчувствие Чимина не обманывает: когда он доходит до тумбочки и открывает выдвижной ящик, ища наугад, то видит там не только прозрачную косметичку, в которую сложены лекарства, но и кучу баночек. Он перебирает их, понимая, что все они полные, запечатанные — зачем Чонгуку столько? И что это вообще? Чимин, наверное, этого делать не должен, но почему-то чувствует, что ему нужно это узнать, чтобы разобраться в том, что происходит, даже если Чонгук по итогу говорить откажется. Гугл знает всё. Все эти таблетки — рецептурные психотропные препараты, которые обычно выписываются при тяжелых формах депрессии. Чонгуку, очевидно, их назначал врач, но тот их не пил, а тупо складывал в ящик тумбочки. И как давно у него депрессия? И почему он не лечится, если она есть? И то, что он напился до беспамятства, проспав по итогу работу, очевидно, не случайное совпадение. Как часто у Чонгука бывают такие состояния? За эти несколько месяцев, учитывая, что они виделись трижды каждую неделю, а последние недели и в выходные, Чимин не замечал за ним никаких вещей, которые могли бы его насторожить. Чонгук не похож на человека, кто страдает хронической депрессией. Или он настолько хороший актер? И эта квартира, такая пустая и необжитая… Им нужно поговорить. Чимину нужно от Чонгука услышать правду. Потому что он не хочет, чтобы в один прекрасный день Чонгук ни с того ни с сего вышел в окно прямо посреди занятия, а Хане и другим детям потом с этой моральной травмой жить всю жизнь. И если что-то такое произойдёт, для Ханы это будет особенно сильный удар. Пройдёт не один десяток лет, когда она повзрослеет и сможет, вероятно, переосознать и принять это. Но Чимин не может этого допустить, он и сам к Чонгуку уже привязался. И если он может чем-то помочь, он поможет. Когда Чимин возвращается, Чонгук сидит там же на диване, где он его оставил. Борется с тошнотой и головной болью, подперев холодный от испарины висок рукой, которой опирается о подлокотник. Между его бровей залезли непривычные, глубокие, хмурые складки. Правду говорят: не умеешь пить — не пей. — Я нашёл лекарство, но этого явно мало, — говорит Чимин и идёт к кухонному островку, пользуясь тем, что тот совмещён с гостиной, а потому он может продолжить говорить, и Чонгук, стоит надеяться, его услышит сквозь звон в ушах. — И аспирин у тебя закончился. Всё равно нужно будет сходить в аптеку. Тебе ещё что-то купить нужно? — Нет, ничего не нужно, — слышит он непривычно глухой голос Чонгука, пока разводит в кипяченой воде и мешает порошок от похмелья, а сам глаз с тёмной макушки Чонгука, сидящего к нему спиной, не сводит. — Чимин… — Что? — Чимин невольно замирает от того, как прозвучало его имя. Он ждёт какого-то очередного пиздеца, может быть, что Чонгук вообще его сейчас за дверь выставит, сказав, что в его участии, помощи и заботе не нуждается, но вместо этого слышит совсем другое: — Не уходи… Чонгук имел в виду аптеку, но когда произносит это вслух, понимает, как по итогу это прозвучало. Словно он просит Чимина остаться. С ним. И Чимин сперва теряется, застывает с ложкой в руке, перестав перемешивать порошок и стучать металлом о стенки стеклянного стакана. — Один порошок от похмелья и блевотно-имбирная вода тебе мало чем помогут. Тебе нужно что-то для печени, снять с неё нагрузку и интоксикацию. Вот это дерьмо — сплошная фикция, — брезгливо смотрит в мутную, белёсую воду в стакане, говоря именно об аптечных порошках от похмелья. Спасибо Хосоку, который медик, что научил Чимина нескольким азам, в особенности как помочь себе с бодуна. — Я вернусь… — говорит чуть тише, как-то иначе. Чимин наконец идёт к Чонгуку, чтобы отдать ему раствор, который на вкус ничем не лучше самой блевотины, он Чонгуку точно не завидует. Пускай это и хрень, но хотя бы немного поможет, временно, пока Чимин пойдёт за нормальными лекарствами. — Далеко аптека? — спрашивает, присев на диван рядом и всучив стакан. — В доме напротив… — Чонгук берёт стакан, но принимать на грудь не спешит. Чует, что жуткое пойло, ещё по отвратному запаху. — Тебе туда точно надо?.. — предпринимает ещё одну попытку уговорить Чимина остаться. — Я правда ничем не помогу, если не схожу, — встречает жалобный, умоляющий взгляд. — Если бы я собирался уйти и не вернуться, то сделал бы это ещё в первый раз, как ты меня пытался выставить за дверь, успокойся, — пытается заверить, что правда вернётся, быстрее, чем Чонгуку кажется. И неожиданно даже для себя тянется рукой к лицу Чонгука, чтобы убрать налипшие на лоб пряди волос. И следующее, о чём Чимин думает, это о том, что Чонгука надо хотя бы обтереть влажным полотенцем, стереть эту испарину с лица. А в идеале вообще в душ затолкать. И именно это он и сделает, когда вернётся из аптеки. Но пред этим он должен с ним поговорить. Чонгук замирает под этим прикосновением, боится даже дышать, чтобы Чимина случайно не спугнуть. Глядит на него из-под опущенных ресниц, пытаясь по его лицу понять, о чём Чимин сейчас думает, когда прикасается к нему. Вряд ли о том, о чём Чонгук думал вчера, представляя его в своей постели… — Расскажешь, что с тобой? — спрашивает Чимин осторожно, но так, чтобы Чонгук понял, что он всерьёз настроен получить ответы. Иначе их дальнейшее общение под большим вопросом. — Только не ври, пожалуйста, я это очень не люблю. Я не дурак, чтобы не понимать, что так пьют не оттого, что всё заебись. И… — не продолжает, замолкает на мгновение, понимая, что, в принципе, это не его дело, но если бы ему не пришлось искать аптечку в прикроватной тумбочке, он бы этого и не увидел и, наверное, никогда бы не узнал, пока не случилось бы что-то страшное и непоправимое. — Я видел все те пузырьки… Уж прости, ты сам отправил меня искать в той тумбе аптечку, но… — Чимин даже не знает, как бы так сказать, что Чонгук может ему довериться; что он умеет слушать; что он понимающий и далеко не узкомыслящий человек, независимо от того, что там так терзает Чонгука. — Может, я не тот, с кем бы тебе хотелось об этом поговорить. Наверное, мы недостаточно близки для этого, но я всегда готов выслушать. А порой с кем-то чужим поделиться своими тревогами, переживаниями куда проще, чем с близким человеком… Чонгук опускает голову, смотря в стакан. Берёт паузу, давясь мерзкой, солёной жидкостью, от которой реально блевать тянет — прям будто наказание за то, что оступился и сошёл с пути трезвости, чтобы в следующий раз задумался, а стоит ли. Не осилив и половину, Чонгук резко выдыхает. Отставляет стакан на кофейный столик и откидывается обратно на спинку дивана. Держит глаза закрытыми и какое-то время молчит. — Я три года назад ушёл из дома, — признаётся он. — Не то чтобы я был ребёнком, и это было какой-то катастрофой или трагедией, но… Я плохо расстался со своей семьёй. Они не захотели меня услышать и понять. И первое время… — он проводит рукой по лицу, стараясь собраться с мыслями. Вспоминает слово в слово их ссору с отцом, когда они сгоряча наговорили друг другу много грубостей, за которые стыдно, но почему-то смелости извиниться нет. И как мама, его мачеха, на которой отец женился, когда Чонгуку было семь, в слезах бросилась за ним, бежала, пытаясь его догнать, умоляя его не уходить, а он… Он всё равно уехал, яростно хлопнув дверью машины. — Мне действительно было тяжело первое время. Мама за меня переживала, настояла на том, чтобы я пошёл к психотерапевту. И чтобы она не переживала ещё больше, я туда ходил. Так что это не то, о чём ты мог подумать… — он поворачивает голову, уже не может её от спинки дивана оторвать — тяжелая, как камнями набитая. Смотрит на Чимина, встречая его внимательный взгляд. Надо было эти таблетки давно выкинуть, но Чонгук по какой-то причине их хранит, словно ждёт, что наступит тот чёрный день, когда они ему таки понадобятся. — Не знаю, помогли бы мне эти колёса или нет, но я их никогда не принимал. И я редко пью… как видишь, я даже не умею это делать, — горько усмехается и снова закрывает глаза. Их даже от света выламывает. Волшебный порошок из пыльцы рога единорога, увы, в реальном мире действует не так быстро, как хотелось бы, если вообще работает. Помолчав какое-то время, думая, как лучше сказать то, о чём он никогда ни с кем не говорил, Чонгук всё-таки произносит: — Знаешь, я… я правда тебе завидую. В хорошем смысле. Я так рад, что в твоей жизни есть Хана, что вы есть друг у друга, что у тебя есть маленький человечек, который любит тебя безусловно и безвозмездно, просто за то, что ты есть… Иногда… — он вздыхает, зная, как жалко это прозвучит сейчас, но раз Чимин хочет услышать причину, по которой он накидался до темноты перед глазами и блевоты… — Мне бывает очень одиноко. Настолько, что это уже невыносимо. Хочется хотя бы на время забыться… И алкоголь оказывается единственным другом, который всегда рядом. Я вообще не планировал кончать так жёстко, думал, смогу встать утром, а к вечеру уже оклемаюсь и дотащусь до работы… но проспал все будильники, — трёт лицо обеими руками, пытаясь взбодриться. — Чёрт, я правда не думал, что всё так выйдет… Прости. Чимин выслушал Чонгука очень внимательно, не перебивая, впитывая, переваривая. Он рад, что всё не так плачевно, как ему казалось изначально, но тем не менее всё равно дерьмово. — Тебе не за что извиняться, — говорит Чимин спокойно, забрав у Чонгука стакан с наконец допитым волшебным снадобьем, которое он влил в себя залпом, лишь бы побыстрее, и отставляет его на кофейный столик перед диваном. Забирается на диван полностью, поджав под себя ступни. — У всех у нас свои горести и печали, даже если с виду кажется, что их нет и всё прекрасно. Я рад, что приехал, — вдруг признаётся Чимин. — Теперь я знаю о тебе немного больше, — мягко улыбается самому себе, потому что Чонгук этого не видит. — Одиночество — штука скверная, но порой бывают моменты, когда ты о нём буквально мечтаешь. Жаждешь, чтобы тебя наконец оставили в покое, наедине с собой, своими мыслями и чувствами, когда не надо думать о том, что твоё настроение прямо влияет на кого-то; что твои эмоции передаются кому-то; когда надо контролировать свои мысли, слова, действия… — Чимин решает дать Чонгуку ответное признание, показать, что у него тоже не всё так сладко и радужно, как может казаться. Раз уж так вышло, что у них вечер откровений, то почему нет, если да?! Обычно это происходит за бутылкой чего-то, но с этим Чонгук уже справился за них двоих, а Чимину не обязательно бухать, чтобы высказаться. Он готов, ему скрывать или стыдиться нечего. — Хана действительно светлый лучик в моей жизни. Моя самая большая и искренняя любовь. Но я был к ней совершенно не готов… — Чимин вздыхает, но никакой тяжести уже не испытывает, потому что все те трудности, сложности — уже пройденный этап, который подарил Чимину хороший жизненный опыт. — Она родилась, когда мне было всего двадцать, как ты уже мог понять. Это было слишком неожиданно, как снег на голову. Её мама, Суджин, буквально через неделю после её рождения заявила, что не готова к этому, не готова быть матерью, не готова растить другого человека, будучи ещё сама, грубо говоря, ребёнком. Сказала, что это полностью сломает её жизнь, разрушит планы, отнимет все возможности. Она хотела отдать Хану на удочерение, даже договорилась с соцработником из службы опеки, чтобы та начала искать малышке семью, проделав это у меня за спиной. Поставила меня перед фактом, когда уже обо всём договорилась и осталось только дождаться, когда ей позвонят и скажут, что нашлись люди, желающие удочерить нашего ребёнка. Я тогда пришёл в ярость. Впервые в жизни мне казалось, что я способен поднять руку на женщину, настолько меня это задело, оскорбило, ранило и разочаровало. Я не понимал, как так можно? Как можно взять и кому-то отдать своего ребёнка? Меня охватил такой ужас, что я был влюблён в такого человека, как Суджин, словно я всё то время, что мы были вместе ещё со старшей школы, был слеп и глуп, — Чимин это всё вспоминает и невольно снова начинает заводиться и злиться. Так происходит всегда, когда он вспоминает о Суджин. — Я даже сделал ей предложение, когда она сказала, что беременна. Хотел всё сделать правильно… — хмыкает. — Сейчас я даже рад, что ничего этого не случилось. Уж лучше не иметь мать вовсе, чем ту, что готова от тебя избавиться в любой момент, когда ты станешь ей неудобным. Я не жалею абсолютно ни о чём, потому что Хана замечательная, волшебная, правда принцесса, — широко улыбается и смотрит на Чонгука, который всё же пересилил себя и открыл глаза ещё где-то на середине Чиминовой исповеди, чтобы видеть его лицо и эмоции. — Мне нравится, как ты её называешь. Даже не знаю, почему сам не додумался. Чимин ерошит свои волосы на затылке, снова вздыхает, чувствуя какое-то облегчение. Хотя эта тема его не трогала уже очень, очень давно. Но ему приятно рассказать Чонгуку правду. О нём, о Хане. — Из-за того, что я рано стал отцом, я бросил учёбу и пошел сразу работать. Испытал на себе множество ролей и профессий, чем не хвастаюсь, но было пиздец как тяжело, — смеётся Чимин, подперев локтем спинку дивана, а кулаком — щёку. — Сейчас у меня стабильная, хорошая работа, но это не то, чего бы я хотел в жизни и от неё. Не предел моих мечтаний, так сказать. Поэтому параллельно я сейчас учусь на заочном отделении в университете, получая своё упущенное образование, чтобы по итогу осуществить свою мечту — открыть свой ресторан. Это и есть самая главная и единственная причина, по которой я так опаздываю за Ханой. Мои родители живут не так близко, чтобы иметь возможность забирать Хану вместо меня, когда я не успеваю. Поэтому, может, я не идеальный папа, но стараюсь, как могу, — с улыбкой, без сарказма или укора в свою же сторону говорит Чимин, будучи откровенным и объективным. — Я думаю, ты лучший папа, который мог у неё быть, — говорит Чонгук и, чего Чимин от него никак не ждёт, вдруг ни с того ни с сего начинает плакать. Он не плакал, когда умерла его любимая собака, по крайней мере, в моменте, потому что накрыло его уже потом, когда он пошёл ей сам копать могилу под деревом на заднем дворе и убил на это несколько часов из-за того, что не мог успокоиться и унять истерику. Ему тогда было восемь. Он не плакал, когда умерла родная мама, потому что ему было всего пять и, если честно, он вообще практически ничего не помнит ни о ней, ни о том, как она умерла, как всё было и как проходили похороны или был ли он на них вообще. Он отца никогда об этом не спрашивал, но ему кажется, что тот его с собой на кладбище не взял. Наверное, боялся, что Чонгук всё-таки заплачет. Но он не заплакал даже тогда, когда его первый раз сбросила лошадь, хотя было больно и обидно, и когда в первый же день в школе мальчишки отобрали у него портфель и бросили его в воду, испортив не только тетради и учебники, но и убив несчастный, видавший виды плеер, в котором Чонгук хранил свою любимую музыку. В общем, если так пробежаться по всей его печальной биографии, Чонгук по-настоящему последний раз плакал, когда прощался со своей лошадью — перед тем, как сесть за руль и уехать из родного дома с осознанием, что он сюда больше никогда не вернётся. И вот три года спустя он здесь, сидит на этом диване, убитый похмельем вусмерть, с кашей в башке и птичьим гнездом на ней; ему даже кажется, что от его футболки воняет блевотиной, потому что он не переоделся со вчера, или этот фантомный запах его с ночи преследует. И всё это как-то нелепо и по-дурацкому, но он ничего с собой поделать не может: его так тронула история Чимина, которой тот с ним поделился, он буквально сам почувствовал все его эмоции, всю его боль, и его накрыло окончательно. Так бывало раньше, только когда он рыдал над фильмами, словно над смертью героев или грустным финалом плакать было не стыдно. Ему и сейчас не стыдно, он просто никак от себя этого не ожидал. Чимин тоже, поэтому он теряется на секунды, не зная, почему Чонгук плачет, из-за него или по какой-то другой причине; не зная, как ему отреагировать, чтобы не сделать хуже, вообще не представляя, как ему утешать двадцатипятилетнего парня, который плачет так, что сердце кровью обливается почему-то у Чимина: он не выносит слёз Ханы, не капризных, а настоящих, когда ей правда больно, а он никак не может эту боль унять, забрать её на себя. И вот, оказывается, что слёзы Чонгука выносить тоже невозможно. Вообще, делать это неразумно. И Чонгук об этом знает. Но ему так плохо, что ему уже плевать — даже если Чимин его потом проклянёт, он это всё равно сделает, потому что ему это нужно. Чимин ему нужен. И Чонгук придвигается одним рывком, сокращая между ними расстояние, чтобы Чимина обнять. Не успевает в порыве проконтролировать свою силу и делает больно, сжав руками слишком крепко, но буквально через секунду сам ослабляет хватку. Но не так, чтобы Чимин мог вырваться. Если он правда начнёт вырываться, Чонгук, конечно же, его отпустит, не станет удерживать силой, извинится и что-нибудь придумает, как ему оправдаться за свой поступок, чтобы Чимин на него не злился. Но пока он ему позволяет, Чонгук прижимается к нему сам всё плотнее, почти вдавливая в спинку дивана своей твёрдой грудью, и шумно, прерывисто дышит, уже не всхлипывает, прямо над ухом, спрятав своё мокрое от слёз лицо в изгибе его шеи. Но Чимин не пытается Чонгука оттолкнуть. Наоборот, он только обнимает его в ответ, крепко обняв за плечи. Гладит одной рукой его по широкой спине, успокаивая. Он всё не знал, как его правильно утешить, но Чонгук решил этот вопрос за него. И, честно говоря, именно это Чимину и хотелось сделать буквально сразу же, как только он увидел, что Чонгук заплакал. Первый и вполне естественный порыв. — Всё хорошо, — тихо шепчет Чимин. То же, как всегда говорит, когда успокаивает Хану. — Всё будет хорошо. Поплачь, если тебе от этого станет легче. Может, и кровь быстрее очистится, — шутит Чимин, чтобы хоть немного попытаться Чонгука развеселить. Но если тот зайдётся в новом потоке слёз, Чимин ничего не скажет, а молча даст ему выплакаться столько, сколько ему надо, чтобы выплеснуть всё и почувствовать облегчение. — Ты такой горячий, — машинально говорит Чимин, просто констатируя факт, без задних мыслей и тем более того, что это может звучать как-то не так, слишком двусмысленно. И после лопаток Чимин поднимается выше, на автомате запуская пальцы в волосы Чонгука на затылке, пуская мурашки вниз по его позвоночнику. Массирует пальцами кожу головы, продолжая второй рукой обнимать в ответ. Чувствует, что Чонгук в его руках расслабляется, уже не так напряжен. Шею щекочет чужое горячее дыхание, и Чимин ловит себя на мысли, что ощущает что-то куда большее, чем просто щекотка. Что-то, что гонит по коже мурашки, заставляя мелкие волоски на теле вставать дыбом. Чимин знает о своих эрогенных зонах, и шея — одна из них. Но он точно не был готов к тому, что почувствует что-то подобное от Чонгука. От мужчины. Чиминов скудный опыт в этом ограничивается только лишь французским поцелуем с другим парнем ещё на первом курсе. Но тот поцелуй не заходил никуда дальше, и, кроме чужих губ, его больше ничего и нигде не касалось. Тот парень его не трогал, не удерживал Чимина никак, не обнимал даже. А потому сейчас Чимин немного выпадает из реальности, растерявшись от своих ощущений, но не испугавшись их, как мог бы. Чонгук затихает и не двигается. Не только слышит дыхание Чимина, но и чувствует, как он дышит, как двигается его грудная клетка, на каждом вдохе сильнее прижимаясь к его груди. Он чувствует запах Чимина. Его тёплой кожи. Такой приятный, что хочется зарыться носом, вдохнуть глубже, и Чонгук рискует. Придвигается по чуть-чуть, буквально по миллиметру, каждый раз замирая и испуганно прислушиваясь к чужой реакции. Но Чимин словно не замечает этого, продолжая всё так же перебирать его волосы, и Чонгук наконец достигает своей цели: прижимается носом к коже Чимина над воротом его футболки, невольно соприкасаясь с ней и губами. Хочется поцеловать. Так сильно, что от этого желания практически больно: слишком сдавливает грудь, мешая сердцу биться ровно. Но Чонгук знает, что нельзя. Что он всё испортит, если пойдёт на поводу у своих запретных желаний. Но понимает ли Чимин, что делает с ним, когда так нежно гладит его по голове, как всегда делала лишь его мама? Но её ласка никогда не вызывала в нём то, что вызывают прикосновения Чимина и тепло его объятий. И надо бы отстраниться. Но Чонгук не может. Когда думает о том, что ему нужно Чимина отпустить, инстинктивно хочется сжать руки сильней. И ему так сложно справляться с собой и контролировать себя, потому что его мозг ещё не отошёл от этаноловой агонии — и все эти противоречивые мысли и вполне однозначные тактильные сигналы путают его ещё больше. И Чонгук всё-таки отстраняется, когда понимает, что это уже неприлично и опасно — сидеть вот так, тесно друг к другу прижавшись, потому что из проявления дружеского участия и сопереживания это уже начинает переходить в нечто совсем другое. А Чонгук столкнуться с этим сейчас не готов. Он даже на Чимина не смотрит — сразу отворачивается, боясь увидеть его глаза и утонуть в них окончательно. Ему кажется, если посмеет на Чимина взглянуть, то поцелует его уже не в шею, а сразу в губы. — Мне надо умыться… — бормочет он, вставая с дивана, слегка пошатываясь, но пока уверенно держась на ногах. Сбежал бы, если бы мог бежать, но ноги не слушаются, так что до ванной он идёт, держась сначала за спинку дивана, а потом за стены. Ему надо уйти, подальше от Чимина, чтобы не натворить никаких глупостей. Чимин садится на диване ровно, опустив обратно ноги. Сидит и не может понять своих чувств и ощущений. Он определённо что-то почувствовал, физическое, как внутри себя, ответом на всё то, что происходило; так и снаружи, когда Чонгук отчаянно жался к нему ближе. Но времени на самокопания у него нет, Чонгук уже возвращается обратно. Не сказать, что сильно посвежевший, но лицо выглядит уже не таким отёкшим, лёгкая припухлось всё равно ещё осталась, но Чимин точно уверен в том, что Чонгуку нужен душ, желательно контрастный, чтобы кровь разогнать и помочь ей быстрее циркулировать и самоочищаться. Но в душ он его загонит тогда, когда вернётся из аптеки, чтобы точно быть уверенным, что ему никуда не надо и он может спокойно всё проконтролировать. Конечно, если Чонгуку понадобится помощь непосредственно с мытьём, Чимин поможет и тут. Тут ведь ничего такого нет. Если только Чонгук не гей, имеющий на Чимина виды. Но, блять, как же об этом узнать, если спрашивать в лоб максимально нетактично, глупо, нелепо и вообще, Боже, нет! — Полегче? — спрашивает Чимин, чтобы скорее отвлечь самого себя. — Тебе бы в душ лучше, но это уже когда я вернусь из аптеки. Возражения не принимаются. Вот увидишь, как тебе станет легче. А ещё я принесу настоящее чудо-зелье, — с улыбкой говорит Чимин. — И к завтрашнему дню ты будешь как огурчик, — бойко заявляет, настроенный серьёзно привести Чонгука именно в такое состояние. Чонгук стоит, держась за спинку дивана, и как-то растерянно на Чимина смотрит. Ворот его футболки мокрый от воды, которая натекла с лица и волос, но чтобы переодеться, надо дойти до спальни, а он пока в себе достаточно сил на это не находит. Эта квартира никогда ему особо большой не казалась, но теперь все расстояния в ней практически непреодолимы. — Может, останешься с ночёвкой? — вдруг спрашивает Чонгук. — Если, конечно, тебе не надо Хану от бабушки забирать… Просто я переживаю, что поздно уже, а тебе ещё домой ехать. Ты голоден? Здесь в конце квартала есть ресторанчик, они еду доставляют в течение четверти часа, очень вкусно, можем заказать. Чонгук сам есть не собирается, но ему хочется почему-то накормить Чимина, если тот голоден; окружить его вниманием и заботой; сделать так, чтобы ему было максимально комфортно. Раньше это желание пробуждала в нём только Хана, а теперь и её папа, но Чонгук не в том состоянии, чтобы анализировать и вычленять причинно-следственные связи — он просто это принимает как факт. — Я и не собирался оставлять тебя одного. Может, это и нагло с моей стороны, решить такой вопрос без ведома хозяина квартиры, но ты сейчас не в том состоянии, а я не смогу тебя вот такого оставить одного на всю ночь. Вот когда тебе станет правда хорошо, я уйду со спокойной душой. За Хану не беспокойся, она у бабушки на пару дней, моя мама сама на этом настояла, сказала, что и в школу её сама отведёт и заберёт завтра. Мне почему-то кажется, что она так сделала, думая, что мне нужно пойти на очередное свидание… Боже, — тяжело вздыхает Чимин, только сейчас об этом задумавшись и поняв причину такого рвения со стороны своей матери, когда он ей позвонил и сказал, что хочет привезти Хану к ней, потому что у него есть кое-какие дела. Она точно поняла всё неправильно, так, как ей того хотелось. Ну и ладно. Зато Чимин правда свободен на этот вечер и весь завтрашний день. На работе у него тоже выходной, хоть это и середина недели, но у Чимина не привычные пять через два. Графики составляются каждое воскресенье, и у Чимина выходные почти всегда выпадают в абсолютно разные дни. Удачное совпадение, он даже спорить с этим не будет, но будь у Чимина завтра рабочий день, он бы всё равно приехал к Чонгуку и остался бы, встав на следующий день рано утром, чтобы успеть вернуться домой, переодеться и рвануть на работу. Он к такому привыкший, с Ханой он и не через такие форс-мажоры проходит, особенно когда та болеет. А болеющий ребёнок — это не взрослый, даже рядом не стоит. — Давай тогда я сбегаю в аптеку, а потом что-то закажем. Тебе бы супа какого-то. Через не могу, — смотрит на Чонгука серьёзно, почти грозно. — Буду поить тебя, как ребёнка, если понадобится. Но твоему желудку это сейчас надо, иначе он долго тебе будет помнить все те надрывы над фаянсовым другом. Чонгук невольно усмехается. Чимин, конечно, не слышал, как он блевал ночью, но может представить. И Чонгука его слова не задевают, а веселят. Он вообще крайне легко воспринимает любую критику и замечания в свой адрес: над кем он смеётся всегда громче всего, так это над собой. Ну идиот же. Надрался вчера, как последний алкаш, которому пришла получка за полгода вперёд, а теперь сам же от своей тупости страдает. Хорошо, если всё так, как Чимин и говорит, и что тот сейчас не лукавит. Чонгуку бы правда не хотелось доставлять ему лишние проблемы. — Я тебе карточку дам, — Чонгук по стеночке перебирается в прихожую. Там по-прежнему висят знакомые Чимину несколько курток. В той, в которой Чонгук обычно появляется на работе, он находит свой бумажник, достаёт оттуда дебетовую карту и отдаёт её Чимину, который подходит к нему. — С супом я понял, тебе что заказать? Что ты любишь? — как раз, пока Чимин будет в аптеке, Чонгук успеет сделать заказ. Может быть, курьер даже быстрее приедет, и Чонгук уже на стол накроет. По крайней мере, он постарается. Слабость в руках есть, но не настолько, чтобы всё ронять и самому падать. — С аптекой я как-то сам разберусь. Не нужна мне твоя карта. Ты вот настолько мне доверяешь? А если я потеряю? — переводит в шутку Чимин, улыбаясь, но он и правда не собирался брать у Чонгука деньги, чтобы сходить и купить ему лекарства. В первый раз же сам купил и не просил ничего вернуть. Это мелочи и глупости, к тому же, это касается здоровья, а не прихотей, а потому Чимин серьёзно обидится, если Чонгук станет настаивать и силой совать ему свою карту. — Лучше воспользуйся ею, когда будешь еду оплачивать. У тебя наличка какая-то есть, курьеру на чай дать? — спрашивает Чимин, готовый и с этим помочь. Он всегда оставляет хорошие чаевые как курьерам, так и официантам, и всем, кому можно оставить чаевые за проделанную работу, потому что сам переработал много где в своё время и хорошо знает, какой это тяжелый труд, когда зарплата невысокая и большая часть заработка зависит от чаевых. — Ладно, — потерянно соглашается Чонгук, опуская руку с картой вдоль тела, словно не знает теперь, куда её деть, когда Чимин от неё так категорично отказался. Но Чонгук не стал настаивать. У него нет никаких предубеждений или комплексов касательно того, что мужчина должен, а чего не должен, и ему не нужно постоянно проявлять свои мужественность и доминантность, чтобы чувствовать себя полноценным мужчиной. И если Чимину хочется купить ему лекарства, Чонгук с благодарностью примет его помощь. — Ты так и не сказал, что ты хочешь… — Я, в принципе, тоже всеядный, закажи то, что обычно ешь сам. Я не знаю меню того ресторана, поэтому доверюсь твоему вкусу. Если что, не бойся заказывать острое, я любитель. Но себе суп чтобы обязательно взял! — наказывает Чимин, уже обуваясь и подхватывая свою куртку с вешалки. — Как скажешь, папочка, — не удерживается Чонгук, потому что Чимин, сам того не замечая, правда его строит, как ребёнка. И, наверное, Чимин о нём так и думает: в конце концов, как взрослый и здравомыслящий человек может оказаться в таком нелепом положении, в каком оказался Чонгук? В ответ на взгляд Чимина Чонгук впервые выдаёт ему такую улыбку: озорную, широкую, лукавую, порабощающе открытую. Возможно, Чимин видел, как Чонгук так улыбался Хане, когда они вместе дурачились, но с ним Чонгук всегда держался на уважительной дистанции, не позволяя себе подобной бестактности. Но, похоже, этот вечер что-то изменил между ними. И может произойти всё, что угодно, за то время, которое они проведут вместе. И Чимин уже потерял счёт тому, сколько раз он ловил себя на растерянности с момента, как они с Чонгуком познакомились ближе. С одной стороны, он шутку понял, но с другой, теперь считает себя слишком навязчивым, дотошным и надоедливым со своей заботой. Чимин немного сжимается, не физически, конечно, но испытывает некую неловкость. А потому ничего не отвечает на эту безобидную шутку, а торопится быстрее свалить в аптеку. Не пойти туда и дать заднюю из-за собственных загонов глупо. Он доведёт дело до конца, а после будет стараться себя контролировать, чтобы Чонгук не подумал, что у Чимина какой-то синдром родителя и он готов всем и каждому подтирать сопли и слюни. На самом деле, Чимин не такой уж и альтруист. Нет, он не корыстный человек, но проявляет такого рода заботу и по-настоящему беспокоится только о тех, кто ему близок, дорог и важен. И удивительно, что Чонгук так легко и быстро вошёл в этот узкий круг. Но, может, для самого Чонгука это слишком, и когда он говорил, что хочет стать ближе, больше общаться, то явно не предполагал, что Чимин будет так наседать с заботой и беспокойством. Закрыв за Чимином входную дверь, Чонгук возвращается в гостиную. Находит свой телефон, ищет зарядку, вставляет её в розетку. Заказывает им ужин через ноутбук: так удобнее и быстрее, карта ему не нужна, она уже привязана к личному кабинету. После чего плетётся в спальню — хочет поменять постельное бельё, перестелив свежее, выглаженное, пахнущее свежестью, которое достаёт из вакуумной упаковки. Ищёт там же в шкафу футболку, которая ему несколько в облипку, а вот Чимину будет в самый раз, и спортивные шорты. Аккуратно кладёт сложенные вещи в изножье матраса, а потом опять лезет в бельевой ящик, чтобы достать оттуда чистые полотенца. Понимает, что переоценил свои силы, а потому после ванной заваливается обратно на диван. Выдыхает, устав бороться с земным притяжением и окончательно ему проиграв, и закрывает глаза, дожидаясь, когда Чимин вернётся. Он продиктовал ему код от домофона, чтобы тот не ждал, когда Чонгук сможет поднять своё бренное тело и доползти, чтобы открыть ему дверь. Чонгук лежит и старается не думать о том, о чём думал, когда точно так же лежал на этом же диване в этой же позе вчера вечером. Но думает именно об этом. Вспоминает, как Чимин ощущался в его руках; как он пах; какими ласковыми и приятными были его прикосновения. Если бы Чонгук не был в говно… Он бы не сдержался. Даже понимая, что в лучшем случае получил бы заслуженно кулаком в лицо или под дых. Чимин будет презирать его, когда узнает, о чём Чонгук думает, о чём он фантазирует. Чимин искренне переживает о нём, как о своём друге, а Чонгук… Чонгук себя чувствует омерзительно из-за того, что он Чимина, кажется, воспринимает вовсе не как своего друга… И даже не может понять, в какой момент это случилось. Когда он так проебался? Понятно же, что не вчера. Вероятно, с первой их встречи, когда Чимин привёл Хану на первое занятие по живописи, и Чонгук его увидел тогда в ярких солнечных лучах. Он помнит до малейших деталей, во что Чимин был одет — смог бы нарисовать его образ даже с закрытыми глазами. И нет, Чонгук не такая мразь, чтобы изначально спланировать, как он доберётся через невинного ребёнка до его отца, чтобы его заполучить, просто… так вышло. Он ничего этого не хотел и не планировал. И всё же оно произошло. И он теперь не знает, что с этим делать. Блядство, как же ему плохо… Чонгук позволяет себе застонать и пострадать немного, пока он один, пока Чимин не видит и не слышит. Он сдерживался при нём не из-за того, что стыдно показать свою слабость, а потому что не хотел его заставлять ещё больше беспокоиться о своём состоянии. Серьёзно, если бы Чимин узнал правду, он бы отпинал его по почкам и ушёл, хлопнув дверью, а не согласился остаться и позаботиться о нём. Чонгук всё-таки мразь. Ему с самого себя тошно. Чимин в аптеке не задерживается, покупает всё, что нужно, что помнит по старой памяти, потому что не хочет звонить Хосоку и уточнять. Тот начнёт расспрашивать, что случилось, как нажрался вдруг ни с того ни с сего до состояния, когда простой аспирин или алкозельцер не работает. Возвращается к Чонгуку, в домофон не звонит, вводит код, который тот ему дал. В квартиру тоже входит без стука. Разувается и, прежде чем свернуть на кухню, тормозит в гостиной, видя Чонгука на диване, лежащего с закрытыми глазами. На мгновение Чимину кажется, что Чонгук отрубился, но его тревожность порождает глупые мысли и чувства, а потому Чимин подходит вплотную к дивану, чуть склоняется и опускает два пальца Чонгуку на шею, считывая пульс. Чувствует немного неровный ритм и облегчённо выдыхает, прикрыв глаза, но после резко вздрагивает, испугавшись, когда открывает их обратно и видит встречный, какой-то странно-мутный взгляд Чонгука. Тот точно не спал. — Ты напугал… — резко выдаёт Чимин. Не знает, что ещё сказать, как оправдать свои действия. Очевидно же, что это глупо. Чонгук не мог откинуться сейчас, без причины. Плохо ему не настолько, что отказывают внутренние органы. И Чимин запоздало понимает, что пальцев от чужой шеи так и не убрал, а потому чувствует ещё более отчётливее, как у Чонгука учащается пульс, неистово отстукивая в его пальцы. Убирает руку медленно, чтобы не пугать лишний раз, продолжая смотреть Чонгуку в глаза. Чонгук не двигается. Не знает, что происходит, даже не может подобрать этому определения, но что-то определённо происходит между ним и Чимином. Они всё ещё не разрывают зрительного контакта. Будто ведут диалог без слов. Словно пытаются что-то прощупать, узнать, понять. И у Чонгука рука почти дёргается, чтобы схватить Чимина за запястье, дёрнуть его вниз, повалить на себя, подмять, если тот от неожиданности начнёт паниковать, и поцеловать. И когда тёмный, вязкий взгляд Чонгука от глаз Чимина опускается к его губам и останавливается на них, у Чимина вниз по позвоночнику сходит волна горячих мурашек. Это не случайность. Если бы Чимин что-то произнёс, он мог бы себе объяснить, почему Чонгук посмотрел на его рот. Но Чимин молчит, а Чонгук продолжает смотреть, не отрываясь, не моргая. И сомнений и ошибки быть не может: так смотрят, когда хотят поцеловать. Чимин практически своей кожей чувствует чужое желание. Но Чонгук моргает, как-то заторможенно. Разрывает этот контакт, который длился несколько секунд, а по факту — вечность, и хватается за спинку дивана, чтобы себя поднять и привести в вертикальное положение. — Прости, я, кажется, задремал, — бормочет он, сгорбившись, потирая лицо, стараясь собраться с мыслями, что сложно. — Раз ты уже тут… Я выпью лекарства и схожу в душ взбодриться, ладно? Встретишь курьера? Он должен с минуты на минуту приехать. — Хорошо, — на автомате отвечает Чимин, отступая на шаг назад. Всё ещё пребывая в ступоре от того, что сейчас происходило. По факту ничего, но определённо что-то, чему страшно дать название. — Я сейчас разведу тебе ампулу в воде. Выпьешь, но не залпом. Оно на вкус куда приятнее, чем жижа от похмелья или ядрёная имбирная вода, — спохватывается Чимин, приходя в движение и почти сбегая на кухню. Он даёт себе отсрочку в размышлениях и анализе собственных чувств и ощущений, чтобы сделать, что должен и что обещал: напоить Чонгука волшебным лекарством и отправить его с чистой совестью в душ. Быстро и ловко вскрывает ампулу, выливая её содержимое в неполный стакан с водой. Размешивает и отдаёт Чонгуку, вернувшись к нему в гостиную. — Это аминокислота, она снимет интоксикацию с твоей печени. В течение часа должно немного попустить. А вот это уже немного гадкое, — трясёт в руке пакетик порошка, который надо развести уже в литре воды и выпить в течении оставшегося дня весь раствор полностью. — Это чтобы не было обезвоживания, для восстановления водно-солевого баланса, — рассказывает о том, что накупил в аптеке, чтобы Чонгук знал, что пьёт, и не думал, что его тут чем-то неизвестным травят. — Быстрее бы тебя на ноги подняла прямая промывка крови в виде капельницы, но, думаю, обойдёмся и этим. Вот если бы ты ходить не мог… — не продолжает Чимин, следит за тем, как Чонгук пьёт лекарство маленькими глотками, даже не морщась. Состав говорит сам за себя — на вкус оно слегка кисловатое, словно вода с лимоном. Это лучше чем то, что Чонгуку предстоит пить весь вечер, потому что другая дрянь солёная. — У меня была травма позвоночника, — внезапно выдаёт Чонгук, потому что Чимин об этом обмолвился, а у него моментально сложилась ассоциативная цепочка. — Парализовало ниже грудного отдела, прикольные ощущения, ходить реально не мог. Знаешь, капельницы мне и тогда не помогли, — он ставит пустой стакан на столик и смотрит на Чимина. Больше не смущает его, избегая смотреть куда-то ниже его переносицы, заглядывая только в глаза, и нежно, благодарно улыбается ему: — Спасибо… правда спасибо. Мне уже легче просто от того, что ты тут. Чимин услышал то, чего не ожидал. Интересно, сколько и что ещё Чонгук пережил в жизни, что в его списке есть даже перелом позвоночника. Но, судя по всему, он родился в рубашке или под счастливой звездой, что не остался инвалидом или вообще не отправился на тот свет. Чимину, честно говоря, даже думать об этом не хочется, потому что сердце в момент сжимается и так неприятно давит в груди. Чимин довольно чувствительный и эмпатичный, вероятно, это всё благодаря тому, что он отец не мальчика, а девочки, с которой сам по себе становишься мягче, нежнее, ласковее, учишься слушать и слышать. Чимин быстро переключается с этих мыслей, с улыбкой кивнув на слова благодарности за своё присутствие. Чонгук, быстро отведя взгляд, чтобы не залипнуть на улыбающемся Чимине, встаёт с дивана сам, не дожидаясь помощи. — Я там наличку оставил в прихожей, на чаевые, — вспоминает, прежде чем зайти в ванную, за дверью которой скрывается. На замок не запирает, потому что мало ли что. Сомневается, конечно, что грохнется и ему понадобится помощь, чтобы тупо встать, но лучше перестраховаться: дверь, которую Чимину придётся с ноги выбить, не жалко, а вот потраченные нервные клетки точно не восстановятся. Чимин провожает Чонгука взглядом, а сам идёт в прихожую проверить, где Чонгук оставил наличку, чтобы, когда придёт курьер, не задерживать его и не искать полчаса эти деньги. Хотя он бы выкрутился иначе, заплатил бы со своего кошелька, а потом как-нибудь разобрались бы с Чонгуком. Не велика беда. Но проблемы не возникает, деньги на видном месте. И курьер приходит раньше, чем Чонгук возвращается из душа. Чимин расставляет на кухонном островке пакеты с едой, видя, что суп Чонгук всё-таки заказал. Невольно улыбается, но всё равно от тех слов Чонгука Чимину как-то не по себе. Впредь он будет себя контролировать. И за всеми этими мыслями он не слышит, как Чонгук уже вышел из душа и оказывается на кухне так тихо, словно бы намеренно незаметно подкрался. — Пахнет так вкусно, — говорит Чонгук, смотрит прямо на Чимина, но вроде как говорит о горячей еде, которую тот разложил по тарелкам. Доставка правда быстрая, упакованы все блюда тщательно, так что даже не успели остыть. Когда Чимин оборачивается, его глаза очаровательно округляются: он не справляется со своим удивлением, когда понимает, что Чонгук мало того, что даже не досушил волосы, только собрал с них лишнюю воду полотенцем, которое накинул по итогу на плечи, чтобы по спине мерзко капли не стекали с мокрых концов, так и по пояс голый. Почему-то после стирки высохли только штаны, а домашняя футболка ещё нет, и Чонгуку пришлось выйти так. Он колебался у двери, но в конце концов убедил себя, что они оба взрослые мужчины, ничего неправильного или особенного нет в том, что Чимин увидит его без верхней одежды. Да и удивить его Чонгуку нечем: разве только пирсингом сосков и тем, что рукава забиты до самых ключиц, под которыми заканчивается узор, переходя с плеч. Во всём остальном никаких анатомических аномалий у него нет: мужское тело как мужское тело. Проработанное, правда, до малейшего мускула, кажется, с полным отсутствием жировой прослойки как таковой — с таким процентом жира нормальные люди обычно не живут долго и не функционируют полноценно. Но для Чонгука это его нормальная конституция: он всегда был изящно сложен и жилист, только с возрастом раздался в плечах и смог набрать мышечную массу. По Чонгуку можно не только без вскрытия строение мышц изучать, но и всех вен, отчётливо проступающих даже под узором татуировок. Но Чимин совершенно точно ничего этого увидеть был не готов. И Чонгук понимает, что всё-таки это было плохой идеей. Надо было поморщиться, посетовать, повздыхать, но влажную футболку надеть. Потому что Чимин на него пялится в упор, и отчего-то это неловко настолько, что Чонгук, который и так смущён, с трудом справляется с инстинктивным желанием прикрыться. — Я приду сейчас… найду футболку, — бормочет, чувствуя, как предательски пылают уши и скулы, и идёт в спальню, запрещая себе оборачиваться, потому что, сука, чувствует, что Чимин продолжает на него смотреть. А Чонгук вообще не знает, как это всё правильно воспринимать и как на это реагировать. Он привык к тому, что в мужской раздевалке или в душевой другие мужчины смотрят на него оценивающе, практически всегда с завистью, но когда смотрит Чимин… у Чонгука мелкие волосы по всему телу дыбом становятся. Он находит футболку сразу, но долго не может уговорить себя выйти из спальни. Сердце в груди заходится, как бешеное, и никак не получается успокоиться. Ему так жарко, словно не он всего минутами ранее закончил принимать контрастный душ, закончив его на ледяной воде, которая помогла ему взбодриться. И теперь он почти жалеет, что в голове прояснилось, и те мысли, которые вяло текли где-то на периферии, снова навязчиво крутятся в сознании. Чонгук смотрит на кровать в углу и мысленно залепляет себе звонкую пощечину. Твою мать, да что с ним не так? Недотрах резко дал о себе знать? Или всё дело в Чимине? В том, что тот единственный за последние три года человек, кого Чонгук впустил не только в свою квартиру, но и в свою жизнь? И кажется, что Чимин успел проникнуть не только туда, но и под кожу, так глубоко, что уже добрался до сердца. Чонгук давно ушёл, а Чимин всё в том же ступоре стоит на кухне. Он ведь предполагал, какое у Чонгука тело ещё с того раза, как Чонгук был у них в гостях, одетый в обтягивающую водолазку, сквозь которую читался весь его силуэт и проступал пирсинг сосков. Чёрт. Да что за дерьмо? Чимин же не впервые такое видит, в самом деле. Но увидеть Чонгука полуобнажённым он не ожидал, хотя, блять, в этом нет же ничего такого. Два мужика, в самом деле. Но Чимин весь будто на измене, потому что понимает, что уже не просто объективно оценивает чужое мужское тело, а откровенно понимает, что оно красивое. Настолько, что неожиданно хочется потрогать. Всё. И сухой пресс, и косые мышцы, и этот чёртов пирсинг. И больше всего Чимину интересно, осталась ли в сосках чувствительность после проколов? Он ловит самую натуральную гей-панику. Но только на мгновение и только по той причине, что понятия не имеет, чем это обернётся. Чимину не страшно осознать, что Чонгук ему нравится, как мужчина, в сексуальном и романтическом плане; не страшно открыть в себе то, что он всё-таки би. Но страшно столкнуться с тем, что со стороны Чонгука это может всё оказаться совсем не так. Что всё, что Чимин воспринимает за странное внимание с его стороны, — это надуманное самим Чимином, потому что, очевидно, Чонгук ему симпатичен и это порождает цепочку ложных восприятий, реакций, сигналов собственного тела. Из-за того, что Чонгука долго нет и он не реагирует на своё имя, когда Чимин его зовёт, Чимину приходится пойти проверить, в порядке ли он. У него возникает тревога, что Чонгуку после душа всё-таки стало плохо, давление могло подскочить или упасть, и он где-то там в спальне грохнулся или его вообще до рвоты скрутило, и ему уже давно требуется помощь, а Чимин об этом даже не знает, погрязнув в своих панических мыслях. Дверь в спальню открыта, и Чимин сразу видит Чонгука, который уже в самом деле надел свою привычную оверсайз футболку, полностью скрывающую его роскошное тело, но не забитые татуировками предплечья. Раз Чимин уже, образно говоря, видел всё, Чонгуку от него скрывать больше нечего. И свои тату он прячет исключительно от детей, чтобы не подавать им дурной пример. Он сам не рад, если честно, что когда-то его так вштырило и он не смог даже на одном рукаве остановиться. Но идти и сводить всё лазером тоже ещё морально и финансово не дозрел. И не дозреет, вероятнее всего. Он уже привык к своему изменённому телу и даже не замечает татуировок. Чонгук, который тупо застыл у шкафа, видит Чимина на пороге и крупно вздрагивает. — Я… — он тут же судорожно придумывает, что сказать в своё оправдание, чтобы не выглядеть ещё более нелепо и не порождать ненужных подозрений. — Я тебе кровать постелил, — находится, указав кивком головы на неё. — Можешь взять мои вещи, если привык спать в одежде, всё чистое, — добавляет, не зная, может, Чимин побрезгует? Хотя Чонгук не в самом чистом виде бесцеремонно его на диване зажал и обнимал, и он не почувствовал никакого напряжения или неприязни, как если бы у Чимина это вызвало отвращение. Чонгуку показалось… Чимину тоже было приятно? Он так мягко гладил его по волосам… Чонгук не хочет, но снова весь покрывается мурашками, стоит ему об этом вспомнить. И Чимин, уже было открывший рот, чтобы спросить, всё ли впорядке, и сказать, что еда стынет, снова стопорится. Да что за?.. Это уже будто насмешка какая-то. Его это состояние начинает откровенно бесить, но оно продолжает и продолжает с ним происходить. И так будет всегда? Чимин всегда будет застывать, как умственно отсталый, при Чонгуке? Но сейчас это выходит почти за все рамки. Кровать? Чонгук постелил ему на своей кровати? А сам что? Уйдёт спать на диван, как истинный джентльмен? Но Чимин не девушка, его не надо впечатлять такими вещами. Он может спокойно остаться на диване, не привередлив в таким вещах и уж точно не принц на горошине. — Что значит, ты мне постелил? — хмурится Чимин. — Чонгук, я не займу твою кровать! Мне будет вполне хорошо на диване, — твёрдо заявляет. — Ещё чего! — уже будто возмущается, не веря в то, что вообще это услышал. Чонгук ведь не серьёзен?! Но Чонгук настроен серьёзней некуда. И если все прошлые разы он Чимину уступал, то в этот точно нет. — Мне ближе ходить блевать с дивана, — приводит он безапелляционный аргумент. — Я хочу, чтобы ты лёг здесь, не хочу, чтобы утром из-за меня у тебя болела шея или спину ломило. Мне всё равно не спать, я так чую, — подходит к Чимину, потому что тот всё ещё стоит в дверном проёме, но не может выйти из спальни: слишком узко, если это сделает, точно Чимина заденет плечом. — Идём есть? — смотрит на него сверху вниз, вопросительно приподняв брови, ожидая, когда тот переключится с темы сна на более важную — их ужин, который такими темпами точно остынет и станет невкусным. Чонгуку так и так своим супом давиться, а вот Чимину он заказал всё самое вкусное, чтобы тот хорошо поел. Хоть какая-никая благодарность за его помощь. Но Чимина это всё категорически не устраивает. Он не собирается выселять хозяина квартиры из его спальни, даже если всего на одну ночь. Он тут гость, в конце концов. — А вот и нет! — не унимается Чимин, стоит на своём, как и не сдвигается с места. — От спальни до ванны, как и от дивана до неё, одинаково. И почему у меня должно что-то болеть от дивана? Он у тебя удобный. Это моя дочь принцесса, но не я же! — бухтит Чимин, но не злобно, а скорее недоумевающе возмущённо. — Нет, ну правда. Думаешь, я буду спать, зная, что тебе тут плохо?! Будем не спать вместе. А когда тебя отпустит и тебя начнёт отрубать, ляжешь на свежепостеленную кровать и заснёшь, как младенец, поверь мне. Тебе выспаться важнее, чем мне. Не я же поиздевался над печенью и не только. Чонгук таращится на Чимина, не моргая, будто у него случился какой-то сбой когнитивных функций. Похоже, это то самое «не только», которое решило поиздеваться над ним в ответ: консервирование в этаноле его мозг категорически не одобрил. И чёрта с два убедишь его, что это была необходимая для сохранения психического здоровья стерилизация. — Камень-ножницы-бумага? — тут же предлагает Чонгук, будто они не взрослые мужики, а подростки, которые каждый спор решают через дурацкую игру на пальцах. Чонгук мог бы предложить и монетку подбросить, но у него мелочи нет. Он вытягивает свою руку, сжатую в кулак. Чимин не оставил ему выбора — придётся пойти на крайности. — Ты серьёзно? — не сдерживается Чимин и прыскает смехом. Но раз другого выбора нет, а Чонгук не сдаётся, так и быть. Чимин прикрывает глаза ладонью, успокаивая свой порыв рассмеяться в голос, и всё же идёт на поводу, выставив в ответ свою руку. Правда улыбка с лица так и не сходит. Чонгук начинает смеяться, нет, буквально хохотать, едва не запрокидывая голову назад, когда оба раза они выкидывают одни и те же знаки, и это по-прежнему ничья. Смех у Чонгука такой по-детски яркий, искренний и чертовски заразительный, что Чимин вообще забывает, из-за чего начался их спор. — Ладно, раз вселенная так хочет, ляжем оба на диване. Или вместе ляжем в кровать? — ляпает Чонгук, не подумав. А потом думает, что лучше тогда сразу выйдет в окно. — Давай поедим, — в который раз пробует сменить он тему, не желая больше с Чимином препираться, и осторожно протискивается в дверной проём, лишь бы Чимина не задеть. Чимин почти давится воздухом, услышав «вместе в кровать». Нет, это состояние его не покинет никогда. — Диван, — выбирает Чимин, чувствуя, что ещё чуть-чуть и он покроется красными пятнами от внезапного смущения. Но он не должен себя выдавать, не так. — Да, идём, — соглашается в итоге Чимин на ужин, раз уж их спор по сути ничем не увенчался, но хотя бы они сошлись хоть на чём-то и Чимина не будет так съедать совесть, что он Чонгука оставил в таком состоянии спать на диване, когда сам занял его постель. Чонгук первым приходит на кухню. Проверяет, что ещё всё горячее, даже его суп, и достаёт приборы. Садится на своё привычное место, спиной к окну, и подвигает к себе тарелку. Но не ест, ждёт, когда Чимин тоже сядет, чтобы пожелать ему приятного аппетита. Избегает смотреть на диван, ставший камнем преткновения, потому что хрен знает, что хуже: валетом на диване спать или лицом к лицу в кровати? Что там говорилось про то, как из двух зол выбрать наименьшую, или лучше не выбирать вовсе? Чимин садится за стол рядом с Чонгуком, не садится напротив, на другой конец стола — так будет ещё более неловко, особенно сейчас. Между ними вообще что-то непонятное повисло в воздухе — не смахнёшь. Чимин пробует еду, которую Чонгук заказал для него, понимает, что очень вкусно, но после бросает короткий взгляд на Чонгука, который действительно супом давится. Его становится почти жалко. — Ты заказал мне то, что любишь сам? — спрашивает зачем-то. Чонгук отчего-то из-за этого вопроса смущается, словно капитально ошибся, выбрав не то, что Чимин хотел, и пытается оправдаться: — Да, но… ты ведь сам сказал, чтобы я заказал, что беру обычно и что мне нравится, я не стал экспериментировать. Тебе не вкусно? — спрашивает осторожно, почти заглядывая Чимину в рот, словно в страхе, что тот сейчас выплюнет мерзкую еду обратно на тарелку. Он правда так переживает, что облажался с ужином, что аж живот снова скручивает, и Чонгук резко выдыхает, вместо него схватившись за край стола. Не дышит, ждёт, когда спазм пройдёт. Что ж за блядство такое… Может, вискарь был палёный? Пиво просроченное? Или он просто не умеет пить. И дрочить тоже. В следующий раз тупо включит сериал на порыдать и пойдёт спать. — Наоборот, всё очень вкусно. Спасибо, — с улыбкой отвечает Чимин, но после вдруг встаёт со своего стула, оборачивается и подходит к кухонным ящикам, в которых у Чонгука хранится посуда. Достаёт ещё одну чистую тарелку, садится обратно за стол и откладывает от своей порции почти половину. На самом деле, ему действительно всего этого много. Чонгук точно погорячился с количеством. Но в то же время это удачно, и Чимин с ним делится, потому что правда не может смотреть, как тот страдает над супом. Обычно говорят, что когда плохо или болеешь, надо скушать то, что очень любишь и очень хочется, и тогда обязательно станет легче. Может, сейчас с Чонгуком тоже сработает?! Если только хуже не станет и тот не побежит блевать. — Держи, — придвигает по столу тарелку к Чонгуку. — Поешь нормально, если еда лезет. Не могу смотреть, как ты им давишься, — указывая взглядом на тарелку Чонгукового супа, — когда сам ем вкусную еду, ещё и твою любимую. Да и к тому же мне этого много, я точно всё не съем. Суп, конечно, хорошо, но мне кажется, от него будет мало пользы сейчас, когда ты его едва в себя не заталкиваешь. Пару ложек съел, уже хорошо, — улыбается мягко Чимин. — Не надо… — пробует слабо протестовать Чонгук, но опять проигрывает. Что ж такое? Почему он не может сказать Чимину «нет»? У него никогда таких проблем не было с другими людьми… взрослыми людьми. Но Чимин не ребёнок, чтобы Чонгук то и дело шёл на уступки. Мягкохарактерный и бесхребетный — это вот вообще ни разу про Чонгука. Теперь он сидит и грустно смотрит на еду, которую любит, но есть не хочет. У него правда аппетит на нуле, если не перешёл уже в отрицательные значения. И в другой раз он бы спокойно отказался, позволив еде пропасть и безжалостно её спустив в унитаз, но из-за того, что тарелку перед ним поставил Чимин, который из самых благих побуждений захотел с ним поделиться и позаботиться о нём… Чимин не носит каблуки, но Чонгук себя чувствует стопроцентным подкаблучником. Ладно, раз падать дальше некуда, какая уже разница? Чимин в нём всё равно никогда мужчину не увидит. Придётся играть роль его второго послушного ребёнка, что ещё Чонгуку остаётся? Он честно пробует есть. Жуёт, глотает, прислушивается к своим ощущениям. Вроде еда обратно не просится, но съедать много он не рискует — не хочет опять обниматься с фаянсовым другом. — Ты как, спать хочешь? — спрашивает он, подняв на Чимина глаза. — Может, какой-нибудь фильм или сериал глянем? Можно пройтись по рекомендованным, я слышал, что-то годное недавно вышло. Что ты любишь? Детективы? Фантастику? — ему хочется узнать о Чимине хоть что-то. Он даже предпочтений его в еде не знает, ну за исключением, наверное, чизкейка, который тот сам готовит и за который Чонгук готов душу продать, и клубничного компота, который в прошлый раз им с Ханой зашёл на ура. — Это можно. Я давно ничего не смотрел, времени не хватает, даже не в курсе новинок, — как-то стыдливо, но не без улыбки, говорит Чимин. — Но вообще я фанат детективов, мистики. Ужасы, если помнишь, я смотрю сквозь пальцы. Хотя, в целом, могу смотреть почти всё, так что если хочешь комедию, чтобы особо не напрягаться, окей. Если ужастик, так и быть, переживу, но главное, без кишок и крови. В этом я слабонервный, сразу воротит, — непроизвольно морщится. — Мне такое только в компьютерных играх заходило, я сам не фанат, — признаётся Чонгук. — Последнее время, как ты можешь догадаться, я смотрю с детьми только мультики. Чимин отправляет Чонгука в гостиную найти им что посмотреть, а сам собирает грязную посуду со стола, споласкивает её и загружает в посудомойку, отметив для себя, что это, чёрт возьми, удобно. И почему он до сих пор не купил себе домой такую? Катастрофическое упущение. Закончив, Чимин идёт к Чонгуку. Тот занят тем, чтобы активировать подписку на платный стриминговый сервис, где даже выкладываются фильмы, которые сейчас в прокате. Удобно. И недорого. Но он доступ не продлевал, потому что не пользовался. — Я всё же переоденусь, если ты не против?! — спрашивает аккуратно. Чимину почему-то неудобно. Они вроде пришли к решению торчать вместе на диване, не спать, а Чимин хочет переодеться в то, что Чонгук выделил ему для сна. Но Чимину правда уже некомфортно в уличной одежде, а в джинсах на диване сильно не расслабишься. И даже если спать Чимин не планирует, пока Чонгуку не станет легче, то хоть киношку с комфортом на диване посмотрит. — Конечно! — Чонгук пугается, что сам не предложил Чимину переодеться. — Я в ванной приготовил полотенца, они рядом с раковиной лежат, если ты хочешь помыться, — вспоминает, что об этом тоже не сказал. Дурак. Но ладно, ему не привыкать себя чувствовать ущербным, может, Чимин всё-таки поверит, что у него из-за плохого самочувствия голова работает плохо. На самом деле, она у него плохо работает из-за Чимина: когда Чонгук на него смотрит, у него вообще все мысли из головы вылетают. Чимин кивает и идёт переодеться в спальню, по сути, даже дверь не закрыв, уверенный, что Чонгук резко не ворвётся, да и что Чимину от него скрывать или стыдиться? Они оба мужчины, а Чимин, в конце концов, не догола раздевается, а только переодевает тесные джинсы на шорты и свою футболку — на домашнюю Чонгука. Шорты чуть велики, но не критично — Чимин затягивает потуже завязки на поясе. А вот футболка сидит вполне нормально. Не такая огромная, как на самом Чонгуке, потому что Чимин точно раскачан куда меньше, а потому попросту бы утонул в такой. Он возвращается как раз вовремя: Чонгук уже нашел им подходящий фильм с хорошими отзывами зрителей и высокой оценкой критиков: и детектив, и мистика, и драма — всё в одном. Должно быть интересно. Чимин садится на диван, не сильно близко, но и не подозрительно далеко. И почему он себя сейчас чувствует каким-то подростком? Что за неловкость? Чёртова неоднозначность, и дебильные мысли совсем не о том. Может, стоит спросить прямо в лоб? Получить за такое в зубы, но хоть понятно всё будет… — Спасибо за вещи, — говорит и не знает, куда деть руки, да и себя в целом. В какой грёбаный момент всё стало вот так? С Чонгуком же было чертовски легко и комфортно. А сейчас Чимин ощущает себя не двадцатисемилетним мужиком, отцом семилетнего ребёнка, а самой настоящей девственницей. Да-да, той самой, которая едва сознание не теряет от произнесённого вслух слова «член». Лажа какая-то… — Главное, чтобы тебе было комфортно, — улыбается Чонгук и смотрит на Чимина, чтобы посмотреть, подошло ли ему то, что он выбрал. И свою стратегическую ошибку он понимает сразу — с первого взгляда, в секунде, даже не успев толком осознать всю её катастрофичность. Панически думает, как ему её срочно исправить, потому что ему бы тупо выжить. От вида обнажённых шортами бёдер Чимина, расположившегося рядом на диване, Чонгуку хочется взвыть и умереть. Он запрещает себе смотреть, пялится в экран, где уже начался фильм. Отвлекает себя, ударяя всё сильнее крепко сжатым кулаком по своему бедру, через двигательную активность пытаясь хоть немного сдержать скорость роста возбуждения. С каких пор его так штормит лишь от чьих-то неприкрытых ног? А если он Чимина голым увидит, то что? Эякулирует без помощи рук, прямо в штаны — и сразу в рай? Сука. Чонгук без предупреждения резко встаёт. Не объясняясь, идёт в спальню. Берёт в охапку подушки и одеяло с кровати и несёт их в гостиную. Раз уж они всё равно своим пристанищем диван выбрали… — Держи, — Чонгук отдаёт одну подушку Чимину, а сверху на его ноги, для тепла и комфорта, конечно же, накидывает одеяло. Успевает всё рассмотреть: и прозрачный пушок, и родинки на волнительно гладкой коже, и голубоватые вены, выступающие на объёмных мышцах — какими же сильными и упругими выглядят Чиминовы ноги, Господи, что хочется просто встать сразу на колени и впиться в них не только жадными пальцам, но и губами. И эти крошечные пальчики на ступнях… Чонгук бы облизал и взял в рот каждый — они же выглядят как конфетки. Он бы все эти божественно совершенные ноги осыпал поцелуями от пят до тазовых косточек. А если он фетишист? И узнал об этом только что? Но Чонгук ничего не может с собой поделать. Не может не представлять, как восхитительно эти крепкие бёдра смотрелись бы на его талии, или на его бёдрах, если бы Чимин сел сверху, или на его плечах, вокруг его головы, когда Чонгук бы ему… Стоп. У Чонгука от поднявшегося внутреннего давления вот-вот или пар из ушей к чертям повалит, или кровь носом пойдёт. Вот будет финиш. Чонгук падает обратно на своё место. Подбирает под себя ноги, обнимается со своей подушкой, пытается тщетно успокоиться, отвлечься на фильм, переключиться на какие угодно мысли, кроме Чимина рядом. Ему кажется, у него снова поднялась температура и начинает лихорадить. — Спасибо, — как-то растерянно благодарит Чимин, глядя на Чонгука. Он вроде не говорил, что ему холодно. Забавно, что Чонгук так решил при том, что сам же ему оставил в качестве сменной одежды шорты. Но Чимину правда не холодно. У Чонгука дома хорошо и тепло, несмотря на то что квартира кажется совсем не обжитой. Чимин не может сказать, что она совсем уж неуютная, всё же уют привносят не только материальные вещи, но и люди. Чонгук, похоже, ужасный чистюля: в квартире ни пылинки, даже воздух из-за этого кажется свежее. Ещё у Чонгука тёплые полы, отчего квартира прогревается куда лучше, чем от центрального отопления, а потому острой необходимости в одеяле не было, но эта забота выглядит очень милой, поэтому Чимин не рискует сказать, что одеяло ему пока не нужно, а только мягко улыбается и подминает его под себя, всё же оголяя стопы, чтобы не упариться под ним. Чимин старается вникнуть в сюжет фильма, они с Чонгуком переговариваются, делясь своими мыслями и догадками; смеются, когда промахиваются, и тихонько радуются, довольно улыбаясь, когда попадают чётко в цель. И на драйве решают посмотреть ещё один фильм — вторую часть первого, потому что уже не могут остановиться: интересно же! Теряют счёт времени, забывают, что уже совсем поздно, и ни Чонгук, ни Чимин не замечают, как оба проваливаются в сон. Чимин в глубокий и почти беззаботный, а вот Чонгук в слегка беспокойный, но это не мешает им обоим проспать на этом диване всю ночь, не сменив кардинально своих поз. Вот только Чимин точно был не готов проснуться рано утром на груди Чонгука, так сладко и удобно умостившись, когда его подушка в другой стороне, лежит себе одинокая и никому не нужная у другого подлокотника. Чимин пробуждается не резко и быстро, как бывает от будильника, а медленно. Пытается немного пошевелиться, чувствуя, что одна рука затекла. И осознание того, на чём, а точнее, на ком он лежит, приходит не мгновенно. Но когда Чимин шире раскрывает глаза, почувствовав под щекой движение чужой грудной клетки от мерных вдохов и услышав биение сердца, осознание уже лупит по вискам, пуская по телу паническую дрожь, но только на мгновение. Хорошо, что Чонгук спит. Чимину было бы очень стыдно и вряд ли бы он нашёл этому оправдание, даже если он правда не намеренно улёгся на него, а совершенно случайно, очевидно, стёк по спинке дивана, когда они отрубились под фильм. Он даже не помнит, кто из них стал первым, кто отправился в царство Морфея. Чимин аккуратно пытается привстать, но рука, которая между телом Чонгука и спинкой дивана, не слушается, всё ещё плохо ощущаясь, но начинает слегка покалывать — кровь стремительно приливает к ней обратно, стоило Чимину пошевелиться и чуть сдвинуться. И следующее, что бросается в глаза, это то, что Чимин ещё закинул на Чонгука ногу. Чёрт. Вот же стыдоба! Но Чимин и не думал, что Чонгук окажется таким удобным, тёплым, одновременно мягким и твёрдым… Нет! Всё! Хватит! Нелепость какая. Хорошо, что Чонгук ещё спит, а то Чимин точно сгорел бы со стыда. И как теперь выбраться из этого удобного, тёплого и мирно сопящего капкана? И Чонгук бы и не проснулся, потому что по утрам его может поднять разве только канонада пушечных выстрелов, но Чимин, оказавшийся зажат между спинкой дивана и ним, пытается через него как-то перебраться, и Чонгук, едва открыв глаза и вообще не понимая, что происходит, успевает его поймать и дёрнуть обратно на себя, когда Чимин ожидаемо промахивается опорной рукой мимо сиденья и теряет равновесие, грозясь грохнуться на пол. А в итоге оказывается сверху на Чонгуке, ещё и прижат крепко-крепко его рукой, которой Чонгук обхватил его, испугавшись, что Чимин может упасть, ещё не до конца проснувшись и не понимая, что тот уже никуда не падает и можно его отпустить. Чимин что-то лепечет, кажется, извиняется, Чонгук слабо понимает человеческую речь: его аналитический центр в отключке, и тело функционирует отдельно. Он рассматривает помятое, чуть припухшее, сонное лицо Чимина перед собой без всякой задней мысли, неосознанно любуясь его чертами, и останавливает взгляд на губах, которые двигаются, приковывая его внимание к себе. — Прости, я не хотел тебя разбудить. Неудобно было слезать. Чёрт… — пытается оправдаться Чимин, понимая, как это всё может для Чонгука выглядеть. И пока говорит, не сразу замечает, что Чонгук пялится ему прямо на губы. Так смотрят точно не тогда, когда у человека что-то на лице налипло, грязь или ещё что. Так смотрят, когда хотят… поцеловать. Чимин будет совсем наивным идиотом, если попробует это отрицать или чем-то оправдать. Особенно когда Чонгук продолжает удерживать на себе Чимина, крепко обнимая, даже не послабляя хватки. И забавно то, что и сам Чимин не шибко рвётся вырваться из его объятий, не паникует, не брыкается, не возмущается, что это вроде как уже переходит какие-то там границы. И какие же границы Чимин готов перед Чонгуком провести? Слишком много всего за последнее время и то недолгое, но чуть более тесное общение, по мелочи, собралось в определённую картинку, от которой уже не отмахнёшься, не закроешь глаза. Что-то явно есть, и это что-то совсем не приятельского характера. И остался самый главный вопрос: готов ли к этому «чему-то» Чимин? Но чтобы это понять, разобраться в себе и том, что начало шевелиться так внезапно внутри, ему нужно время. А что если у Чонгука это лишь последствия алкогольной интоксикации, и ни о чём таком серьёзном он даже не думал, просто плохо контролирует себя и свои действия?! Боже, если всё именно так, то Чимин такой дурак… Самый настоящий болван. И лишь в тот момент, когда Чимин пробует осторожно привстать, как бы деликатно намекая, что можно его уже отпустить, Чонгук заторможенно это делает. Моргает с долгими промежутками, только начинает догонять, что только что произошло и почему ему так не хватает ощущения тяжёлого тела сверху, когда Чимин всё-таки слезает с него и с дивана и встаёт на ноги. И взгляд Чонгука тут же скользит по ним, останавливается у подола футболки, неудачно длинной и прикрывающей волнительную округлость ягодиц, чьи очертания получается лишь угадывать, но даже изгиба бицепса бедра и изящных икр ему хватает, чтобы сразу почувствовать ответное шевеление в штанах. Чонгук не успевает испугаться или запаниковать. Потому что Чимин спешит уйти в ванную и избегает на него смотреть, словно ему тоже… неловко? Но ничего же не было, да? Чонгук не уверен, но ему кажется, Чимин спал рядом с ним. У него под боком, прижавшись к нему, где ещё осталось его тепло. Иначе как бы он оказался на нём сверху в итоге? Спасибо Богу, в которого Чонгук не верит, что у него не встал, когда Чимин на нём ёрзал. Вот это действительно было бы неловко. Хотя Чимин, как мужчина, должен был бы его понять: утренняя эрекция она такая, безразличная к чужим переживаниям и непредсказуемая. Или очень даже ожидаемая, потому что на что вообще Чонгук рассчитывал, предлагая Чимину остаться у себя с ночёвкой, когда накануне мысленно его перетрахал во всех возможных позах? Боже, что за дурак — жизнь его вообще ничему не учит. Чимин просто умывается, решая, что принимать душ здесь будет уже слишком. Идёт в спальню, где переодевается в свои вещи, аккуратно сложив футболку и шорты Чонгука в изножье матраса, где они и лежали. Возвращается обратно в гостиную. Чонгук уже сидит, а не лежит на диване, отложив в сторону одеяло с подушками, чтобы вернуть их в спальню, когда Чимин полностью соберётся, чтобы в случае чего не побеспокоить его, войдя в комнату, когда тот будет переодеваться. И опять же, в этом нет ничего такого, двое мужчин, ничего особенного, но… между ними как раз что-то очень особенное, странное, непонятное, но слишком хорошо ощутимое. И чтобы не подавать виду, что Чимин чем-то очень озадачен, он с улыбкой говорит Чонгуку, что заварит им кофе и сделает лёгкий завтрак, чтобы Чонгук не нагружал желудок с утра, да и доедать вчерашний ужин на завтрак точно не лучший вариант. Чимин уже даже освоился у Чонгука на кухне, конечно, для большего удобства он бы тут кое-что немного поменял, дополнил, но это не его дело, не его квартира, не его жизнь, чтобы наводить тут свои порядки или даже давать в этом плане советы. Все знают, как важно чужое мнение, особенно, когда его не спрашивали. Чонгук, как только Чимин освобождает ванную, ползёт туда. Нет, на самом деле, он себя чувствует значительно лучше, можно сказать, так же «бодро», как и всегда по утрам, но он раскачается ближе к вечеру. Не задерживается долго в ванной, только быстро умывается холодной водой, чтобы немного взбодриться и успокоить шальные мысли. Если надолго тут застрянет, Чимин точно может это как-то не так воспринять… Хотя с какой кстати? А если Чонгук всегда по утрам душ принимает, у него такой моцион? Почему Чимин должен подумать, что он тут быстренько дрочит, чтобы снять возникшее напряжение? Это только у озабоченного Чонгука столько мыслей левых. А у других людей, вообще-то, есть секс. И если не с другими людьми, то с работой, которая ебёт их так, что им уже вообще не до этого — и это как раз про Чимина. К моменту, как Чонгук заходит на кухню, также умытый и даже посвежевший по сравнению со вчерашним днём, Чимин уже ставит на стол две чашки с кофе, а после и одну общую тарелку со скрэмблом: он не знает, сколько готов съесть сейчас Чонгук, сколько сможет принять его желудок, поэтому не делит на две разные порции. Но поскольку Чимин не уверен, захочет ли Чонгук есть с ним буквально из одной тарелки, он ставит для Чонгука дополнительную чистую тарелку. — Съешь, сколько влезет, заставлять не буду, не переживай, — добродушно улыбается Чимин, делая пару глотков кофе, подхватив со стола одну чашку. Вчера он Чонгука практически заставлял есть, отчего почувствовал себя неловко, взяв на себя слишком много, когда его об этом не просили. Сейчас он себя сдерживает, оставляя выбор за Чонгуком. Захочет, может вообще не завтракать — Чимин совсем не обидится. — Очень аппетитно, — Чонгук склоняется над тарелкой, принюхиваясь к горячей еде, и радуется тому, что у него в холодильнике были свежие яйца. Что у него вообще еда в холодильнике есть. — Боже, мне так давно никто завтраки не готовил, что я почти готов расплакаться, — вырывается у него невольно, и явно не догнав, зачем Чимин ему поставил ещё одну тарелку, цепляет вилкой кусок болтуньи побольше и сразу отправляет в рот. Закрывает глаза, мычит, жует, хмурится — ему так божественно вкусно. — Серьёзно, я готов душу и что угодно продать, если ты переедешь ко мне жить, — выдаёт он ещё более неожиданное шутливое предложение, впервые позволив себе с Чимином… пофлиртовать? Это определённо флирт. Потому что вряд ли Чонгук его приглашает в свой дом, как друга, который ему будет готовить завтраки по утрам. Обычно так делают осторожные намёки в паре, как бы намекая, что пора уже задуматься о том, чтобы жить вместе. Поняв, как это прозвучало — слишком палевно, Чонгук быстро меняет тему: хвалит и яичницу, и кофе, хотя тот капсульный, Чимин всего-то использовал кофемашину, которая всё сделала за него. Но Чимин позволяет Чонгуку замять своё неловкое предложение, потому что по тому, как Чонгук суетится, он сам от себя его не ожидал — просто неудачно вырвалось. Лучше есть и молчать, пока он опять какую-нибудь ерунду не брякнул. Нет, Чимин не может так крупно ошибаться. Чонгук уже вполне трезв, но продолжает это делать: намеренно или нет, но Чонгук с ним точно заигрывает. И вряд ли Чонгук это делает просто по фану, шутки ради, потому что обычно, когда шутят, смеются, даже если, кроме тебя, эта шутка никому не зашла. Но точно не смущаются, теряются, мнутся и краснеют. А потому Чимин продолжает это упорно игнорировать, потому что всё ещё не знает, как на это реагировать, что конкретно это вызывает в нём: определённую ответную реакцию или категоричный отказ и неприятие?! Но до сих пор ничего из второго варианта он не почувствовал. И в какой-то степени это немного пугает. Чонгук учитель живописи у его дочери. Это всё определённо точно выглядит неправильно. Но, Чимин, видимо, уже вляпался во всё это, и разбираться с этим тоже ему, а не кому-то другому. И пока они завтракают, стараясь лишний раз друг на друга не смотреть, Чимин вспоминает о предложении Чонгука поехать на конюшню, потому что в ближайшую неделю у него по графику запланирован отпуск, который он много раз переносил. Но сейчас уже грешно снова это делать, к тому же, Хана не слезает с его шеи который день, всё допытываясь, когда папа сможет выделить время, и напоминая иногда так невзначай, что вообще-то он обещал ей с Чонгуком съездить посмотреть и покататься на лошадях. А потому Чимин решает, что надо поскорее с этим разобраться, потому что Хана об этом точно не забудет и не успокоится, а только обидится на него так, как ещё никогда. Чимин в этом уверен. — У меня со следующей недели семидневный отпуск. Если твоё предложение съездить на конюшню ещё в силе, то можем договориться на удобное для тебя время. Хана мне проходу не даёт, — с улыбкой говорит Чимин, но смотрит в полупустую тарелку — они с Чонгуком вдвоём практически всё доели, и Чонгук теперь давится раствором с электролитами, собираясь чётко следовать всем инструкциям, которые Чимин ему дал: в его же интересах поскорее встать на ноги. — Я смогу только в выходные, работа, — говорит Чонгук, у которого среди учебного года точно никакого отпуска не предвидится: и в понедельник, и в среду, и в пятницу его будут ждать дети. Чонгук объясняет, что одним днём ехать бессмысленно, и они с Чимином сходятся на том, что тогда поедут на субботу и воскресенье с ночёвкой. Чонгук так радостно улыбается, когда всё уже решено, словно Чимин волшебник, который пообещал осуществить его мечту. И, на самом деле, так и есть: Чонгук, кажется, уже ни о чём другом не мечтает, кроме как о совместном путешествии и отдыхе с Чимином и о возможности провести с ним время.