В погоне за счастьем

Чимина не покидает мысль о том, что в конце его недельного отпуска они с Ханой и Чонгуком поедут наконец на конюшню. И с чего бы о таком волноваться Чимину? Это Хана не может дождаться уже, тараторя об этом каждый день едва не с утра до ночи. Но Чимин думает совсем не о длительной поездке и том, что их там по итогу ждёт. Он думает о Чонгуке. И том, что никак не может отделаться от своих ощущений и… чувств? Это можно так назвать? Чимину скоро дурно станет от всех этих мыслей, которые он не может никак охарактеризовать, оценить, дать им чёртово определение и какое-то внятное и разумное объяснение. И как и всегда в его жизни, в трудную минуту на помощь приходит его лучший друг. Вот только Хосок не сам ему звонит, каким-то волшебным образом почувствовав, что с Чимином что-то творится. Чимин звонит Хосоку. Ему нужно с кем-то поговорить о том, что ест ему мозг не первый день. Может, хоть Хосок со стороны увидит и поймёт, что с Чимином происходит? — Ну привет, пропажа ты наша, — прижимает плечом к уху телефон Чимин, засыпая очередную порцию кофе в кофемашину. — Приветик, — отвечает Хосок, опредённо рад слышать друга. В последнее время в больнице сплошной дурдом, ночные смены добивают окончательно. Но Хосок планирует взять парочку выходных. И Чимин на это тут как тут, будто почуял. — Не сильно отвлекаю? — интересуется Чимин, боясь отвлекать Хосока от пациентов. Хосок отличный врач, который является и семейным врачом Чимина и его родителей. — Нет, всё в порядке. Только закончил обход, есть пару минут на кофе и поболтать. У тебя что-то случилось? — вдруг напрягается Хосок, не потому, что они редко созваниваются или мало общаются, а скорее просто ощутив в голосе Чимина что-то, что ему пока не совсем понятно. — Что-то с Ханой? — и тревога в голосе слышится уже у Хосока. — Нет, успокойся, всё хорошо, — даже смеётся Чимин. — С твоим прекрасным цветочком всё более чем в порядке. Твой тюльпанчик цветёт и пахнет, — улыбается Чимин, а Хосок облегчённо выдыхает, также не сдерживая улыбки, когда разговор доходит до Ханы. — Но вообще, я бы хотел увидеться наконец с тобой. Я соскучился, да и Хана тоже. Когда тебя там уже выпустят из рабства? — со смешком интересуется Чимин. — Вот не поверишь, — смеётся. — Я уже запросил себе три официальных выходных. Практически мини-отпуск. Если мне откажут, я их покусаю, — шуточно рычит Хосок. — Если тебе откажут, их покусаю уже я, — поддерживает охотно Чимин. — У меня тоже недельный отпуск. Давай, когда тебя выпустят из оков здравоохранения, встретимся уже наконец. Думаю, можно перед тем, как у Ханы закончится школа, чтобы забрать её вместе. Для неё сюрприз будет. Уже слышу, как она будет верещать от счастья, — с улыбкой предлагает Чимин. А Хосок хорошо слышит, что Чимин чего-то недоговаривает. И то, что он хочет увидеться до окончания занятий Ханы говорит лишь о том, что тот явно хочет о чём-то поговорить без присутствия ребёнка, который стопроцентно от Хосока не отлипнет. Лишь бы ничего плохого. — Конечно, — естественно, соглашается Хосок, не расспрашивая и не вытягивая из Чимина ничего прямо сейчас, хоть и его уже буквально распирает. Если там какая-то серьёзная тема — она точно не для телефонного разговора, да и времени на обсуждение прямо сейчас у Хосока нет. — Тогда замётано! Отпишись, как будет выходной, — с улыбкой говорит Чимин перед тем, как попрощаться. — Само собой, Чим. Давай тогда, до связи, — подтверждает Хосок и кладёт трубку, бросая телефон в карман своего халата. Теперь он точно вцепится в своё начальство. Пусть только посмеют ему отказать. И дело даже не в Чимине и чём-то, чего тот так и не озвучил. А в том, что Хосок попросту этот вонючий трёхдневный отпуск заслужил. Он впахивает старшим ординатором, как ломовая лошадь, ведя ещё и группу из интернов. И уже через два дня Чимин получает заветное смс от Хоби: «Добби свободен». Они договариваются встретиться в парке в паре кварталов от школы Ханы. Чимин сразу берёт два кофе в кофейне по дороге: себе и Хосоку. И тот встречает его у входа в парк. Хосок первым лезет обниматься, пока Чимин держит два стаканчика и только довольно кряхтит. — Ой ну всё, сейчас раздавишь! — наигранно возмущается Чимин. — Не ворчи. Ты не принцесса, не помнёшься, — бухтит Хоби. Забирает наконец свой стаканчик, который подписан. — Спасибо. — Блин, мне кажется, я уже забыл, как ты выглядишь, — беззлобно подтрунивает Чимин. На самом деле, он всегда восхищался — и продолжает это делать — трудолюбием и самоотдачей Хосока в работе. Быть врачом — определённо его призвание. — Мне кажется, я и сам забыл, как я выгляжу, — смеётся Хосок. — Но всё, больше я так не буду. Я пересмотрю свой рабочий график и откорректирую, — уже серьёзно, действительно решительно настроенный так и сделать. Он тоже устал. Так никакой личной жизни не будет. Кстати, о ней. — Я рад это слышать. Хана скучает, хотя сейчас у неё появился новый объект для воздыхания, — хмыкнув, говорит Чимин. — Вот сейчас не понял… Кем это мой тюльпанчик меня заменил? Вот так заработаешься, и всё, твой прекрасный цветок уже кто-то нагло увёл из-под носа, — ненатурально хмурится Хосок, смеясь после. — Ты же знаешь, что она ходит в художественную школу, — начинает Чимин, поддержав шутку друга улыбкой. — Так вот, она мне весь мозг изъела своим учителем по живописи. И так вышло, что в один прекрасный день я непростительно опоздал за Ханой, — вздыхает. — Ну ты сам знаешь, учёба, а в тот день меня будто выебали во все имеющиеся дыры как на работе, так потом и в универе, — закатывает глаза Чимин. — И этот учитель её, Чон Чонгук, просидел с ней весь вечер, дожидаясь меня. Даже накормил ужином, развлекая в кафе. Чимин рассказывает неспешно, а Хосок слушает, не перебивает, пока они прогуливаются медленно по парку. — Я был ему очень благодарен, хотел как-то отплатить, но неожиданно этим его обидел. У нас вышел какой-то странный диалог по итогу. А потом Хана взъелась на меня, потому что она предложила позвать его к нам на ужин, а я ей отказал, назвав его чужим человеком. Видел бы ты её взгляд тогда, которым она на меня посмотрела, мысленно четвертовав на месте. — И Хосоку не надо особо напрягаться в этом, хорошо зная, каким шипастым порой может быть его любимый цветочек. — Но в итоге мы таки пригласили его. Мне правда было неудобно перед ним за наш разговор, а ужин был вполне безобидным вариантом, — продолжает Чимин. — И он оказался очень хорошим человеком. Мы вроде как… подружились? — вопросительно произносит Чимин, словно бы уже в этом не уверен, потому что то, что с ним происходит в последнее время, мало смахивает на чисто дружеское отношение и интерес к другому мужчине. Хосок чуть нахмуривается, понимая, что что-то тут не то. Чимин словно бы хочет что-то сказать, но не знает как, заходя издалека. Хосок этого не любит. Они с Чимином дружат уже довольно долго и всегда говорили всё открыто и прямо, не ходя вокруг да около. — Но… — начинает Хосок. — Он тебе не нравится? — пытается сам прощупать почву. — Нет. Как раз наоборот… — Наконец решает Чимин перейти к той теме, которая его волнует. — Нравится… Чёрт, — вдруг ругается Чимин. — Я не знаю, что это. Не понимаю, но… Мне кажется, он мне нравится не просто как друг, — наконец смелеет Чимин. И он прекрасно понимает, что с чем-то негативным со стороны Хосока он точно не столкнётся. Тот далёк от гомофобии и проблем у него с этим абсолютно никаких. Хосок не раз делился историями с работы от своих коллег, где присутствует нетрадиционная парочка фельдшеров, которые профессионалы в своей работе, да и люди хорошие и очень весёлые. Вечные занимательные байки о каких-то казусных ситуациях на вызовах — самое любимое. Хосока всё же больше интересуют человеческие качества, чем то, с кем этот человек спит. Но говорить, что Хосок такому заявлению не удивлён, глупо. Удивлён, даже слегка ошарашен, что не скрывается с его лица. Но больше его волнует то, что, очевидно, самого Чимина это несколько сбивает с толку, пугает и… тревожит? — Что тебя в этом всём больше напрягает? — сразу же задаёт вопрос Хосок, чтобы не тянуть кота за яйца и не показывать своё лёгкое замешательство, спрашивая: а как так, Чим, когда ты вдруг понял, что ты по мальчикам? — Что он учитель Ханы? Что он мужчина? Или что он по девочкам и у него кто-то есть? — сразу накидывает варианты Хосок, чтобы разобраться в сути проблемы, если она вообще есть. Чимин думает с пару секунд. Молчит. Переваривает. — Ничего из этого, — всё-таки отвечает. — Скорее я просто не знаю, кого он предпочитает в партнёры. Хана умудрилась узнать у него, что девушки у него нет. А спрашивать в лоб мне неловко, потому что такой вопрос требует объяснения и как минимум причины. Но мне кажется, я замечаю от него какое-то внимание к себе, но… Блять! — Снова ругается Чимин, порывисто выдыхая. — Я не уверен, что оно такого характера, о котором я думаю. Что, если это просто его форма дружеского общения, а я себе накрутил хер знает чего и сам же на это повёлся?! Не знаю… Мы были с ним и Ханой в парке аттракционов, когда он пригласил нас к себе на ужин в ответ. И, чёрт бы его побрал, после этого у меня было ощущение, что это было каким-то долбанным свиданием, а не просто обычной прогулкой с дочерью и её учителем. Иногда он ведёт себя странно. Обнимает меня так, что я теряюсь. Я недавно ночевал у него… — выдаёт Чимин, а Хосок, всё это время внимательно его слушавший, охуевает на глазах. Он тормозит, останавливаясь, и пялится на Чимина, не зная, что услышит дальше. Явно не то, что те перепихнулись внезапно. Это бы сразу отмело вопрос, о котором Чимин парится. Но всё равно это прозвучало так, что Хосок не смог проконтролировать свои эмоции и логическую цепочку из мыслей. — И? — осторожно спрашивает Хосок. — Вы спали в одной кровати, и у тебя встал на него? — хотелось бы, чтобы это была шутка, но Хосок вполне серьёзно спрашивает. Он готов услышать что-то подобное. И всё-таки, когда Чимин договорит всё то, что его волнует, Хосок поинтересуется, когда именно Чимин открыл в себе всё это и почему не говорил ему о таком раньше. — Нет, — гримасничает Чимин, закатив глаза. — У меня не встал, но уснули мы вместе. Правда на диване за просмотром фильма. Но проснулся я раньше, чем он, лёжа буквально у него в объятиях. И… Господи. Я понял, что мне это было приятно, уже потом, когда был дома и прокручивал это всё не один раз, то и дело краснея, как подросток. А ещё, когда он вышел из душа в одних штанах, я подвис. Как школьница какая-то, представляешь? Нет, я не возбудился и у меня не встал, — опережает сразу же очередной, всё тот же дебильный вопрос Хосока Чимин, видя по глазам того, что это уже рвётся из него снова. Он уверен, Хосок теперь будет подъёбывать его при любом удобном и неудобном случае. — Но он красивый, — честно признаётся Чимин. — Блять… — только и выдаёт в итоге Хосок. — Вот это нихера себе! — Восклицает, не удержавшись. — Нет, мне точно надо пересмотреть свой график. Чуть не проебал такие новости, — и Чимин никак не поймёт: это Хосок уже начал стебать его, или он на полном серьёзе пока ещё?! — Мне нужно было с кем-то об этом поговорить, — сокрушенно выдыхает Чимин, запрокинув голову чуть назад и пялясь в небо сквозь просветы между густыми шапками деревьев. — Ну, что я могу тебе сказать, — Хосок подходит ближе и хлопает Чимина по плечу. — Кажется, ты влип, дружище. — И в этом уже не слышится ни подъёба, ни шутки. — Честно говоря, я даже не знаю, что тут тебе сказать, Чим. Но, очевидно, тебе либо придётся спросить его прямо, когда разберёшься в том, что именно ты сам чувствуешь, либо молчи и жди того, чего может и не случиться. Но и это будет верным вариантом, наверное. Если он всё-таки по девочкам, а ты такой «хе-хей, кажется, у меня на тебя стоит», будет совсем неудобняк. Учитывая, что он любимый учитель Ханы. — Какой хуёвый из тебя советчик однако, — паясничает Чимин. Не серьёзно, конечно же. — А что ты хотел? Чтобы я тебе сказал: бери быка за яйца, пока не сбежал? — беззлобно смеётся Хосок. И Чимину по сути нечего ответить. Потому что Хосок прав. Чимин и сам не знает, чего хотел от него. Вопросов от этого меньше не стало. И если насчёт себя Чимин кое-как, но что-то понимает, то вот насчёт Чонгука… — Слушай, и давно ты осознал, что тебе и мужчины симпатичны? — спокойно спрашивает Хосок. Знает, что Чимина этот вопрос не обидит и не заденет, потому что он тут не отрицал этот факт с пеной у рта, а вроде как наоборот, открыто сам же и признал это. — До Чонгука, ни разу не задумывался. Не считая того случая ещё на первом курсе, когда на спор сосался с парнем на той вечеринке. Я тогда не испытал ни паники, ни отвращения. Просто никак. И я задумался на этот счёт, но развить эту тему в себе мне не дали, родилась Хана, а дальше вот уже было как-то не до определения собственной ориентации, — не менее спокойно отвечает Чимин. — Вот это да… — Протягивает Хосок. — Слушай, может, поэтому у тебя с девушками не клеится? — задаёт вроде бы логичный вопрос. — Ты сейчас серьёзно? — сводит брови, бросая на друга брезгливый взгляд. И даже не продолжает, потому что и так понятно, что Хосок глупость ляпнул, не подумав. Это не имеет никакого отношения. Будь Чимин стопроцентным геем, вероятность того, что он встречался бы несколько лет с девушкой, спал с ней, а потом и ребёнка заделал, практически нулевая. К пубертату уже было бы всё более чем понятно. А делать это только ради того, чтобы никто не узнал, что он гей, — не Чимина случай. И то, что он сейчас спокойно рассказывает другу о том, что, вероятно, ему симпатичен, как мужчина, какой-то там Чон Чонгук, учитель его дочери, это только подтверждает. — Ну да… — выдыхает Хосок, признавая нелепость вопроса. И Чимин больше ничего такого не говорит, а Хосок не спрашивает, не копается, пытаясь что-то понять и проанализировать. В целом, всё и так понятно. Вопрос лишь в том, что делать дальше? Как себя вести? Как Чимину реагировать на какие-то, как ему кажется, едва заметные знаки внимания со стороны Чонгука? И ответа на это нет ни у Чимина, ни у Хосока. Они прогуливаются по парку и дальше. Ещё немного говорят на эту тему. Просто рассуждая. Чимин рассказывает все случаи, которые его натолкнули на такие подозрения, которые цепочкой повлекли за собой и то, что в итоге Чимин чувствует к Чонгуку нечто иное, чем просто дружеский интерес. Хосок всё слушает, и у него возникают те же ощущения, что и у Чимина. Хотя по сути, это всё только со слов Чимина, и может, он просто уже ослеплён тем, что ему симпатичен Чонгук, а потому подсознательно рисует себе то, чего нет, желая увидеть в чужих действиях ответный интерес?! Единственный совет, который Хосок даёт Чимину — не торопиться. Во всех смыслах. Ни в собственных выводах и ощущениях, ни в действиях, чтобы выяснить волнующие Чимина вопросы. И Чимин этот совет охотно принимает. Впереди у них с Чонгуком и Ханой поездка на конюшню, о чём Чимин сообщает и Хосоку. И это будет хорошим поводом понаблюдать ещё немного. Увидеть Чонгука в другой среде и понять, это всё только по отношению к Чимину, или это просто такая форма общения у Чонгука, распространяющаяся абсолютно на всех. И хоть ничего по сути не решилось, но Чимину от встречи и откровенного разговора с Хосоком определённо стало легче. Они оба встречают Хану после школы, сделав ей сюрприз, как и хотели, которому малышка безумно рада. Хана, естественно, запрыгивает с разбегу Хосоку на руки, радуется, не скрывая своих эмоций, а после они все дружно идут в любимую пиццерию Ханы. Хана и Хосоку виснет на уши, рассказывая и хвастаясь тем, что на выходных поедет кататься на лошадях, не забывая упомянуть и виновника всего этого, нахвалив его так, что тому, бедному, сейчас, наверное, икается. Хосок смеётся, наиграно ревнует, надув губы, а Хана наивно ведётся, оправдываясь, что меньше Хосока любить не стала, и это всё совсем другое: Хосок ей буквально как дядя, а вот Чонгук — будущий муж. Как тут сравнивать-то, в самом деле. На что Чимин в очередной раз только закатывает глаза, а Хосок не может удержаться от хохота. Интересно, а если Чонгук всё же окажется заинтересованным в Чимине, как в мужчине, как это примет Хана?! Хосок обсудит этот вопрос с Чимином, но позже, без малышки, разумеется.

***

Чонгук нервничает, но старается это скрыть. Останавливает себя, когда начинает стучать пальцами по рулю или ногой, которая не участвует в управлении автомобилем, потому что он заранее облегчил себе жизнь и арендовал машину с автоматической коробкой передач. Он не собирался разгоняться и лихачить, тем более, что в салоне ребёнок, да и в принципе экстремальной ездой Чонгук в своё время увлекался исключительно на лошадях, но никогда — на мотоциклах или авто. Хотя у него сданы права на обе категории, мало ли когда в жизни пригодится? Они долго едут по загородной трассе, проезжая частные секторы и несколько небольших городков. В одном из них останавливаются на заправке, беря небольшой перерыв. И в магазинчике, где свежо благодаря кондиционеру, сидят за столиком напротив окна, пока Хана лопает своё мороженое. Она ужасно довольна поездкой — для неё это настоящее приключение. Тем более она счастлива, что с ней не только папа, но и Чонгук, о чём она не устаёт повторять. И Чонгук, улыбаясь без остановки, гонит от себя все мысли, что они словно семейная пара на долгожданном уикенде, которая предвкушает, как здорово они проведут время — как бы это ни выглядело со стороны и ни ощущалось, на самом деле, это не так, и это осознание сильно ранит. Поэтому Чонгук избегает воспринимать их поездку именно так, отчаянно стараясь удержаться где-то за условной ролью учителя по живописи и чуть ближе к другу семьи, не переступив черту. В машине они втроём подпевают песням на радио, и у Чонгука неплохо получается: у него неожиданно приятный, нежный голос. Но он не пытается Хану перепеть, скорее где-то на бэках поддерживает её основной вокал, то и дело бросая полные обожания взгляды на неё в зеркало заднего вида. На Чимина смотреть Чонгук избегает, когда за рулём: а то засмотрится ещё, попадут в аварию. Чимин сегодня какой-то необычно… красивый. Когда Чонгук его только увидел, выходящим из подъезда их с Ханой дома, куда Чонгук подъехал, чтобы их забрать, он на какое-то время выпал из реальности. И только когда Чимин уже прямо спросил, в порядке ли он, Чонгук судорожно очнулся и воспользовался тем, что надо было Хане отрегулировать ремень безопасности, лишь бы сбежать из этой неловкой ситуации. И её повторения ему не хочется. Хоть он и понимает, что обязательно натворит или наговорит каких-нибудь глупостей за эти два выходных дня, которые они проведут вместе. Когда они обсуждали поездку в тот понедельник, Чонгук сказал, что конюшня находится далеко, поэтому они приняли решение, что останутся там с ночевкой, чтобы не возвращаться домой совсем в ночи. Да и такой путь проделывать ради нескольких часов — бессмысленно. Чонгук арендовал для них гостевой домик и был очень рад, когда узнал, что свободен его любимый, у озера — если и было место, где ему хотелось разместить Чимина с Ханой, так это именно там. Пришлось, правда, продать для этого душу кудрявому дьяволу, но Чонгук ни о чём не жалеет. — Ещё долго ехать? — спрашивает Хана, устав и в окошко смотреть на проносящиеся мимо пейзажи, и петь, и играть в планшет. — Осталось совсем чуть-чуть. Потерпи, принцесса, скоро уже прибудем в сказочный замок, — с улыбкой говорит Чонгук, и Чимин почему-то думает, что это просто милый оборот речи. А потом они сворачивают с основной трассы на другую дорогу, и Чонгук останавливается у шлагбаума, который преграждает им путь. Вся территория ограждена кирпичным забором с коваными элементами, а поверх, если приглядеться, тянутся провода под напряжением — и в этот момент Чимин понимает, что они приехали в не совсем обычное место. И когда из КПП выходит охранник, у которого на тактическом ремне висит автомат, придерживаемый им одной рукой, Чимин окончательно убеждается, что где-то там вдалеке, в конце прямой дороги, уходящей через аллею деревьев, их точно ждёт замок. Чонгук выходит из машины и идёт к охраннику. Они коротко говорят, и охранник нажимает на кнопку поднятия шлагбаума, впуская их на территорию. Чонгук возвращается за руль и проезжает. — О! Папа! Смотри, смотри, лошади! — Хана тут же прилипает к окну: они едут мимо левад, ограждённых белой изгородью — дорога проходит между основными пастбищами, поделёнными на сектора. — Вижу, вижу, малыш, — улыбается Чимин, обернувшись к дочери. Нет ничего прекраснее, чем видеть Хану настолько счастливой, довольной, светящейся. Чонгук тоже улыбается, слушая все эти восторженные охи и ахи с заднего сиденья, и опускает стекло на своей дверце, впуская в салон свежий воздух и давно позабытые запахи свежей травы, нагретой солнцем зелени и сухого сена. Вдыхает полной грудью, на секунду прикрывая глаза, понимая, как сильно он скучал и как сильно ему не хватало этой атмосферы. Он всё-таки ненавидит жить в городе. Они едут ещё несколько километров, прежде чем наконец добираются до большой, просторной парковки, уже почти целиком заставленной машинами: и работников конюшни, и клиентов, у которых тут лошади на постое, и тех, кто приехал просто покататься. В выходные всегда аншлаг. Чонгук паркуется ближе к главному зданию — не замок, но трехэтажный особняк, соединённый галереями с дополнительными постройками, тоже впечатляет своими размерами. — Вот и приехали, — улыбается Чонгук и выходит первым, чтобы помочь Хане отстегнуть ремень и выпрыгнуть из машины. Он берёт её сразу за руку — парковка, как-никак, не то место, где можно отпускать ребёнка носиться, — и ждёт, когда из салона выйдет Чимин, чтобы пойти дальше всем вместе. Чимин старается не отставать и выходит из машины, присоединяясь к Чонгуку и Хане. Идёт рядом с дочерью, но не перехватывает её руку, не старается забрать контроль над ней себе: он Чонгуку доверяет и рушить их с Ханой крошечную идиллию не собирается. Чимин оглядывается по сторонам, уже не из машины. И у него, как у взрослого, конечно, не так много восторга и экстаза от увиденного, но всё равно он удивлён. Чимин представлял себе всё немного иначе… скромнее? Почему-то Чимину казалось, что Чонгук привезёт их куда-то вроде семейного ранчо, где небольшая конюшня и лошади только собственного владения. Но это место заставляет глаз цепляется едва ли не за всё подряд. И хоть Чимин не вопит восторженно, как Хана, но он также рассматривает всё с мелькающим в глазах восхищением. Здесь действительно очень красиво, зелено. Воздух будто совершенно другой: им хочется дышать и дышать, прикрыв от удовольствия глаза. Чонгук открывает для Ханы стеклянные двери в фойе и отпускает её: малышка тут же мчится к витринам со всякими сувенирами. Женщина за прилавком при виде Чонгука вскакивает и невольно восклицает: — Чон Чонгук?! Чонгук! — Саманта! — радостно улыбается Чонгук в ответ и спешит ей навстречу, чтобы с ней обняться. — Боже, я уже думала, что не доживу до момента, когда снова тебя увижу! Сколько же тебя не было?! Два года?! Три?! Дай хоть посмотрю на тебя! — Саманта ловит его за плечи и в самом деле бегает глазами от его лица вниз и обратно. — Совсем не изменился. Ты вообще знаешь, что такое старение? — в шутливой форме журит она его. — Ты ведь тоже об этом не знаешь, — подмигивает ей Чонгук, и Саманта тут же польщённо смеётся, принимая его заслуженный комплимент. Для женщины, которая уже прожила полвека, она выглядит в самом деле очень молодо: видимо, жизнь на свежем воздухе, свои фермерские продукты и активный образ жизни делают своё дело. — Твой отец знает, что ты приехал? — спрашивает Саманта. — Тэ должен был ему сказать. Где он, кстати? — У него сейчас занятие с младшей группой, должен быть или в бочке, или на третьем плацу… Это твои друзья? — Саманта с интересом смотрит на Хану, которая не отлипает от витрины. — Да, мои друзья, — подтверждает Чонгук, подозвав Хану к себе жестом. Чимин как раз тоже к ним присоединяется. — Это Хана, а это Чимин, — представляет он их. — А это Саманта, моя няня и наша экономка. — Даже большим мальчикам нужна няня, да? — смеётся Саманта и тут же наклоняется к Хане, заговорщически её спрашивая: — Тебе что-то понравилось, милая? — А это леденцы? — Хана конечно же останавливает свой выбор на разноцветных леденцах, выполненных в форме волшебных лошадок. — Да, очень вкусные. Какой хочешь? Выбирай любой. Хана берёт себе жемчужного единорога на палочке, Чонгук только широко улыбается, глядя на её безумно счастливое лицо — Боже, он этой малышке готов последний кусок хлеба отдать, да вообще что угодно отдать, лишь бы видеть её всегда такой. Он никогда не думал, что так сильно полюбит чужого ребёнка. Что влюбится в её отца… — Мне надо взять ключи от дома, и можно будет там отдохнуть, — говорит Чонгук Чимину. — Вы в кафе пойдёте, или мне вам приготовить? — тут же спрашивает Саманта, возвращаясь за свой прилавок. — В кафе поедим, спасибо, Саманта, — с улыбкой отказывается Чонгук. Не хочет доставлять всем лишних забот. Если получится провести тут время максимально тихо и скромно, ни с кем не пересекаясь, особенно с родителями, Чонгук будет счастлив. И он рассчитывает, что так всё и будет. Чимин легко улыбается всё это время, ничего не имея против того, что Чонгуку надо отлучиться. Он улыбается и Саманте, на которую переводит свой взгляд, отмечая, что женщина очень приятная, располагает к себе буквально с первых секунд. И Чимину было забавно и даже интересно увидеть кого-то из детства Чонгука. Кого-то, кто принимал непосредственное участие в его воспитании, формировании его, как человека, как личности. Почти как познакомиться с родителями. И Чимин невольно задумывается, что и это может произойти, ведь они приехали туда, где Чонгук вырос. Даже если Чонгук не собирается возобновлять общение с семьёй, идти на примирение, не будет же он попросту игнорировать родителей, как пустое место, проходя мимо? Чимин уверен, что нет. Чонгук в таком случае не переживал бы так остро эту тему, будь ему по-настоящему плевать. Но почему Чимин вдруг от этого напрягается? Не то чтобы сильно и его это как-то тревожило, но что-то внутри всё равно странно и одновременно волнительно отзывается. Но они ведь друзья, а что плохого, чтобы по-дружески быть друг к другу ближе, вот так? Хосок ведь знаком с родителями Чимина, как и Чимин с семьёй Хоби: его мама любит Чимина почти как родного сына, говоря, что не отказалась бы от такого младшенького, но на второго ребёнка сил уже как-то не хватило, поэтому она очень рада, что у её сына есть такой замечательный лучший друг. И Чимин уверен, что и его мама была бы в восторге от Чонгука не меньше, чем его родная дочь. У Чонгука аура такая — располагающая, чарующая, привязывающая к себе. Порой эти параллели и аналогии сравнения Чонгука с дикой ланью из-за его огромных и таких иногда невинных глаз кажутся Чимину вполне обоснованными, потому что тот правда похож на это трогательное, красивое, невинное и такое будто загадочное существо, к которому страшно прикоснуться из страха спугнуть, но глаз отвести невозможно, будучи полностью очарованным им. И Чимин не исключение в числе тех, кто оказался под влиянием этой окутывающей ауры Чонгука. Но по правде, Чимин даже не пытался ей противиться. — Вы тогда подождите в комнате отдыха, а я быстро сбегаю туда и обратно, — говорит Чонгук, предлагая им подняться по лестнице на второй этаж, в мансарду с наклонной крышей с большими окнами в ней. Здесь всё оборудовано для комфортного ожидания: и мягкие кожаные диваны, и телевизор, и кипы журналов, и книжная полка, и кулер с водой, и отдельный санузел, и даже бар, правда, за стойкой никого нет. — Располагайтесь, я скоро, — обещает Чонгук и сбегает обратно вниз по лестнице. А Хана, уже сунув в рот свой леденец, который папа помог ей открыть, вытащив из упаковки, тут же идёт рассматривать витрину с кубками и ленточками. Все стены завешены грамотами и фотографиями. И почти сразу Хана натыкается на ту, которая заставляет её подскочить: — Пап! Смотри! Это Чонгук?! Он же?! Она тычет пальцем в снимок. Чимин подходит, чтобы тоже его рассмотреть, и убеждается в том, что Хана не ошиблась: на фото в самом деле Чонгук. Верхом на светло-серой лошади, украшенной цветочным венком, с золотым кубком, который держит над головой — и улыбается так ослепительно, как Чимин ни разу не видел. А потом он смотрит на этот же кубок, но уже стоящий на полке в витрине, на все эти розетки, где видит имя Чонгука, на остальные фото с соревнований на стенах, где то и дело мелькает его лицо, и не может понять причины, по которой Чонгук, очевидно, преуспевая в конном спорте, больше им не занимается. Он получил серьёзную травму позвоночника, как он тогда обмолвился, и ему пришлось уйти? Или есть другая причина, по которой Чонгук здесь не появлялся целых три года — та, по которой он поругался с родителями и не смог здесь больше оставаться? — Да, детка, это Чонгук, — с улыбкой отвечает Чимин, погладив Хану по волосам. — Смотри, не взорвись от восторга, — ласково журит Чимин дочь, на самом деле, ничего не имея против. Ему даже нравится. У Ханы столько впечатлений останется, что хватит на ближайшие несколько лет точно. Чонгук возвращается, но уже не один: следом за ним по лестнице поднимается другой парень с такими же волнистыми волосами и выразительными глазами, который кажется ровесником Чонгука. На нём бежевые бриджи для верховой езды, высокие сапоги и белое поло — даже в такой повседневной одежде он выглядит элегантно и нарядно. Кудрявый широко, квадратно улыбается, увидев гостей, и раньше, чем Чонгук открывает рот, чтобы его представить, делает это сам: — Привет-привет, я Тэхён, можно просто Тэ. Я так рад вас видеть. И этого засранца особенно, — он выразительно стреляет глазами в Чонгука, который только чуть виновато улыбается, но не оправдывается, зная, что оправдания ему нет. — Честно говоря, я не думал, что ты приедешь, — признаётся он. — Предполагал, что в последний момент передумаешь. Ты ж то ещё ссыкло. — А ты всегда брал с меня пример, — машинально огрызается Чонгук и, чтобы у Чимина не осталось вопросов, добавляет: — Тэ мой младший брат. — Сводный, — зачем-то уточняет Тэхён. — Сводный, — повторяет Чонгук за ним, раз Тэхёну это так важно. Ему нравится всем говорить, что он только наполовину такой же ебанутый, как его старший брат, а другая его половина, слава Богу, адекватная, потому что досталась от мамы, а не от папы. — Короче, я тебе дубликаты все отдал, дальше сам без меня тут разберёшься. Если не справишься, кричи, я не помогу, но хоть поржу, — Тэхён по-дружески хлопает Чонгука по спине. Чонгук лишь усмехается, успев позабыть, что такое нежная братская любовь. Спасибо, теперь вспомнил. — Сам занятие проведёшь, или мне тебе расписание дать? — вспоминает о важном моменте, который они ещё не обсудили. Чонгук только сказал, что с ним ребёнок, который хочет прокатиться верхом. — Сам, — улыбается Чонгук. Он и не планировал Хану подключать к занятию для детей её возраста. Он хочет познакомить её с лошадьми иначе. И покатает её конечно же, но не в рамках регламентированного занятия. — Ну и славненько, а то у меня дел по горло. Ещё увидимся! — прощается с Чимином и Ханой Тэхён, помахав им рукой, и, прихватив с барной стойки бесплатный леденец, сбегает вниз по лестнице. И когда успел стать таким деловым? Чонгук только с улыбкой качает головой. На самом деле, он рад, что у Тэхёна всё хорошо и уход Чонгука из дома не сильно на нём отразился. В редкой переписке, которая у них случалась до этого дня, Чонгук никогда не мог понять, злится на него Тэхён до сих пор или уже нет: тот всегда с ним был и остаётся ужасной язвой. Но теперь, когда они наконец впервые за три года встретились, Тэхён не стал скрывать от него своей радости, бросившись ему на шею сразу, как увидел, чем поверг в шок своих стажёров, которые никогда ещё не становились свидетелями проявления Тэхёном столь бурной любви не к лошадям. — У тебя красивый брат, — внезапно выдаёт смущённая этой встречей и незабываемым первым впечатлением Хана, и Чонгук смеётся: — Красивее, чем я? Я уже ревную, принцесса. Хана удушливо краснеет, хоть и понимает, что Чонгук шутит. А Чимин не может не согласиться со своей дочерью, отмечая то, что в её возрасте у неё уже почти что сформировавшийся вкус и вполне объективная оценка мужской внешности. Это пугает. Что будет дальше? Чимин снова забудет, что такое спокойный сон, карауля по ночам дочь у двери с гулянок? Или будет поджидать её у клубов? Сам забирать с вечеринок, позоря её своим присутствием? Или вообще запрёт и никуда не будет пускать? Ужас! Ни один из вариантов Чимина не устраивает. Он такого не хочет, он не такой родитель. Они с Ханой как друзья, но, видит Бог, всё против Чимина. Но вот с одним Чимин может поспорить: да, Тэхён безусловно красив, и глупо отрицать очевидное, но Чимин может смело и твёрдо заявить, что Чонгук красивее. Потому что они разные. Абсолютно. Тэхён похож на модель, идеально отретушированную картинку с глянцевой обложки журнала. Чонгук совсем другой: живой, настоящий, искренний. Чего только стоят его лучики морщинок у глаз, когда он смеётся или забавно морщит нос, радуясь чему-то, сам того не замечая. А ямочка на правой щеке? Туда же и родинку под нижней губой, на носу, на шее… Чёрт! И давно Чимин это всё заметил? Как давно он залипает на Чонгука, что это всё успело неосознанно отложиться у него в памяти? И что всё это значит? Все эти детали, которые Чимин не просто заметил, а помнит, отмечая их, как самое красивое, привлекательное и милое, что есть в Чонгуке. Блять! Чимин точно в порядке? Может, успел перегреться где-то? Тут, в конце концов, солнце будто ярче, теплее. А может, это переизбыток кислорода в крови, которым Чимин успел надышаться? Или это в воздухе что-то распыляют? И внутренняя тревога Чимина вызвана совсем не тем, что его может пугать тот факт, что Чонгук ему симпатичен, как мужчина, а тем, что это всё может оказаться лишним, неуместным, что только всё глупо испортит. Чимин готов к принятию того, что его объективная оценка мужской внешности имеет под собой почву. Он подозревал это, но всё повода и возможности это подтвердить не было. Его в этом всём ничего не пугает, кроме того, что Чонгук, чью привлекательность Чимин очень высоко оценивает, в первую очередь, учитель его дочери, а потом уже их друг. Но вместо дочери Чимин Чонгука не переубеждает в том, что тот красивее любого Тэхёна. Молчит, поджав губы, чтобы не сболтнуть лишнего и не вогнать их обоих в неловкое положение, а Хану — в недоумение. На улице Чонгук предлагает Хане забраться к себе на плечи, на что она с восторгом соглашается, и несёт её по извилистым дорожкам парка к их домику — одному из десятка таких же деревянных двухэтажных домов, разбросанных среди газонов, цветущих кустов и деревьев. Место и вправду словно сказочное. — О, я вижу озеро! — Хана, сидя высоко, первой замечает воду вдали, в сторону которой они двигаются. — А там можно купаться?! — Можно. Можем поплавать, если твой папа не против. Чимин не против, но они не взяли с собой ничего необходимого для этого. Чонгук не предупреждал о такой возможности. И даже, конечно, можно сильно и не заморачиваться и искупаться в той одежде, что есть, но Чимин не уверен, что она успеет потом высохнуть к завтрашнему дню. Но пока что Чимин молчит, ничего не отвечает, чтобы не портить своим занудством момент. Только улыбается, глядя на Хану и Чонгука: от улыбки невозможно удержаться, как бы ни старался. Их дом оказывается самый дальний, практически у самой воды: до неё остаются каких-то десятки метров. На оборудованном пляже уже лежат отдыхающие, которые арендуют тут тоже дома на выходные, чтобы провести время на природе и в обществе лошадей. У Ханы столько впечатлений от всего, что она видит, что она как-то забывает, зачем они сюда в принципе приехали — покататься на лошадке. Чонгук спускает Хану на ноги уже на крыльце и открывает дверь. Сразу включает кондиционер, активировав систему климат-контроля, и говорит, обращаясь больше к Чимину: — Ну вот, наше жильё на эти дни. Чувствуйте себя как дома. Туалет и ванна тут, — Чонгук открывает ближайшую дверь. — Спальня на втором этаже. Сам он идёт на кухню проверить, что есть в холодильнике: он попросил Тэхёна оставить там воду, напитки и фрукты, которыми можно перекусить. Тэхён с задачей справился, молодец, даже немного переборщил, прикупив ещё и шампанское с вином. Боже, куда это? Знает же, что Чонгук не пьёт. Думал, он со своей избранницей и её ребёнком приедет, подсобить решил расслаблению и романтической атмосфере? Чимин пока осматривается. Тут очень мило и уютно, приятно пахнет деревом и какой-то ароматизированной ненавязчивой отдушкой. — Ну что, отдохнём, а потом пойдём к лошадям? — спрашивает Чонгук, найдя взглядом Хану, которая уже забралась с ногами в кресло, взяв в руки журнал, который активно листает, рассматривая красивые картинки и фотографии лошадей на глянцевых страницах. — А можем пойти сразу?! Я не устала! — Хана тут же откладывает журнал и просящими глазками глядит то на Чимина, то на Чонгука, зная, что ей нужно окучить обоих взрослых. — Я готова сейчас! А я могу выбрать лошадь?! — Конечно можешь, — соглашается Чонгук, не видя в этом никакой проблемы. — А та белая лошадь на фото, это твоя?! — Хана наконец задаёт вопрос, который крутился в её голове с тех пор, как она увидела фотографии Чонгука на стене с награждения за выигранные им соревнования. Чонгук удивлённо вскидывает брови, пытаясь понять, о какой лошади идёт речь, а потом отворачивается, пряча от Ханы выражение своего лица, которое не контролирует. Зато его видит Чимин, стоя рядом. По исказившемуся лицу Чонгука он мгновенно предполагает худшее: что этой лошади с фото уже нет в живых, — и хочет спасти ситуацию, переключив внимание Ханы, но Чонгук отвечает быстрее: — Была моей, да. Его зовут Барракуда, но для всех он просто Барри. Можем пойти к нему, если ты хочешь. — Хочу! — Хана не замечает перемен в настроении Чонгука, зато их замечает Чимин. И пока не может предположить, из-за чего так. Если Барри жив, с ним всё в порядке, почему Чонгук так расстроен? Но расспрашивать так открыто Чимин не решается. Не сейчас, может, чуть позже, когда увидит и почувствует, что ситуация подходящая, располагающая и, самое главное, Чонгук готов ему открыться. Поэтому он только берёт Хану за руку, чтобы притормозить её энтузиазм и чтобы та не сорвалась впереди паровоза. В конце концов, они тут гости и следует вести себя соответствующе. Чонгук ловит по дороге кого-то из берейторов, кто как раз проводит занятия на одном из плацев. Хана с восхищением, распахнув глаза и разинув рот, смотрит на работающую на плацу группу из десятка всадников: держась друг за другом, они следуют указаниям инструктора, меняя направление движения, скорость, выполняя выездковые элементы. — Я тоже так хочу! — глаза у Ханы горят. И что-то Чимину подсказывает, что после этой поездки ему будет уже куда сложнее объяснить Хане, почему она не может заниматься верховой ездой. Самое паршивое в этой ситуации то, что Хана имеет доступ к Чонгуку, а Чонгук ей вообще ни в чём отказать не может. И если бы эта конюшня находилась хотя бы на час ближе к дому, Хана бы точно бросила всё, включая живопись, лишь бы проводить время здесь. Ещё и с Чонгуком. И Чимину так не хочется рушить детские мечты, но, очевидно, в этот раз придётся, когда они вернутся домой. Но он постарается объяснить ей это как можно более мягко и доступно, чтобы Хану не съедала обида и она понимала, почему всё так, а не так, как хотелось бы ей. Обычно Чимин всегда с этой задачей справлялся хорошо, особенно когда Хана стала постарше и более осознанной — когда была совсем кроха, вот там было сложно. И Чимин надеется, что сейчас не будет как-то иначе; что Хана сможет понять и хотя бы подождать того момента, пока Чимин не придумает какую-нибудь альтернативу занятиям по верховой езде. Чонгук уточняет у берейтора, в каком секторе и деннике сейчас Барри, и они идут туда. Конюшня разбита на отдельные здания, и то, которое им нужно, находится как раз ближе всех. Чонгук берёт Хану за руку, прежде чем войти туда, где при входе висит табличка «Вход только для персонала. Ведётся видеонаблюдение», и объясняет ей правила и технику безопасности при общении с лошадьми: что нельзя тянуть к ним руки, особенно через прутья; что кормить можно только с раскрытой ладони, ни в коем случае не сжимая пальцы; что у каждой лошади свой индивидуальный характер, и не каждая рада общению, и Хане, как более умному и воспитанному существу, нужно уважать чужие личные границы. Хана, как болванчик, кивает на всё, что Чонгук ей говорит, но глаза у неё так и бегают от одной лошади к другой, мимо которых они идут. Многие из любопытства уже повысовывали в проход свои головы. Ждут, что им что-нибудь вкусное перепадёт или их вдруг выведут на пастбище, но не в этот раз. — А вот и Барри, — говорит Чонгук, остановившись у нужного денника, где висит соответствующая табличка с именем, годом рождения, именами родителей, а чуть повыше ещё одна с предупреждением: «Строгий жеребец! Не кормить! Не трогать!». Видимо, кто-то попытался и остался без пальцев. — О! Какой красивый! Какой огромный! — Хана, не отпуская руки Чонгука, подходит ближе, чтобы рассмотреть Барри, который жует в углу своё сено и не проявляет ровным счётом никакого интереса к своим гостям. Ровно до момента, пока Чонгук не начинает свистеть: он насвистывает какую-то мелодию, и уши Барри, как локаторы, тут же сдвигаются назад. Он вскидывает голову, оборачивается, узнаёт Чонгука с первого взгляда, хоть они так долго не виделись, и идёт здороваться с ним, дожевывая своё сено по дороге — слишком взрослый и степенный, чтобы скакать радостным козликом, но его ржание звучит приветственно. — Привет, малыш, — улыбается Чонгук, когда Барри высовывает свою огромную голову в проход. Его умные карие глаза внимательно смотрят на них, и он сразу тянется вниз, к руке Чонгука, который кладёт ладонь на его мягкий нос. Барри фырчит, обнюхивая его, разрешая себя погладить, и Хана шёпотом спрашивает: — А мне можно? — Конечно, иди сюда, — Чонгук подхватывает Хану на руки, сажая её на одно предплечье, чтобы ей было удобнее дотягиваться до лошадиной головы. Несмотря на устрашающую табличку на деннике, Барри ведёт себя спокойно и выглядит очень доброжелательным и общительным. Хана его гладит по щеке, не уставая восхищаться тем, какой тот большой, просто огромный, и такой мягкий и горячий на ощупь, и его шерсть такая белая, как снег, и приятная. Она так увлечена лошадью, что не видит, что у Чонгука глаза на мокром месте. И он старается не моргать, чтобы не дать слезам прочертить дорожки по щекам, и даже закидывает голову назад, пытаясь вернуть дурацкие, предательские слёзы обратно в слезоточивые каналы. Но когда Барри, снова заржав, толкается ему носом в живот, потому что Чонгук перестал его гладить, тот смеётся уже сквозь слёзы. — Я тоже рад тебя видеть, — шепчет он, целуя жеребца сквозь жёсткую чёлку в лоб. — Ну что, приятель, пора проветриться? Одна принцесса хочет на тебе прокатиться с ветерком. Чонгук мягко ставит Хану обратно на ноги, и Чимин берёт её за руку вместо Чонгука. В его отсутствие, пока он идёт в амуничник, чтобы взять оттуда всё необходимое, Чимин разрешает Хане походить по проходу между денниками и полюбоваться лошадьми издалека. Но Хана после того, как Чонгук ей всё объяснил, и сама не пытается никого трогать без разрешения. Она с нетерпением ждёт, когда наконец прокатится на Барри. Чимин и удивляется, и восхищается тем, что Хана послушно следует указаниям. И радуется. А ещё понимает, что это всё влияние Чонгука. Видимо, отцовской любви и вообще самого факта, что Чимин её папа, мало, чтобы она так же слушалась всегда и его. Просто надо быть Чонгуком, чтобы Хана была вот так влюблена и непривычно послушна. И Чимин мог бы ревновать, как делал это в самом начале, но почему-то ничего, кроме искренней улыбки и нескрываемого восхищения, это не вызывает. Вернувшись, Чонгук заходит в денник, быстро проходится щёткой по спине и бокам Барри, чтобы никакой грязи не осталось, что может натереть кожу, после чего накидывает на него сразу вальтрап с седлом. Поправляет, вынужденный постоянно прерываться и отпихивать от себя голову Барри, который толкает его так настойчиво, что вот-вот свалит с ног. — Я уж надеялся, ты к старости присмирел, а ты ещё ого-го и иго-го, — журит он его, отпихивая в который раз его морду от себя, подставляя открытую ладонь, которую Барри только щекочет своими подвижными губами, но не прикусывает, а только делает вид. — Это женщины на тебя так плохо влияют? Барри человеческую речь не понимает, но ржёт, и это звучит, как согласие. Чонгук смеётся и затягивает подпругу — все его действия выверены до автоматизма, он даже не задумывается и не следит за руками. Это тот навык, который годами ежедневных наработок не потеряется уже никогда, как езда на велосипеде или плавание. Вместо уздечки Чонгук надевает на Барри только недоуздок, к которому крепит карабином повод. Выводит его из денника в проход и закрывает за ними дверцу. — Хочешь его сама повести? — предлагает Чонгук Хане. — А я могу? — с благоговейным страхом перед столь огромным и столь величественным существом робко спрашивает Хана. — Ты можешь всё, принцесса, разве я тебе не говорил? — улыбается Чонгук и, когда Хана подходит, отдаёт ей повод, показав, где его держать. Конечно же, его конец он не отпускает: он ни в коем случае не станет рисковать ни здоровьем маленького ребёнка, ни лошади, которая может сорваться и убежать. Чонгук отвечает за них обоих и внимательно следит и за поведением животного, и за действиями Ханы, чтобы молниеносно вмешаться при необходимости. — Иди вперёд, и он пойдёт за тобой. Хана делает несколько шагов, повод натягивается, но Барри с места не двигается, только вытягивает голову. Хана теряется, и Чонгук ей помогает: — Уверенней, не смотри на него, просто иди туда, куда нужно тебе. Ты здесь главная, ты принцесса, а он тебя должен слушаться. Хана собранно кивает и пробует проявить настойчивость. Барри, как только его тянут сильнее, словно неохотно подчиняется и лениво начинает шагать, выбивая копытами ритмичный стук по бетонированному полу. Чонгук оборачивается на Чимина, чтобы убедиться, что тот тоже идёт. Чимину объяснять не нужно, что держаться позади лошади — плохая идея, и Чимин двигается позади и чуть сбоку. Уже достал телефон и включил камеру, чтобы заснять первые шаги Ханы в роли всадницы. Чимин, конечно, не из тех сумасшедших родителей, которые телефон из рук не выпускают, чтобы снимать всё подряд, даже то, что по сути не несёт никакой значимости, лишь бы на память. Но тут совсем другой, особенный случай, который, наверное, больше для самой Ханы, чтобы она могла в будущем посмотреть на себя в юном возрасте, да ещё в таком месте, где определённо побывает ещё раз нескоро. Чимин гордится Ханой и тем, какая она смышлёная, храбрая, как мужественно и ответственно справляется с поставленной перед ней задачей. И, наверное, он может в эти моменты гордиться и самим собой, ведь в этом большая часть его заслуги и воспитания. Когда их взгляды с Чонгуком встречаются, тот первым быстро отводит глаза и как-то смущённо трясет чёлкой, опустив голову, и продолжает с улыбкой отвечать на пулеметную очередь вопросов от Ханы, которой интересно всё, что касается Барри и его жизни. Сразу возле конюшни располагается левада, где никого нет, и Чонгук направляет Хану и Барри туда. Белоснежный гигант лениво переставляет ноги — своим внеплановым визитом они явно прервали его чинный отдых, и он словно досыпает на ходу. Видя, насколько Барри покладистый и что Чонгук полностью контролирует его и ситуацию, Чимин полностью расслабляется, понимая, что его дочь в надёжных руках и в безопасности. И если в Чонгуке у него сомнений и не возникало никогда, тот очень ответственный и здравомыслящий во всех вопросах, касающихся детей и не только; то вот к незнакомому животному, ещё и потенциально опасному, доверия не было. Но чем дольше Чимин на Барри смотрит, невольно любуясь его красотой и грацией, тем больше начинает испытывать удовольствие от своего нахождения здесь. Он будто тоже попал в волшебную сказку, и перед ним не только сказочный белый конь, но и его принц — неожиданно Чонгук в самом деле становится на него похож. Чимин старается не углубляться в эти мысли, потому что они ведут его куда-то в неизвестном, неизведанном Чимином направлении. Но противиться им становится всё сложнее, и, на самом деле, Чимину уже интересно наконец шагнуть туда, забраться поглубже в эти дебри и понять, куда они его приведут. Чем больше он проводит времени в компании Чонгука, тем отчётливее осознаёт, что совершенно не понимает, что чувствует, потому что что-то ведь чувствует. Уже в леваде Чонгук, идя рядом с Барри и Ханой, просит их сделать круг вдоль ограждения, чтобы они привыкли друг к другу. Барри потихоньку начинает просыпаться и интересоваться окружающим пространством. Он даже пару раз вскидывает голову, переговариваясь с другими лошадьми, которые пасутся в соседней леваде через дорогу. — Это его мама, Мурена, но мы её зовём просто Мура, — говорит Чонгук, указав рукой на одну из кобыл, такую же светло-серую и длинногривую. — Моя первая лошадь, на ней отец учил меня ездить верхом. А потом родился Барри, и его подарили мне, — он похлопывает жеребца по мощной шее, переключая его внимание с лошадей на то, что происходит у него под ногами. И сам следит за тем, чтобы Хана случайно не шагнула под копыта и не наступила на длинный повод. — О, как круто! — не устаёт восхищаться Хана. — А они с мамой дружат?! — Когда у неё хорошее настроение, — посмеивается Чонгук. — Обычно она его гоняет, потому что он частенько наглеет. Ну что, ты готова? — останавливает Барри, забирает из рук Ханы повод и временно бросает его на землю. — Готова! — с волнением и предвкушением соглашается малышка. Чонгук присаживается, чтобы надеть на неё шлем, который нёс, повесив через ремешок на предплечье свободной руки. Он регулирует шлем, проверяет, что Хане удобно, что та подтверждает, отвечая на его вопрос, и достаёт из кармана кусочки сахара. Барри ими сразу же интересуется, но опять получает от Чонгука от ворот поворот — отпихнув его наглую и настырную голову, Чонгук объясняет Хане, показывая на своём примере, как ей правильно держать сахар, чтобы дать его лошадке. Он придерживает детскую ручку, следя за пальцами, которые Барри может случайно прикусить, если они попадут ему в зубы, и Хана визжит и смеётся, когда мягкие, покрытые волосками губы щекочут её ладошку. — А! Щекотно! Он всё съел! — Ещё бы он не съел, — смеётся Чонгук, умиляясь от не наигранной и бурной детской реакции. А ведь когда-то он таким тоже был… — Одно угощение он получил просто так, другое он должен заслужить. Давай попросим его лечь. — Лечь?! — Тебе ведь нужно на него забраться, я тебе помогать не буду, — говорит Чонгук, который, конечно же, Хане подыгрывает, а сам бросает быстрый взгляд на Чимина, давая понять, что он не только поможет, но и сделает всё так, чтобы Хана могла комфортно и безопасно сесть в седло. Но Чимин в этом и не нуждался: он прекрасно понимает, что Чонгук не бросил бы ребёнка наедине с такой задачей, а потому только тепло улыбается, поглядывая то на дочь через экран телефона, продолжая снимать не слишком продолжительные видео, — потом попросит Хосока смонтировать для Ханы целый клип с её конными приключениями из всего, что Чимин за сегодня наснимает, — то на Чонгука, уже отведя взгляд от гаджета. — Смотри, нужно поднести руку к его носу, а потом опустить её вниз, вот сюда, к самым ногам. Давай, попробуй, — Чонгук, придерживая запястье Ханы, чтобы её направить, помогает ей сделать правильный жест команды, который Барри сразу понимает: он послушно опускает голову, следуя за сахаром, и подгибает переднюю ногу, опускаясь на колено, чтобы дотянуться ниже. — Так, теперь сюда, — Чонгук в моменте корректирует движение руки Ханы, и Барри, всхрапнув, заваливается на бок, полностью опускаясь на землю, за что сразу получает свою награду. Хана от восторга едва не прыгает на месте. Но потом вспоминает, что Чонгук сказал ей, что нельзя громко кричать, потому что это пугает лошадей, и что по этой же причине нельзя бегать и размахивать руками, поэтому тут же затихает. Чонгук показывает ей, где держаться за седло, чтобы удобнее было залезть, и помогает ей перекинуть ногу. — Держишься? Крепко? — спрашивает он, сам придерживая Хану за бедро — если вдруг начнёт соскальзывать, успеет её подхватить. — Да! — Видеооператор готов? — весело спрашивает Чонгук у Чимина, который стоит в стороне и не мешает. Получив в ответ кивок, Чонгук цокает языком, давая рукой команду подняться. Барри делает это рывком, сначала выпрямляя передние ноги, а потом отталкиваясь задними. Хана взвизгивает, но тут же рассыпается смехом: это было страшно, но ей понравилось! — Папа, смотри! Смотри! Я сижу! — Хана пока луку седла отпускать не рискует. — О, как высоко! Он такой высокий! Обалдеть! Земля так далеко! — Ты такая бесстрашная, — хвалит её Чонгук, любуясь этой маленькой, отважной амазонкой. А сам быстро подтягивает подпругу. Даже если мчаться галопом никто не будет, лучше не пренебрегать безопасностью. — Вся в папу, да? — Да! — с гордостью подтверждает Хана. А вот Чимин неожиданно смущается. Сам не понимает почему. Ведь для Ханы всё совершенно очевидно: папа, взрослый мужчина, как любой родитель для ребёнка, бесстрашный, большой и сильный; тот, кто защитит всегда и везде. Но вот для Чимина это звучит, как… комплимент? И сейчас это не похвала его стряпни, на которую Чимин так или иначе, но рассчитывал, потому что старался, а просто комплимент. Внезапный и почему-то такой смущающий. Чонгук видит Чимина таким — бесстрашным? Это определённо льстит, но, по правде, Чимин не такой уж и бесстрашный. У него много страхов, как у любого другого человека, хоть и жизнь успела закалить его характер. Но вера Чонгука в это его качество придаёт Чимину будто ещё больше уверенности в себе. Внезапно хочется оправдать это впечатление. Как-то глупо, Чимин это понимает, но всё равно едва сдерживает улыбку и старается не подавать виду, сосредотачиваясь на своей дочери и видеосъёмке. Чонгук спрашивает, как ей там, наверху, и Хана с восторгом ему рассказывает, каково ей сидеть на таком гиганте. Барри больше среднестатической лошади его породы, сам по себе крупный для жеребца, а для Ханы он и вовсе размером с динозавра. Только совершенно не кровожадного и абсолютно безобидного… Если не вспоминать, конечно, про ту предупреждающую табличку на его деннике. Хорошо, что Хана была так увлечена, что даже её не прочла. Когда малышка привыкает и сообщает о своей готовности продолжить, Чонгук, придерживая её за бедро одной рукой, а второй взяв повод, просит Барри начать шагать, что тот и делает. Хана смеётся, раскачиваясь в седле в такт его широким шагам, но ловко приспосабливается и ловит равновесие — как и все дети, она очень быстро учится и куда лучше управляет своим телом, чем взрослые, которые впервые садятся на лошадь. Чимин следует за ними вдоль ограды, снимая Хану, которая продолжает изливать свои восторги без остановки. Она сама отпускает одной рукой седло, чтобы погладить Барри по его горячей шее, потрогать его гриву, снова начать восхищаться тому, какой он классный и что она уже влюблена в него до беспамятства. И Чонгук не может с ней не согласиться: — Барри замечательный. — Почему тогда он больше не твой? — задаёт Хана вопрос со своей детской непосредственностью, не думая о том, что он может быть неуместным или нетактичным. Она не замечает переживаний Чонгука, а даже если бы и заметила, не смогла бы связать одно с другим в силу возраста. И Чимин ставит видео на паузу, потому что ему кажется, продолжать снимать будет неправильно, что бы Чонгук ни ответил или отказался отвечать вовсе. — Мне пришлось уехать, — говорит он спустя несколько секунд молчания. — Я больше не мог заниматься с ним и ухаживать за ним, поэтому передал его человеку, который за ним теперь следит и заботится о нём. Ты с ним уже знакома. Я подарил Барри Тэхёну. — О… — Хана теряется с ответом. — А почему тебе пришлось уехать? — она продолжает задавать вопросы, на которые видно, что Чонгуку отвечать сложно, но ребёнку этого не объяснишь… — Я поругался с папой. — Как так?! — Хана тут же ставит себя на его место. — С папой нельзя ругаться! Ты сам говорил! — Знаю, — вздыхает Чонгук. — Но вы помирились?! — Ещё нет… — Почему?! — Хана, — вмешивается Чимин, переключая внимание дочери с несчастного Чонгука на себя, — посмотри сюда, я сделаю фото. Чонгук останавливает Барри и разворачивает его мордой к Чимину, чтобы тот мог сделать красивый снимок, а сам, пользуясь тем, что его самого в кадре не видно, потому что его загораживает лошадь, старается справиться со своими эмоциями и вернуть себе беззаботно-неунывающее выражение лица. Он не хочет портить Чимину и Хане отдых… Он их привёз сюда вовсе не для того, чтобы ходить с траурным лицом и плакать каждый раз, как видит Барри. Словно ножом по сердцу, которое и так столько лет кровоточит. И это он ещё не виделся с мамой и отцом… Чимин всё понимает, а потому даёт Чонгуку ещё немного времени, говоря Хане, что нужно ещё пару кадров, чтобы она потом могла выбрать, какой ей больше нравится. Чимин обещает, что они обязательно какой-то распечатают и повесят на стену в рамочке. Может, без кубков и розеток, но для него и Ханы это уже целый подвиг и достижение, а потому можно смело говорить, что есть, чем гордиться. Конечно, за всё то время, что Чимин снимал и фотографировал Хану, он сделал и несколько снимков Чонгука. Тайком почему-то, словно бы сразу же скроет эти снимки в соответствующей папке на телефоне, чтобы… что? Любоваться ими втихаря наедине? Смотреть на них перед сном? Что за бред? Совсем нет, Чимин не собирается таким заниматься. Но Чонгук такой красивый, особенно рядом с не менее красивой лошадью. Выглядит так мужественно и будто благородно, словно и правда наследный принц, что Чимин просто не смог устоять, когда Чонгук попадал в объектив камеры его телефона, или когда просто стоял против солнца, что весь буквально светился. Чонгук, видя, что Хана начинает уставать, сам предлагает ей продолжить в следующий раз. Та противится конечно, но он уже стаскивает её с седла, легко ставя обратно на ноги, и придерживает, потому что коленки у малышки, что было ожидаемо, тут же подгибаются. — Ну вот, а говоришь, не устала, — ласково журит он её. — Барри тоже устал. Пойдём отведём его домой и тоже пойдём к себе. Хана соглашается. Снова ответственно берёт в руки повод и выводит Барри из левады. Они возвращаются в конюшню, где Чонгук сначала помогает Хане снять шлем, а потом, вернув Барри в денник, быстро и ловко его разнуздывает. Относит всё в амуничник, вешая на место, и возвращается с уже мытой и порезанной морковкой, взяв её из холодильника там же. — Нужно поблагодарить Барри за хорошую работу. Это его заработная плата, — говорит он Хане, и та уже сама, зная, как это правильно делать, кормит Барри морковкой кусочек за кусочком: тот охотно её лопает, смешно пережевывая с аппетитным хрустом, и даёт погладить себя в последний раз по носу, прежде чем возвращает свою голову обратно в денник и отходит от дверцы, собираясь снова заняться своими важными лошадиными делами. Чонгук позже обсудит с братом, почему Барри в своём деннике, а не на выпасе. Но, вероятно, Тэхён специально его оставил, ещё и не поленился почистить, зная, что Чонгук приедет и захочет его увидеть — иначе Чонгуку пришлось бы бегать по гектарам территории, разыскивая своего жеребца, мимикрировавшего мастью под темно-серых, а то и гнедых лошадей после тщательных катаний по земле. Для Барри нет большего удовольствия, чем грязевые ванны. Особенно сразу после помывки. Они возвращаются в их домик. Хана уже зевает, и Чимин отводит её спать на второй этаж: это семейный дом, поэтому там большая двуспальняя кровать и отдельная полуторка. Но раньше, чем Чимин принимает для себя решение, что делать с такой расстановкой, Хана сама забирается на большую кровать и падает на подушку уже с закрытыми глазами. Чимин не пытается её остановить или сказать, чтобы та легла на другую, потому что иначе и не планировал. И даже если бы Хана не завалилась первой на большую кровать, Чимин бы её туда уложил сам, сообщив Чонгуку, что они с Ханой займут одну кровать. Потому что они не дома, чтобы укладывать Хану отдельно, к тому же, Чимин не уверен, как Хана будет спать на новом месте, а потому во избежание каких-то непредвиденных ситуаций или ночных похождений Ханы из кровати в кровать Чимин ляжет сразу с дочерью. Чимин укрывает малышку, сняв с неё одежду, как получилось, чтобы той было удобнее спать. — Там только две кровати, — говорит Чимин, спустившись вниз обратно к Чонгуку. Тот как раз вскипятил чайник и успел заварить чай — приятным цветочным ароматом теперь пахнет на всю комнату. — Вы с Ханой ложитесь на большой, — говорит Чонгук, который в курсе, что кровати две. — Обещаю не храпеть и не мешать вам спать, — улыбается он Чимину. — Если что, можешь разбудить меня и выгнать на диван. Ты будешь чай? Кофе? Какао? Есть ещё лимонад и содовая. Помыть тебе яблоко? Есть ещё апельсины, манго, ананас… Хочешь что-нибудь? Я почищу, — сразу предлагает он, припоминая, что там есть в холодильнике. Им идти обедать через полтора часа, как раз Хана успеет чуть-чуть поспать и восстановиться. Чонгук уже предложил ей после обеда сходить в детскую игровую комнату, где куча всяких прикольных игрушек. Если Хана захочет, Чимин с Чонгуком смогут какое-то время побыть вдвоём и посидеть в том же кафе на открытой веранде за чашечкой кофе, наслаждаясь природой, видами и, если быть смелым и честным, обществом друг друга. Или, может, Чимин тоже захочет прокатиться верхом? Чонгук ему точно предложит, если тот сам не попросит. Чимин невольно смеётся от такого количества вопросов за раз. Чонгук нервничает? С чего бы? Из-за вопроса о кровати? Но Хана уже решила этот вопрос за них: им с Чонгуком не спать в одной постели, да и чего душой кривить, они уже ночевали вместе, буквально в объятиях друг друга, вот только, очевидно, Чонгук об этом не помнит, не догадывается или делает вид, что забыл. Но Чимин торопится его успокоить и чуть притормозить: — Нет, ничего не надо, не суетись так, — мягко, с улыбкой говорит Чимин. — Ну, разве что лимонаду я бы выпил. Ещё не лето и вроде не жарко, но сегодня хорошая погода, и тут как-то всё не иначе, кажется, что даже теплее, — Чимин не устал, как Хана, потому что был всего лишь сторонним наблюдателем и её личным оператором, но обстановка здесь и правда расслабляющая. Чимин рад провести часть своего отпуска именно так. — Ты, наверное, устал с дороги и после прогулки. Если хочешь тоже отдохнуть, я подожду вас, прогуляюсь вокруг домика. Здесь очень красиво. Чимин улыбается, выглядывая в окно. Но, по правде, Чимину бы хотелось с Чонгуком поговорить. О том, что Хана задела тему, очевидно, неприятную для Чонгука. И он понимает, что Чонгук не будет обижаться на ребёнка, который ещё плохо знает, что такое тактичность и неуместные или неудобные вопросы; что нельзя спрашивать обо всём-всём. Но Чимин готов оставить этот разговор на потом, потому что он бы хотел услышать от Чонгука причину, по которой у него всё так сложилось в жизни, что сейчас он от этого страдает. Вспомнить даже тот недавний случай, когда Чимин его возвращал к жизни после одинокой алкогольной вечеринки. И Чимину важно узнать об этом, чтобы понимать, как и чем он может ему помочь, потому что хочется. Искренне и бескорыстно. — Я не устал, — с улыбкой благодарит Чонгук Чимина за заботу о себе и открывает снова холодильник. Достаёт оттуда две бутылки лимонада, открывает их, выбрасывает металлические крышечки в мусорник, а потом идёт к Чимину. — Давай прогуляемся неподалёку, — он протягивает ему его запотевшую бутылку, и пальцы неизбежно соприкасаются. Чимин и забыл, какие они у Чонгука горячие. — Ничего, что Хана останется одна дома? Она не испугается? — он правда за неё волнуется, хотя та так зевала, как кашалот, и так быстро отрубилась, что им её по возвращении, вероятно, ещё будить придётся, и он зря переживает, что они её без присмотра оставят. — Нет, всё нормально. Не испугается. Она знает, что я её просто так не брошу. Даже если проснётся раньше, чем мы вернёмся, она дождётся, но я в любом случае оставлю ей записку, как делаю дома, если мне срочно надо выбежать в магазин или аптеку, когда она ещё спит, — отвечает Чимин, на что Чонгук улыбается, говоря «хорошо», и успокаивается окончательно. Чимин находит на журнальном столике блокнот и ручку, предусмотрительно оставленную для гостей. Пишет малышке записку, что они с Чонгуком прогуляются вокруг их домика и чтобы та обязательно их дождалась и никуда не выходила одна. Привычно добавляет, что любит её и целует в нос и что в холодильнике есть фрукты и водичка с лимонадом, если той захочется попить. Чонгук открывает для Чимина входную дверь, пропуская его первым, не забывая о своих манерах, о которых, на самом деле, и не задумывается, действуя на автомате: Чимин ведь не дама, в конце концов. Думает он сейчас о другом: отец знает, что он здесь, но даже не вышел его встретить, как и мама. Может быть, конечно, они в городе или вообще уехали по делам, Чонгук не стал у Тэхёна спрашивать: он осознанно избегает этой темы, потому что не хочет ни с кем снова ссориться. Не знает, как Тэ эти вопросы воспримет: как искреннее беспокойство или трусливое прощупывание почвы? Вроде три года прошло, уже долгий срок, но почему-то стрёмно. Чонгук не считает себя неправым, не испытывает вину за то, что отстоял свою позицию, свой выбор, но вот за всё остальное, что было сделано и сказано… Это правда тяжело. Посмотреть отцу в глаза и снова увидеть там лишь горькое разочарование. Если отец вообще захочет его видеть, говорить с ним… Чонгук не замечает, куда они идут. Следует за Чимином, погрузившись в свои мысли, напряжённо молча и хмуро сведя брови. Останавливается, когда и Чимин, сам не заметив, как они обошли берег озера и дошли до беседки на воде, которая сразу привлекла внимание Чимина, едва они вышли из их дома. Все отдыхающие остались на противоположном берегу. Здесь — только зелень деревьев, свежесть воды, пение птиц и благоухание высаженных вдоль мощёной камнем дорожки цветов. Чимин присаживается на деревянную скамейку, с которой открывается великолепный вид, и Чонгук, колеблясь, сесть ему рядом или напротив, всё-таки садится рядом. Выдыхает и откидывается назад, прислоняясь затылком к деревянной опоре. Старается уговорить себя перестать думать и грузиться, вспоминая плохое; пытается вернуться в текущий момент и просто насладиться своим долгожданным уединением с Чимином. Но из-за того, что между ними до сих пор всё такое неопределённое и словно бы хрупкое, это не приносит чистой радости — страхи и огорчение Чонгука не отпускают, даже когда он поворачивает голову и начинает тайно любоваться Чимином, пока тот любуется окружающими их видами. Чимин чувствует этот взгляд, потому что не поглощён всей этой красотой полностью. Если бы его не тревожило так эмоциональное состояние Чонгука, Чимин, быть может, и расслабился бы полностью, отпустив себя и свои мысли. Но Чимину правда хочется понимать, насколько всё плохо, потому что пока что у него в голове рисуется не самая красивая картинка. И вопрос об их нахождении здесь, где у Чонгука буквально на глазах Чимина повскрывались старые раны, закровоточив по новой, возникает сам собой. Хорошая ли это была идея? Чимин решает начать разговор, не оборачиваясь на Чонгука, чтобы не спугнуть того раньше времени. — Здесь очень, очень красиво, — говорит и глубже тянет воздух носом, вдыхая такой приятный аромат живой природы. — Почему поругался с родителями? — Всё же оборачивается к Чонгуку. Смотрит мягко, словно бы одним взглядом говоря, что тот может ему довериться; что Чимину это правда важно. — Я вижу, как тебе тяжело здесь, и не знаю, чем помочь. Хана так счастлива. Я тебе за этого очень благодарен, но… — Чимин вздыхает, не знает, как продолжить, чтобы не перейти границу, не задеть то, что трогать нельзя. Он не собирается на Чонгука давить и допытываться и спрашивает лишь с той целью, чтобы знать, как ему помочь, попытаться облегчить его груз, разделив его между ними. Готов стать жилеткой или просто тем, кому Чонгук может выговориться, если тот отказался от психотерапевта в своё время. Но Чимин не психолог, не врач, он не копается профессионально в чужих мозгах — он может только судить по своему жизненному опыту и ощущениям. Чонгук ожидаемо отводит взгляд. Опускает голову и смотрит на свои руки, сцепленные в замок, трёт большим пальцем суставы, словно пытается себя через эти прикосновения успокоить. Вряд ли он делает это осознанно. — На самом деле, я не хотел уходить. Но не мог здесь остаться… Знаешь, бывает, что ты живёшь как живёшь, как ты привык, и всё кажется тебе логичным, понятным, предсказуемым, знакомым… — он умолкает, не знает, как выразить словами свои переживания и ощущения. — У тебя есть картина мира, которая не вызывает у тебя вопросов и сомнений. Тебе всё кажется правильным, таким, каким и должно быть… А потом в один день… эта картинка рушится. Вот так разом, словно… случился ядерный взрыв, а ты случайно остался жив. И ты вроде как понимаешь, что жив, но смотришь по сторонам и понимаешь, что ты уже не знаешь, кто ты, где ты, что вообще происходит… — Он закрывает глаза, трясёт головой, стараясь сильно не погружаться в эти эмоции, потому что знает, что вынырнуть обратно не получится. Он осторожно смотрит на Чимина, не зная, понял ли тот, что Чонгук попытался ему сказать. Ему бы хотелось… чтобы хоть кто-то его понял. Потому что его семья, к сожалению, этого сделать не может. — Со мной это и произошло. Не одним днём. Это было несколько месяцев… переосознания? Прозрения? Это было очень страшно… и больно — посмотреть правде в глаза. И я больше не смог жить… так, как я жил. А мой отец… — Чонгук стискивает пальцы, надеясь, что трясёт его сейчас только внутри, по крайней мере, он вроде как себя пока контролирует. — Не смог это принять. Не захотел меня… принять. Никто из них, даже Тэхён, не смогли меня понять. Они все решили, что я… тронулся? — он как-то безрадостно усмехается. — Наверное, так оно и есть для них. Ведь их мировосприятие осталось прежним. Чимин слушает, внимает, не перебивает. Он не знает всей сути, потому что Чонгук не говорит конкретно, словно бы боится, что и Чимин его не примет, не поймёт. Но то, что Чимин и так успел увидеть в Чонгуке за время их знакомства, ничуть не пугает его, не отталкивает, даже наоборот — эта неизвестность притягивает. И опасности Чимин не чувствует. Может, слеп, конечно, но это уже будут его личные проблемы. — И что ты для себя понял, что в твоём мире изменилось, что тебя не смогла понять и принять твоя семья? — Чимин поворачивается к Чонгуку всем корпусом, сев на скамейке удобнее. Упирается локтем в спинку, но не подпирает кулаком щёку, а держит ладонь поверх ребра спинки скамейки, будто наготове в любой момент протянуть к Чонгуку руку. Это напоминает то же, что было тогда, у Чонгука дома, когда Чимин слушал его. И тогда Чонгук не столкнулся с осуждением или разочарованием, как не столкнётся и в этот раз. Чимин в этом уверен: он способен понять многое, зная, что все люди разные, со своим собственным, уникальным миром внутри. И в этом ему помог не просто жизненный опыт и понимания этой самой жизни, а его родная дочь. Которая и правда одна пока ещё маленькая, но целая отдельная вселенная для него. И он надеется, что когда-нибудь станет ей и для кого-то другого. Чонгук снова отворачивается. Нервно трёт пальцы, которые холодные. Он правда нервничает. Не уверен, что готов об этом говорить. Не из-за Чимина, а из-за своих собственных внутренних барьеров. Но когда-нибудь ему же нужно их преодолеть, чтобы двигаться дальше? И даже если Чимин не тот человек, с кем Чонгук пройдёт свой путь… Они всё ещё могут стать друзьями? Поддерживать друг друга вот в такие моменты? И в прошлый раз Чонгук ведь смог ему открыться, Чимин его выслушал, услышал, ответил откровенностью на откровенность, так почему сейчас так страшно? Чимин далёк от старого мира Чонгука. Ему будет куда проще понять его, чем его семье, которая так и осталась… в прошлом. И если он не даст шанс Чимину, себе, то вряд ли он увидит его в своём будущем. — Мой отец раньше был берейтором… тренером по верховой езде у одного человека, который как раз основал эту конеферму. Так сложилась судьба, что у него не было ни наследников, ни родственников, ни других близких людей, кому он бы мог всё передать… И это место отошло моему отцу после его смерти. Моя мама… объезжала лошадей. Они поженились, когда она была уже на месяце четвёртом беременности, о чём они узнали случайно. Она упала с лошади, у неё заболел живот, думали, ушибла печёнку, поехали в больницу, а там ей сообщили радостную новость, — Чонгук улыбается, вспоминая эту забавную историю, которую ему Саманта раз сто пересказала — и всё время с новыми, всё более интересными подробностями. — Просто чтобы ты понимал, насколько всё плохо: мама меня рожала в коневозе, потому что поехала на соревнования со своими лошадьми, когда ей надо было рожать на днях. Так что тут было без вариантов — проблемы с головой у меня генетические. Как и любовь к лошадям. Он смотрит на Чимина, улыбаясь, уверенный, что эта веселая семейная история его повеселила. По крайней мере, все так к ней относятся, кроме отца, который едва не поседел: у кобыл-то он роды принимать умел, а вот у своей жены, в коневозе, посреди дороги, когда на мили вокруг ни одного населённого пункта… В общем, сомнительный жизненный опыт. — Не вижу никаких проблем с головой, — с широкой улыбкой говорит Чимин. — Зато есть, что рассказать детям и не только. Но твоему отцу я не завидую, честно. Не каждый бы такое выдержал, поэтому к нему у меня пока только одно восхищение и уважение, — договаривает уже с более серьёзным выражением лица. Сам, как отец, он может его понять, как никто другой, хоть и Чимину было всего двадцать, когда он им стал. Но он любил Суджин, готов был создать с ней семью и растить Хану вместе. Но получилось как получилось. Чимин умолкает, потому что понимает, что это не конец истории и Чонгук ничего по сути не рассказал, кроме маленького, но не менее значимого момента своего рождения. Чонгук спокойно отнёсся к тому, что Чимин сказал об его отце. Чонгук сам восхищается папой, ставя себя на его место, объективно оценивая его личностные качества, его характер, целеустремлённость и справедливость — его отец действительно хороший человек, заслуживающий уважения. Но когда дело касается его работы и лошадей… Если бы Чонгук так сразу назвал Чимину причину, по которой он поругался с родителями, тот бы не понял. Чтобы понять, насколько Чонгук не в себе, нужно быть таким же одержимым конником, как и всё его бывшее окружение. Но Чонгук попробует объяснить. — Я всю жизнь рос с лошадьми, — продолжает он. — Я не знал другой жизни. Только это место и эти лошади. Я всегда чувствовал… связь с ними? — он чуть хмурится, снова стискивает пальцы, напряжённо думая о том, о чём вряд ли задумывался ранее, потому что воспринимал это как что-то само собой разумеющееся. — Мама меня посадила в седло до того, как я научился ходить. И для меня это было естественно, словно… это моё? То, для чего я был рождён? — он мрачнеет ещё больше. — Мне было семь? Наверное, семь, когда я принял участие в своих первых соревнованиях. И с тех пор я не вылезал из седла. Вся моя жизнь крутилась вокруг лошадей и конного спорта, где-то с трудом вмещалась в сутки учёба и иногда сон… И мне это нравилось. Я был счастлив. Я не хотел другой жизни. Он выдыхает и запрокидывает голову назад, глядя в деревянный потолок беседки, на перекрещенные балки, держащие круглую крышу. Вспоминает, как они с Тэхёном её ремонтировали, когда она начала гнить, сыпаться и протекать… Усмехается грустно, потому что это было так давно. Словно вовсе в другой жизни. — Как я уже говорил, мы с Барри вместе с момента его рождения. Я сам его объезжал, тренировал, готовил… Он чудесный жеребец. С характером, но я тоже не подарок. Нам всегда удавалось найти общий язык. Мне с ним было так легко. Я всегда доверял ему. Мне кажется, он лучше меня понимал, что мы делаем и зачем. И когда я колебался или сомневался, он действовал. Мы всегда побеждали. И это… словно пьянило меня. Я не видел предела нашему потенциалу. Я всё время хотел прыгнуть выше своей головы. И он прыгал вместе со мной, — тут голос Чонгука ломается. И Чимин понимает, что он начинает подходить к той части, которая всё ещё слишком сильно его ранит. Он уже видел сегодня, как Чонгук плакал, и сейчас чувствует, что тот готов заплакать снова. Чимин не задумывается, просто действует интуитивно, на собственных эмоциях, поддаваясь порыву: придвигается на скамейке чуть ближе и укладывает Чонгуку на плечо ладонь, мягко сжимая трапециевидные мышцы. А после скользит пальцами дальше, к основанию шеи, останавливая их сзади, на позвонках. Снова массирует, разминает, старается успокоить. А второй рукой берёт ладонь Чонгука в свою, чувствуя, как та дрожит и кожа такая холодная, что кажется влажной. — Я рядом… — вырывается раньше, чем Чимин осознаёт значение сказанного. Но он правда готов Чонгука поддерживать в любую минуту, трудную или не очень. — Всё хорошо. Если тяжело, не продолжай, всё в порядке, — активнее массирует шею, растирает, будто согревает. Но это всё словно на автомате, и Чимин себя не контролирует, просто делает, что велит ему… сердце? Чонгук закрывает глаза, позволяя себе отвлечься на эти прикосновения, насладиться ими, не скрывая этого: у него попросту нет сейчас ресурса на то, чтобы контролировать выражение своего лица. И ему правда приятно — то, что Чимин делает. С ним. Для него. И, наверное, он мог бы не продолжать, сохранить лицо, сохранить это в тайне — то, чем он не гордится; то, чем он был занят всю свою жизнь, и лишь последние три года нет. Но этого времени ему не хватило, чтобы себя простить. Он всё ещё испытывает дикую вину. И самое паршивое, что даже не может попросить прощения: его не поймут, что бы он ни сказал. Потому что лошади не умеют разговаривать и не понимают человеческой речи. Чонгук собирается с мыслями. Чуть сжимает пальцы Чимина, не желая выпускать его руки, хоть тот и не пытается её забрать. Чонгук себя чувствует сейчас очень жалко: здоровый мужик, сидит тут и рыдает, словно сопляк. Чимин, наверное, окончательно убедился в том, что Чонгук, хоть и раскачался, как дитём был, так и остался. Не так Чонгуку хотелось бы, чтобы Чимин о нём думал, но… он привык быть честным. И раз эта тема до сих пор размазывает его в слёзы и сопли, пусть так. Он не станет этого скрывать только потому, что это неприятно; что кто-то о нём подумает не так; что для большинства — это проявление слабости. Просто они не знают, сколько мужества надо, чтобы разрешить себе быть слабым. — Это тяжело, — подтверждает Чонгук глухо, — но я хочу об этом рассказать… тебе, — он смотрит на Чимина. Глаза у Чонгука блестят, но ресницы не влажные — он не плакал. Заплакал бы, если бы Чимин не отвлёк его. И у Чонгука даже получается выдавить из себя подобие улыбки, которая появляется всегда, стоит в фокус его зрения попасть Чимину. — У нас с Барри начались проблемы, когда мы попали в сборную. И тренер, и мой отец — все твердили, что я слишком его распустил; что жалею его; что мне нужно быть с ним более жёстким; что он жеребец и качает права, а я ему уступаю; что мне надо взять ситуацию и его под тотальный контроль; что мне нужно сделать так, чтобы он слушался меня с полуслова. И он слушался. А потом начинал сопротивляться ещё яростнее. Скидывал меня. Кусал. Лягал. Свечил и козлил под седлом. Закидывался на прыжках. Он всем своим видом показывал мне, что не хочет, не может, не будет, а я… я продолжал давить. Потому что давили на меня. Потому что меня всю жизнь так учили. Я никогда не задумывался о том, что это неправильно. Ведь все вокруг так делают. Все, включая мою маму, моего отца, брата — все, кого я знал… — Чонгук опускает голову как-то понуро, проживая вновь все те противоречивые эмоции и мысли, которые разрывали его на части. — Эта подготовка к олимпиаде лишила меня сна. Непредсказуемое поведение Барри доводило меня до истерик. Он стал агрессивным уже не только ко мне, но и ко всем, кто хотел к нему приблизиться, не дай Бог, у них в руках было оголовье или стек... Отцу предложили его кастрировать. Потому что других вариантов, как заставить его подчиниться, ни у кого не было, а время было не на нашей стороне и поджимало, потому что олимпиада; потому что это словно был смысл всей жизни… И в конце концов, я решил отвезти Барри к ветеринару, но не нашему и не тем, кто работал на команду. К женщине, которую нашёл в интернете. У неё своя большая клиника, которая занимается как раз реабилитацией лошадей, участвующих в состязаниях и скачках… Я чувствовал, что с Барри что-то не так. Что это не проявление характера, что это не гормоны. Но все убеждали меня в обратном, и я сомневался, колебался, я столько времени упустил… — сжимает вторую руку в кулак, больно впиваясь пальцами в ладонь, наказывая себя. И дальше он уже говорит без остановки, потому что знает, что если закроет рот, у него уже не хватит моральных сил, чтобы это всё вот так на Чимина вывалить. Хотел ли Чимин вообще это всё знать? Вряд ли. Его это никак не касается. И может, как раз поэтому Чонгуку удаётся дойти до конца своей истории: — Врач сразу честно, прямо, в лицо сказала мне, что я его заездил. Едва только посмотрела на него, даже не провела медосмотр. Барри был её стандартным случаем — одной из тысяч лошадей, которые попадают к ней постоянно с одними и теми же «поведенческими» проблемами… Проблемами большинства лошадей, которые участвуют в состязаниях, особенно крупных, особенно престижных и денежных... Барри вёл себя так не потому, что он неуправляемый или агрессивный жеребец, а потому, что ему было настолько невыносимо больно, что он больше не мог терпеть. Но никто этого не видел, не хотел замечать. Никто не понимал его языка, когда он пытался об этом сказать, нет, он уже буквально кричал, а я его не слышал… — Слёзы всё-таки наворачиваются на глаза, но Чонгук упрямо продолжает: — Я сразу же подал заявление о том, что ухожу из сборной. Отец был в шоке. Потом впал в ярость. Сказал, что мой ветеринар, эта «сумасшедшая баба» — шарлатанка, которая высасывает деньги из таких наивных идиотов, как я; что все его ветеринары подтвердили, что у Барри нет проблем со здоровьем, тем более психическим. Что с ним всё в полном порядке, это просто я тряпка, которая не может справиться с «каким-то животным»… Каким-то животным! — повторяет Чонгук, не веря, что в самом деле услышал это от своего отца, который посвятил лошадям всю свою жизнь. У Чонгука до сих пор это в голове не укладывается. — И я внезапно понял, что ничем не лучше отца, всех других спортсменов. Что я именно так Барри и воспринимал всё это время. Что он был лишь моим спортивным инвентарём. Я красиво называл это «дружбой», «партнёрством», говорил, что мы с ним «одна команда», но на самом деле я всегда был его безжалостным, расчётливым, амбициозным хозяином, а он — моим безропотным и бесправным рабом, рождённым лишь для того, чтобы страдать в угоду моему тщеславию и удовольствию. И когда я это осознал… я больше не смог здесь находиться. Я не мог смотреть Барри в глаза и видеть… — Чонгук говорит уже сквозь всхлипы, не может совладать со своими чувствами. — Видеть, что он не держит на меня зла; что он всё равно любит меня, несмотря на всё, что я сделал с ним, что он пережил по моей вине; что он страдал из-за меня столько лет, но всё равно продолжал доверять мне… Он пугающе резко останавливает свой уже почти надрывный плач, напрягается, словно собирается для финального броска. И его голос звучит неожиданно жёстко, когда он продолжает: — Я не мог больше смотреть в глаза своему отцу, когда он поставил мне ультиматум, что либо я отзываю своё заявление, возвращаюсь в сборную, сажусь на Барри и еду на олимпиаду, или он продаст его тому, кто это сделает вместо меня. И я его ударил. Он ударил меня. Тэхёну и маме пришлось нас разнимать… Мы наговорили друг другу столько всего… Я ненавидел его. Ненавидел в тот момент так люто, что готов был убить. Собственного отца. Из-за какой-то лошади… — он совсем низко опускает голову, позволяя слезам свободно течь, капая на их с Чимином скрещённые руки, по-прежнему лежащие на его бедре. — Я себе поклялся, что никогда больше не сяду на лошадь ради того, чтобы выиграть очередную ленточку и розетку, или кубок, или золотую медаль… Это даже звучит смешно, Боже! Каким же я был идиотом! — отпускает руку Чимина и закрывает лицо руками. — Как я мог так жить? Как я мог всего этого не видеть? Не понимать?! Почему я был так уверен, что раз все так живут и делают, то так и должно быть?! То, как этих лошадей ломают; то, как принято с ними обращаться: хлестать их, чтобы подчинялись; хлестать их, чтобы они скакали быстрей; бить их шпорами, чтобы танцевали; рвать им рты трензелями, всем этим пыточным железом… Ты знал, что у лошадей кожа намного тоньше, чем у нас, людей? И они любое тактильное воздействие воспринимают острее, особенно боль? Я вот тоже не знал… Меня всю жизнь учили обратному. Мои учителя… Хах, забавно, что по итогу я научился быть человеком от лошадей, а не от людей, — он наконец впервые на Чимина смотрит. И хоть глаза у него воспалённые от слёз, взгляд прямой и твёрдый, без тени переживаний — в нём ни капли жалости ни ко всем этим людям, ни к себе. — Теперь, когда я это всё понимаю… мне невыносимо находиться среди тех, кто продолжает это делать. Они говорят мне, что это я сумасшедший, заставляют сомневаться в собственной адекватности и восприятии действительности… Пускай. Пускай я сумасшедший, я даже рад этому. Но я больше не один из них. И это та причина, по которой семьи у меня больше нет. Они отреклись от меня. Но я остался верен себе. И Барри теперь свободен и счастлив. И это единственное, что имеет для меня значение. И… спасибо тебе, — уже тихо, почти на выдохе. Чонгук сам берёт руку Чимина в свою, начиная поглаживать чуть дрожащими и всё ещё холодными от нервов пальцами — так бережно и нежно, словно Чимин очень хрупок и с ним нельзя иначе. — Спасибо, что благодаря тебе и Хане я смог сюда вернуться… увидеть Барри… я правда скучал по нему. Но я всё ещё не знаю, как мне встретиться с отцом… и нужно ли мне с ним встречаться. Наверное, нет. Мы всё равно не поймём друг друга. А что хотели и могли друг другу сказать, сказали ещё три года назад. Чимин молчал всё время, слушая, не перебивая, сопереживая, пропуская все эмоции Чонгука сквозь себя. Теперь ему понятна вся ситуация, но как и в первый раз, он не испытывает ни разочарования, ни отторжения, ни презрения — ничего плохого по отношению к Чонгуку. Наоборот. Он понимает, что точно в нём не ошибся. Он сжимает Чонгукову ладонь крепче, не убирая второй руки с его шеи. Всё гладит, массирует. Ему самому это приятно, и дополнительный физический контакт только усиливает его эмоции, чувства и силу слов, которые он собирается сказать. — Все мы совершаем в жизни ошибки. Все, без исключения. Кто-то большие, кто-то маленькие, кто-то непоправимые, а кто-то находит в себе силы, чтобы попытаться всё исправить. Не вини себя за то, каким ты был, потому что был, это был ты, но это в итоге сделало тебя тем, кто ты есть сейчас. Я говорил и говорю это Хане всегда, что что бы ни случилось, что бы с ней ни происходило в жизни, самое главное — оставаться собой и верной самой себе. Поэтому не кори себя за то, что ты остался верным себе, потому что это твоя жизнь и только твоя и только тебе с этим всем жить. Ты сделал всё правильно. Неважно когда. Как говорится, лучше поздно, чем никогда. Я горжусь тобой, — с улыбкой говорит Чимин. Глаза как щёлочки. А Чонгук почти не дышит, глядя на него неотрывно, очарованный этой улыбкой. — Хоть я и никто для этого и не мне тобой гордиться, но я горжусь. Ни одни материальные блага не стоят душевного счастья и равновесия. Ты пришел к этому. Сам. Тогда, когда это было нужно. Твоей вины нет в том, что тебе навязывали годами с самого рождения. По сути, тебя оставили без выбора, но по итогу ты всё равно его сделал. Ты лучше, чем ты думаешь. Намного. И Барри тоже это знает, иначе он бы встретил тебя совсем по-другому, — Чимин рад, что Чонгук всё же смог с ним своими болью и переживаниями поделиться, потому что это важно. Важно для Чимина. Почему-то так сильно, что в благодарность за это хочется обнять, но из такой позы неудобно, да и набрасываться резко на Чонгука как-то странно: это не он излил ему душу, что хочется поблагодарить за сочувствие и отзывчивость. Чимин смотрит Чонгуку в глаза — припухшие, красные, блестящие. Хочется в одно мгновение забрать эту душевную боль, эти терзания, которые того не стоят. Но Чимину есть, что сказать ещё, а прислушиваться к нему или нет, дело Чонгука. — Ты моего мнения не спрашивал, но я всё равно его озвучу, а ты сам решишь, есть в нём толк или нет, — серьёзно начинает Чимин. — Я думаю, что тебе стоит встретиться с отцом. Это нужно для того, чтобы ты смог раз и навсегда закрыть для себя эту тему. Я думаю, вам есть, о чём поговорить, за эти годы у каждого из вас внутри всё много раз перевернулось. Если тебе есть, за что попросить прощения, то сделай это. Выпусти то, что сидит там так долго, — Чимин внезапно убирает свою руку, которую Чонгук держал и поглаживал, и кладёт её тому на грудь, растирая горячей ладонью поверх ткани его одежды. И Чонгук неожиданно смущается, но от прикосновения не уходит и глаз от лица Чимина отвести не смеет. — Не жди от разговора чего-то, не жди понимания или принятия, ничего не жди, просто сделай это для себя. Оставь выбор отцу: принять тебя и твоё решение, сохранив сына, или отказаться и остаться при своих принципах до конца его дней. Когда-то он не оставил тебе выбора, но ты должен ему его предоставить. И ему потом жить с его решением — не тебе. Твои душа и совесть перед всеми, а главное, перед самим собой, будут чисты. Чимин заканчивает. Глядит на Чонгука и только спустя мгновение убирает свою руку с его груди. А после и с шеи. — Спасибо… — это звучит слишком нежно. Не так, как могло бы прозвучать. — За всё. За то, что поделился со мной; что доверился. Для меня это ценно, правда. И спасибо, что привёз сюда, в святая святых, если можно так сказать. Что показал частичку себя мне и Хане. Что исполнил её заветную мечту, которую даже я, её отец, никак не мог осуществить. Счёт не в мою пользу уже в который раз, — шутливо журит Чонгука Чимин, но он от этого совсем не расстроен. Он рад, что в их жизни появился Чонгук, потому что она, так или иначе, изменилась, стала ярче, веселее, красочнее. Чонгук также нежно и мягко улыбается в ответ. — Спасибо, что выслушал… и спасибо, что постарался меня понять. И правда понял… — он умолкает, задумываясь о тех словах, что услышал от Чимина ранее и которые теперь не хотят выходить из его головы, потому что зацепили его, задели за живое. Чонгук знает, что Чимин прав. Головой он всё прекрасно понимает. Но сердце, кажется, ещё не успокоилось. Он не стал рассказывать обо всех трудностях, с которыми ему пришлось столкнуться, потому что они уже не имеют значения. Может быть, как-нибудь за разговором, если вдруг зайдёт об этом речь, Чонгук и расскажет, если Чимин спросит. О том, как для того, чтобы обеспечить Барри должный уход и оплатить его лечение в клинике, Чонгуку пришлось продать свою машину и практически все личные вещи, которые у него были, и он фактически оказался на улице, без всего, даже без денег, а отец запретил и маме, и Тэхёну звонить ему, не говоря уже о помощи. Отец думал, Чонгук испугается, сломается, приползёт обратно, передумает, начнёт вымаливать прощение и снисхождение… Но Чонгук этого не сделал. И всё, чем он пожертвовал, в итоге того стоило: та женщина — и Чонгук не устанет благодарить её — поставила Барри на ноги, избавив его от физических страданий… Видеть его здоровым и наслаждающимся жизнью оказалось намного приятнее, чем без устали скакать на нём верхом за новыми рекордами и победами… И Чонгук так благодарен ей за то, что она заставила его открыть глаза и буквально перевернула всю его жизнь. Даже если это было больно. Даже если это до сих пор больно… Кто бы что ни говорил, особенно его отец, но Чонгук знает, что он прав. Он видит это, когда смотрит на Барри. Видит, что тот счастлив, просто живя свою обычную лошадиную жизнь, не зная бед и хлопот, разве только как понравиться той новенькой молодой кобылке, которая пасётся в соседней леваде… И это то, ради чего он и был рождён. Хотел бы и Чонгук наконец понять, для чего родился… и найти своё место в этом мире. Он чувствует себя таким потерянным. И ещё больше опустошённым после этого непростого разговора, скорее даже его исповеди, которая ждала три года… Но в то же время он впервые за это долгое и мучительно тяжелое время ощущает и тепло — там, за грудиной, где так гулко бьётся сердце, когда он смотрит на Чимина, видит его рядом, ощущает его так волнительно, непривычно близко, и Чонгуку становится так… хорошо. Спокойно. Словно то, что он искал, здесь. Это нельзя увидеть, но можно почувствовать. Чимин словно пахнет… домом. Тем местом, откуда не хочется уходить, а если приходится, то стремишься как можно скорее вернуться обратно… — Я знаю, что отец мне скажет, — горько усмехается Чонгук, отворачиваясь, и цинично цитирует: — «Ты мог вписать своё имя в историю, а в итоге умрёшь никем — один из миллионов неудачников, которые так ничего и не добились, потратив свою жизнь впустую». И обязательно добавит: «если бы твоя мать дожила до этого момента и услышала, в чём ты и её, и меня, и всех нас обвиняешь, ты бы увидел её слёзы». Он сказал мне это… когда я почти успел хлопнуть дверью. Даже если это было на эмоциях, сгоряча… Он не имел права говорить о ней, за неё. Говорить мне это… Он словно разом обесценил всё — всё, что я наивно думал, я для него значу. Оказывается, как и Барри для меня, я для него был лишь инструментом, чтобы достичь славы и почёта, прославить нашу семью, эту конюшню. Ты видел… этот музей моих побед, которыми он так гордится, — у Чонгука искажается лицо, когда он говорит об этом: и это смесь и злости, и непонимания, и горечи, и обиды. — Я не хочу говорить с ним. Это бесполезно — только пустая трата времени. Даже если я извинюсь, для него это будет лишь пустой звук. Он согласится простить и принять меня, только если я снова вернусь в спорт. А этого не случится. Никогда. Лошади и конный спорт не совместимы. Я выбрал любить лошадей. Но они для моего отца лишь тупые животные и средство его заработка. О чём мне с ним говорить? — он злится, понимает, что зря, и старается успокоиться. — Давай не будем возвращаться к этой теме, — просит у Чимина. Не хочет с ним вот так ссориться, потому что его отец точно того не стоит. И Чимин, даже и не думая настаивать, потому что, как он уже сказал, это решение Чонгука, как ему правильно поступить, исходя из его внутренних ощущений и убеждений, решает мягко уйти от этой темы, переключив Чонгука на что-то более для него приятное и менее травматичное: — Познакомишь и меня с Барри поближе? — спрашивает с улыбкой, говоря о том, что хочет, чтобы Чонгук научил ездить верхом и его. Позволил понять, как это — то, что Чонгук чувствовал всё детство и молодость, катаясь на лошади. — Конечно! — сразу же улыбается Чонгук в ответ, словно и не было никакого неприятного разговора до этого вовсе. — С радостью! Я думаю, он тоже будет очень рад. Может, завтра? После обеда Хана хотела сходить на детскую площадку. А завтра отведём её к аниматорам в детский клуб, они за ней присмотрят пару часов, а мы сможем пойти к Барри. Чонгук и сам как-то сразу приободряется и оживляется. Радуется, как ребёнок, потому что для него это очень важно — то, что Чимин сам это попросил; что он захотел пообщаться с Барри; что у Чонгука, быть может, даже получится уговорить его прокатиться верхом. Он уверен: Чимину бы понравилось. Нет, он точно знает, что ему понравится. И он так хочет сделать ему приятно, подарить эти прекрасные, яркие эмоции, увидеть его счастливую улыбку… Боже, он бы мог это делать каждый день: находить миллион и один повод, чтобы Чимин улыбался и смеялся. Если бы Чимин только ему позволил… — Конечно, я и не имел в виду сегодня. Я помню, что мы обещали принцессе, — называет Хану так, как это делает Чонгук, потому что ему это тоже очень нравится. — И знаю, что если не выполним, не сносить нам головы, — шутит, почти смеясь. — Тогда лучше вернёмся до того, как она проснётся. Боюсь представить, что она с нами сделает голодная, — подыгрывает ему Чонгук и первым встаёт со скамейки. Машинально протягивает Чимину руку, чтобы помочь ему подняться. Бережно сжимает его ладонь в своей. И отпускать не хочется… Но приходится. В своих самых смелых мечтах и фантазиях они возвращаются в их домик, держась за руки, как влюблённая пара, не стесняющаяся демонстрировать свои чувства на публику, потому что им важны лишь они, а не общественное мнение. Но Тэхён прав. Чонгук ужасное ссыкло. И ненавидит себя за каждый момент, который упускает.