В погоне за счастьем

Чонгук встаёт на рассвете, когда Чимин и Хана ещё спят. Пока тихонько переодевается, невольно любуется ими, так сладко спящими, что хочется забраться к ним на кровать и затискать обоих. И улыбается грустно от мысли, что сегодня первое и последнее утро, когда он имеет возможность видеть их такими, быть с ними, словно они одна семья и каждое их утро такое… Он бы хотел, чтобы это так и было… Но, наверное, не в этой жизни. Конюшня уже не спит: коноводы выводят один за другим своих подопечных на пастбища, других возвращая с них; конюхи заняты тем, чтобы подбить освободившиеся денники; сонные берейторы стягиваются к главному зданию, где скоро будет завтрак, а сейчас уже можно заварить себе кофе. Раньше Чонгук тоже так жил. И он скучает по тем временам: вот по таким тихим моментам, когда на рассвете идёшь через поле, кругом ещё лежит туман, трава блестит от росы, птицы только начинают просыпаться и петь, лошади на выпасе приветственно фыркают, выдыхая облачка пара и провожая взглядами… И Чонгук бы сейчас уже мчался к Барри, чтобы самому его вывести на прогулку, дать вдоволь набегаться и порезвиться, быстренько позавтракать и сразу сесть в седло. Не вспоминать ни об усталости, ни о времени, ни о голоде до самого обеда, а после него поехать на Барри в поля, в горы, к реке — куда угодно, где только они вдвоём, а большего и не надо. И Чонгук сворачивает, избегая приближаться к главному зданию: ему не хочется сейчас ни с кем пересекаться, отвечать на вопросы, оправдываться, почему его так долго не было… Чонгук идёт к лошадям, которые всегда молча выслушают, если ты захочешь с ними поговорить, и тишина с ними для него всегда была синонимом комфорта. Он как раз доходит до ворот конюшни, где встречает Тэхёна, который, оставив открытой дверь амуничника, готовит завтрак для лошадей, следуя строгим предписаниям ветеринара и никому больше не доверяя балансировку и смешивание кормов. — Доброе утро, помочь? — предлагает Чонгук свои две руки, чтобы работа пошла быстрее, и Тэхён не отказывается. Чонгук сверяется с картой кормления, берёт ведёрко с нужным номером денника и приступает к работе, которая его всегда успокаивает. — Как спалось? — заходит Тэхён издалека. — Отлично. Давно я так не высыпался, — честно отвечает Чонгук, улыбаясь, вспоминая, как они вчера все вместе легли спать. Хана попросила их рассказать сказку, а ещё Чонгука лечь рядом, и они с Чимином вместе придумали волшебную историю, под которую их красавица наконец уснула. И Чонгук тихонько, чтобы её не разбудить, перебрался в свою кровать, пожелав Чимину спокойной ночи и получив от него такую ласковую и красивую улыбку, из-за которой не мог уснуть ещё час: сердце никак не хотело успокаиваться. — В городе даже воздух какой-то душный. — Ну так возвращайся, — пожимает плечами Тэхён, не видя никакой проблемы в том, чтобы всё бросить и вернуться домой, где Чонгука давно ждут. Даже папа сменил гнев на милость и начал осторожно выпрашивать у Тэхёна, не собирается ли их старший блудный сын почтить своим визитом стариков? — Отец уже не такой принципиальный после болезни, может, разрешит тебе делать, что тебе хочется. Что бы там себе ни придумал. Чонгук молчит. Сыплет в ведро комбикорм, зачерпнув его рожком, и доводит до нужного объёма, прежде чем перейти к следующему ящику. Видит, что тот уже полупустой, и уходит на склад, откуда притаскивает новые мешки, закинув сразу два на плечо. Тэхён восхищается его силой и замечает: — Ты мяса набрал, качаешься? — Стараюсь не пропускать, — честно отвечает Чонгук. — Я уже привык к ежедневным физическим нагрузкам, без них начинаю скрипеть весь и разваливаться по частям, как дед. — Ну, верхом скакать, как по мне, намного приятнее, чем тягать железо. А ещё приятнее, когда верхом скачут на тебе, — и он бесстыже поигрывает бровями. — Ну что, наш строптивый и свободолюбивый жеребец, всё-таки нашёлся тот, кто тебя обуздал? — Что ты несёшь? — фыркает Чонгук, делая вид, что в упор не понимает грязных намёков. Он по очереди пересыпает тяжелые мешки, наполняя ящик. — Этот Чимин твой парень? — спрашивает Тэхён прямо, не став ходить вокруг да около. Чонгук замирает, застигнутый врасплох бестактным вопросом. Хотя он предполагал, что именно такие выводы и будут сделаны. И не только его озабоченным младшим братом, но и их не такими раскрепощёнными и консервативными родителями, которые придерживаются принципа «если я этого не вижу, этого не существует» — даже они наверняка заподозрят неладное и убедятся во всём, когда увидят. — Нет, — отвечает Чонгук спокойно, берясь за следующее пластиковое ведро, читает номер и сверяется с картой. — Не ври мне, — хмурится Тэхён и стоит на своём: — Можешь врать себе сколько угодно, хоть пока из ушей не полезет, но я знаю тебя слишком хорошо, Гук. И когда ты перед тем, как хлопнуть дверью, поклялся, что твоя нога никогда больше в этой жизни не переступит порог этого проклятого дома, я знал, что ты не передумаешь. Ты не вернулся, даже когда отец лежал при смерти, а мама рыдала в трубку, умоляя тебя приехать, но ты не приехал, — жёстко заканчивает он. — А теперь ты приезжаешь сюда как ни в чём не бывало, с этим парнем и его ребёнком… И хочешь, чтобы я поверил, что между вами ничего нет? — Между нами ничего нет, — глухо повторяет Чонгук и устало ведёт рукой по лицу, запуская её после в волосы и оставляя на затылке. И озвучивает вслух то, о чём уже давно думает. Не первый день. — Возможно, я бы хотел, чтобы было… — И что тебя останавливает? — скрещивает руки на груди Тэхён. Работа подождёт. У него нарисовались дела поважнее. — Не хочу всё испортить, — честно отвечает Чонгук и горько усмехается. — Ты знаешь, какой я профан в отношениях. У меня и отношений-то не было никогда… Я правда хочу стать к нему ближе, но не хочу оттолкнуть его, если мои чувства для него окажутся… неприемлемыми. Я бы хотел взаимности, но если выбирать между желанием, которое никогда не осуществится, и дружбой, которая есть у нас сейчас… Мне её достаточно. — Любишь же ты себя наёбывать, — вздыхает Тэхён удручённо. — Иногда мне кажется, что из нас двоих старший брат это я, а не ты. Ты должен ему рассказать о своих чувствах, идиот, а не прятать их, пока либо они тебя изнутри живьём не сожрут, либо не вырвутся наружу и не разрушат всё, что ты думаешь, сможешь сохранить. Это так не работает. — Я сделаю, чтобы сработало, — упрямо возражает Чонгук. — Твердолобый баран, весь в отца. Мама права, — закатывает глаза Тэхён. — Ладно, делай, что хочешь. Но потом не плачься мне в жилетку, когда упустишь свой шанс и останешься по итогу ни с чем. Помяни мои слова: так и будет. Чонгук мрачно смотрит на Тэхёна исподлобья, тот прямо встречает его взгляд, выражая через свой всё, что Чонгук и так о себе знает, но Тэхёну воспитание не позволяет высказать ему это в лицо, а потому он молча уходит, прихватив с собой два ведра с кормом, потому что разговор, очевидно, закончен и больше брату ему сказать нечего. В конце концов, это его жизнь — пусть живёт её, как ему хочется, как он считает правильным, как ему нравится. Кто Тэхён такой, чтобы давать ему советы? Чонгук берёт ведро, которое Тэхён уже приготовил для Барри, и идёт его кормить. Молча проходит мимо открытого денника, где Тэхён, высыпав корм, меняет теперь воду в поилке, пока лошадь ест. По дороге Чонгук рассеянно здоровается с приветствующими его конюхами, занятыми другими денниками, и доходит до конца прохода. Просит Барри подвинуться, чтобы открыть дверцу, и тот сразу нетерпеливо суёт морду в ведро, едва не выбив его из рук. Никаких манер. Внимание дам точно окончательно его испортило, сделав ещё худшим нахалом, чем он и так был. — Твоё всё, твоё, не подавись, что такой жадный? — Чонгук отпихивает жеребца сам плечом, отвечая ему взаимной беспардонностью, и высыпает ему корм. Остаётся в деннике, почесывая и поглаживая шею Барри, пока тот ест. Осматривает его, убеждаясь опять и снова, что Тэхён прекрасно за ним следит: даже ни одного укуса от овода нет, шкура в идеальном состоянии, хвост опрятно пострижен, копыта ровные и блестящие, без подков, потому что Чонгук на этом настоял. Всё равно Барри больше под седлом не работает. Чонгук проводит рукой по его спине, улыбаясь от того, как подёргивается чувствительная кожа, реагируя на его поглаживания и почесывания. Барри довольно пофыркивает и переступает с ноги на ногу, напирая на него боком, чтобы Чонгук интенсивнее его чухал, а то чего расслабился? — Какой же ты стал здоровый, — выдыхает он, похлопав его по круглому животу — куда только талия делась? Была же, Чонгук точно помнит. — Ещё бы не стал, — раздаётся голос Тэхёна, который подошёл, чтобы посмотреть, чем Чонгук и Барри заняты. — Только и делает, что целыми днями жрёт, пасётся, валяется в грязище и говнище, что я его потом часами отмыть и вычесать не могу; лениво гоняет мух и жеребцов помладше. Даже трахаться, напрягаясь и пыхтя, уже не нужно — теперь ему дрочат по расписанию. Не жизнь, а сказка. — Звучит так, будто ты ему завидуешь, — смеётся Чонгук. Тэхён приваливается плечом к дверному проёму, наблюдая за тем, как Чонгук делает Барри почесушный массаж, и тот балдеет, забывая жевать и глотать. Закатывает глаза, вскинув голову, и забавно шевелит губами, словно повторяя: «ещё, о да, вот так, продолжай, не останавливайся». — Я рад, что у него всё хорошо. Что отец всё-таки его оставил… — Он его хотел продать только для того, чтобы тебя припугнуть и приструнить, — замечает Тэхён. — Кто станет продавать чемпиона, ещё и практически олимпийского, самого дорогого жеребца-производителя из своего поголовья? Ты знаешь, какую цену он за его сперму заломил, когда его первые жеребята одни за другим начали приносить победы своим владельцам? Когда увидишь количество нулей, испугаешься. Там на годы вперёд очередь из желающих урвать хоть одну порцию его генетического материала. — У него хорошая родословная, — соглашается Чонгук, выбирая веточки сухой соломы из гривы. Расчесать бы красоту всю эту… Но бессмысленно. Барри выведут пастись, и он быстро превратится в пылесборник: кому интересно валяться в свежей и сочной травке, когда можно найти лужу погрязнее да поглубже? — Нет, у него был хороший всадник, который сделал его чемпионом, — холодно произносит Тэхён. — А потом, когда мы не видели, этот всадник, очевидно, грохнулся и получил сотрясение мозга, потому что другой причины, по которой ты бросил всё, по которой ты бросил Барри и отца, и маму, и меня, чёрт возьми, Чонгук, я не могу найти, сколько ни ломал голову все эти годы, что, чёрт побери, с тобой случилось, какая муха тебя укусила?! Барри реагирует на его злость и начинает нервничать. Чонгук пытается его успокоить, но сам, кажется, не совсем собой владеет, а потому выходит из денника раньше, чем его бы раздавили и затоптали. Он закрывает дверцу, оставляя Барри успокаиваться одного. — Тэхён, — обращается Чонгук к брату, спокойно встречая его разъярённый взгляд — того и гляди кудри начнут ещё больше завиваться и извиваться, как змеи на голове Медузы Горгоны. Взгляд Тэхёна точно может убить. — Мы с Барри сделали достаточно, он заслуженно ушёл на пенсию, как и я. Всё золото этого мира всё равно не выиграешь… — Хватит этого вранья! — рявкает Тэхён, и уже другие лошади, реагируя на повышенный тон, начинают проявлять беспокойство. Но никто из конюхов не смеет сделать своему работодателю замечание: все усиленно делают вид, что усердно работают вилами и в упор не замечают двух ссорящихся братьев. — Хватит, Чонгук, блять, остановись! Мы оба знаем правду! Ты её знаешь! Ты проебался — вот что ты сделал. Ты похерил свою блестящую карьеру и уничтожил свою жизнь. А теперь страдаешь из-за этого, влачишь своё жалкое существование, чем ты вообще занят?! Окей, мы все ошибаемся. Все совершаем ошибки. Но ты можешь всё исправить. Чёрт возьми, просто собери свои яйца в кулак, признай, что был не прав, извинись перед отцом и делай то, для чего ты был рождён, что у тебя всегда получалось лучше всего и приносило тебе удовольствие, которое не могло доставить ничто другое. Я уговорю отца не продавать и отдать тебе Беркута, он лучший среди молодняка, ты сможешь его заездить под себя, у него потенциал больше, чем был у Барри, он станет твоим выигрышным билетом, ты возьмёшь на нём олимпийское золото, я тебе говорю. Начнёшь опять побеждать и сможешь вернуться в сборную. Я знаю, они возьмут тебя, ты, чёрт возьми, в прошлый раз всех разнёс в личном зачёте. Только дурак откажется тебя взять обратно. Сам не будь дураком. Чонгук слушает, что Тэхён ему говорит, не перебивая его, не споря. Это ведь не первый их разговор… Но первый, когда Тэхён уже не просто умоляет его, а давит, бьёт по больному, потому что действительно знает его слишком хорошо. Лучше, чем кто-либо другой. — Я не могу, — тихо, на выдохе произносит Чонгук, которому самому больно от этих слов. Да, он принял решение. Да, он уверен, что оно верное. Но из-за того, что он больше ничего не имеет, что его жизнь кажется такой бессмысленной и бесполезной, он никак не может отпустить прошлое. — Почему ты не можешь? — мрачно спрашивает Тэхён. Считает, что имеет право знать ответ, каким бы он ни был. — Потому что… не могу. Отец не сказал тебе, почему мы поругались? — Нет, — ещё больше мрачнеет Тэхён. — Сказал, что ты спесивый глупец; что какие-то уроды и сектанты — гореть им всем в Аду — промыли тебе мозги; что у тебя каша в башке и что ему тебя жаль. И что он надеется, что ты когда-нибудь возьмёшься за ум. И я, чёрт возьми, его понимаю. Уйти из сборной прямо в преддверии олимпийских игр, к которым ты, сука, готовился четыре года, каждый грёбаный день! Имея такой потенциал, такую лошадь! Ты мог стать олимпийским призёром, а что в итоге?! — Тэ никак не может совладать со своими эмоциями даже столько лет спустя. — Иногда мне так хочется тебя треснуть, Гук. Почему ты не ценишь то, что имеешь?! Будь я на твоём месте, я бы в лепёшку ради такого разбился! А ты просто взял и ушёл, бросил всё… без причины! — Причина была, — отрезает Чонгук, который больше не хочет продолжать этот разговор — он хочет поставить в нём точку. Тэхён его не поймёт, он и в прошлый раз не понял. Отнесся больше с жалостью к тому, что Чонгук пытался ему донести, но встал по итогу на сторону отца. — И она была, есть и никогда больше не изменится. Я уже принял решение. Я не вернусь в спорт. Но ты… если ты хочешь этого, если ты хочешь получить олимпийское золото, просто продолжай работать. Даже если ты в себя не веришь, я в тебя верю. Ты сам не видишь своего потенциала, — он кладёт руку на напряженное плечо брата и чуть сжимает. — Возьми Беркута себе. Сделай его чемпионом. Осуществи свою мечту. Не сдавайся. Кто бы что ни говорил, как бы тяжело ни было — просто продолжай двигаться вперёд. Побеждает не тот, кто лучший. А тот, кто не сдаётся. Тэхён резко выдыхает и опускает голову, скрывая своё лицо за спавшими волосами. Чонгук нежно проводит по ним рукой, приласкав, после чего руку убирает, не позволяя себе лишнего. Они не в том возрасте, когда он может Тэхёна беспрепятственно и беззастенчиво любить и тискать — он не ребёнок. Давно уже нет. — Я хочу прокатиться, пока никого нет, — говорит Чонгук, взяв пустое ведро и направляясь обратно в амуничник. — Составишь мне компанию? — следует внезапное предложение и вопросительный взгляд через плечо. Тэхён, тяжело вздыхая, без особого энтузиазма соглашается. Он взнуздывает Комету, соседку Барри, к которой тот благосклонен, и у них это, к счастью, взаимно, потому что угодить Барри непросто. Чонгук выводит своего «строптивого» жеребца без всего, только накинув кордео ему на шею. И Тэхён, и Чонгук надевают шлемы перед тем, как сесть верхом, не столько из соображений безопасности, сколько для того, чтобы у отца не было проблем: по технике безопасности без шлемов ездить нельзя, и если кто увидит, а то и на камеру заснимет, будут неприятности и штрафы, а потом и проверка нагрянет, что никому не нужно. Этот бизнес держится на репутации, и даже одно мокрое пятно может испортить его раз и навсегда. Барри заметно оживляется, стоит им выехать за территорию. Тэхён пропускает его и Чонгука вперёд, потому что жеребец любит быть первым, а Комете, напротив, комфортнее следовать за кем-то. — Давно я его таким бодрым не видел, — замечает Тэхён, когда Барри на скаку начинает козлить и гарцевать, словно вспоминает элементы выездки, которые когда-то годами учил. Чонгук держится на нём расслабленно и уверенно, даже на самых неожиданных рывках и коварных манёврах не теряя равновесия: ему хватает силы ног, чтобы не соскальзывать без седла, и выработанного за двадцать лет баланса… С ума сойти, ведь если посчитать, он правда уже двадцать лет в седле. — Всё-таки ты единственный, кого он рад носить на себе. — Мы выросли вместе, — замечает Чонгук. — У вас особая связь, — возражает Тэхён. — Вы были созданы друг для друга. — Не начинай. — Молчу. Они в самом деле едут дальше молча. Как только переходят вброд реку и оказываются в поле, позволяют лошадям разогнаться на просёлочной дороге. Барри вдруг решает, что он не теплокровная лошадь, а чистокровная, и стелется во весь опор, не сбавляя скорости до самого конца дороги. Только там Чонгук его притормаживает, похлопывает, пока жеребец тяжело дышит, возбуждённо пофыркивая и хлестая хвостом, и они ждут, когда их догонят Комета и Тэхён. — Не реви, — говорит Тэхён, стоит ему только взглянуть на лицо Чонгука, поравнявшись с ним. Дальше они пускают лошадей шагом. — Отвали, — отвечает тот и ложится Барри на шею, обнимая за неё, пряча лицо в его гриве. Тэхён шагает рядом. Какое-то время действительно молчит, внемля просьбе. Но когда Чонгук выпрямляется, вытирая остатки влаги со своего лица, всё-таки говорит: — Если не хочешь возвращаться… Не возвращайся. Но не отталкивай тех, кому ты не безразличен. Не закрывайся. Лошади — не единственное, ради чего стоит жить. Если этот парень для тебя важен… Не отпускай его, не дай ему уйти. Чонгук устало на Тэхёна смотрит. — Не надо пытаться устроить мою личную жизнь, — просит. — Я и не пытаюсь. Как и ты, впрочем. Сидишь, сложа ручки, думая, что оно всё само собой как-то сложится, ещё и так, как тебе хочется, — заявляет Тэхён жёстко, не собираясь быть понимающим и терпеливым. Хватит. Три года он таким был, и что? Принесло хоть какой-то результат? Если его брат по-хорошему не понимает, значит, придётся говорить с ним по-плохому… — Ты ж, блин, боец, Гук. Кто сломал руку, ёбнувшись с лошади, а через два дня вернулся в седло и научился править одной? Кто с температурой сорок, заглотив колёса и глицинчик с ГАМК-ой, чтобы мозги совсем не поплавились, участвовал в каком-то безумном кроссе и всех в итоге уделал? И кому врачи вообще запретили к лошадям приближаться после травмы, а ты взял и в олимпийскую сборную пробился? Ты же не умеешь сдаваться, не умеешь плестись позади всех. Насколько сильно тебе этот парень нравится, что ты даже думать о нём боишься? Чонгук не отвечает. Он резко даёт Барри шенкеля, словно стрелу из лука выпускает, и тот с нахрапом берёт с места в карьер, срываясь в клубах пыли. Тэхён матерится и пускает Комету следом, чтобы снова не отстать. — Так нечестно! — кричит он, но Чонгук не слышит: на такой скорости слышно лишь свист ветра в ушах. Упругий воздух бьёт в лицо, заставляя глаза слезиться, и сквозь тело проходит вибрация от безумно быстрого перестука копыт. Чонгук чувствует под собой сильное, стремительное тело Барри, с которым сливается воедино в бесконечные секунды их полёта — они летят на крыльях свободы, вперёд, куда глаза глядят, без оглядки. И Чонгуку кажется, он мог бы ускакать на Барри за горизонт, на край света, сбежать с ним, исчезнуть… А потом он вспоминает о Чимине и о Хане, которых оставил; которые, когда проснутся, будут ждать его возвращения. И Чонгук возвращается. Отдаёт Барри Тэхёну, спешившись рядом с арендованным домиком, и провожает их взглядом: Барри послушно идёт рядом с Кометой, взмыленный, уставший, но довольный. Зайдя в дом, Чонгук обнаруживает, что кто-то, вероятно, Чимин, уже встал: он слышит шум льющейся воды из-за закрытой двери в ванную. Ему бы после бешеных скачек по пересечённой местности тоже помыться, избавиться от пыли на лице и в волосах, которая, кажется, даже на зубах скрипит… И у него мелькает шальная мысль зайти сейчас к Чимину, вот так, без предупреждения и разрешения. Увидеть его обнажённым, увидеть его реакцию. И если это не будет негодование или гнев, если это будет что-то другое, раздеться самому и присоединиться к нему в душевой кабинке… Чонгук бы смог. Наверное. Но вместо этого он проходит на кухню и заваривает кофе. Как Хана проснётся, сходят позавтракать в кафе. А потом придумают, чем им заняться. Хана, наверное, захочет ещё раз прокатиться, Чонгук ещё не показывал ей, что для малышей у них есть пони. Может, маленькие лошадки ей понравятся больше? Чонгуку они не нравились никогда. Когда он был маленьким, всё норовил залезть на лошадь побольше да поноровистей. Не раз получал копытом, один раз до сломанного ребра — только чудом не прилетело ни разу в голову. Отец всё время ругался. Но Чонгука ничто, даже отцовский гнев и выговоры, не могло остановить: он будто был не бесстрашным, а бессмертным. Или просто самонадеянным и глупым. Никогда не боялся боли, падений, травм, смерти, хотя видел её не раз. Он всегда знал и понимал, что верховая езда — это огромный риск; что даже с самой обычной прогулки в поля можно не вернуться живым. Но всё равно не боялся. А теперь боится. Боится посмотреть Чимину в глаза и сказать простое и банальное: «кажется, ты мне нравишься, Чимин». А может, и не говорить ничего, а просто Чимина поцеловать — сделать то, что так давно хочется, и будь что будет. Хуже же не может стать, верно? Сколько ещё Чонгук сможет жить в этой неопределённости, делая вид, что его всё устраивает? Даже если Чимин ему откажет, запретит приближаться к себе и к Хане, ударит его или вовсе плюнет ему в лицо — это всё равно лучше. Чонгук хотя бы перестанет надеяться на что-то, о чём-то мечтать. Вернётся в своё привычное с тех пор, как ушёл из дома, состояние, когда вместо двери случайно хочется выйти в окно, и когда-нибудь он так и сделает. Но так, чтобы родители и Тэхён об этом никогда не узнали. Просто исчезнет, не станет портить репутацию своей семьи: самоубийц нигде не жалуют. Чонгук жалеет, что не свернул себе шею раньше, упав в очередной раз с лошади: тогда не пришлось бы проживать то, что ему пришлось пережить; принимать это невыносимо тяжелое решение, которое перечеркнуло его жизнь на до и после. И даже Тэхён не знает, чего ему это стоило. Только Чимин… немного, но понимает. Но если бы Чонгук не принял решение уйти тогда, он никогда бы не встретил Хану. И Чимина. И если осмелиться подумать, просто представить, что он мог бы стать частью их жизни, что они могли бы стать одной семьёй… Чонгук бы никогда не пожелал большего. Он не знает почему, но эта маленькая девочка и её папа в самом деле делают его счастливым. Не лошади, не победы, не призвание и не тот смысл жизни, который он всегда искал, но никогда не находил. Он всю сознательную жизнь, как скаковая лошадь, мчался во весь опор, видя цель, перепрыгивая через любые препятствия на своём пути, а теперь, остановившись, вдруг понял, что это не смазанные трава, деревья, ипподромы, трибуны, обезличенные люди проносились мимо, на периферии его зрения — это проносилась его жизнь, которую он не успевал или не хотел жить. А теперь ему хочется. И так страшно этого не получить, что даже невозможно себя заставить сделать первый шаг навстречу неизвестности. Что с ним будет, если Чимин скажет, что не хочет его? Не хочет его в свою жизнь, что Чонгуку нет и никогда не будет в ней места? Это уничтожит его окончательно. Чимин заканчивает с душем. Приводит себя в порядок, но волосы высушивает только полотенцем, оставляя их слегка влажными: сами высохнут, здесь не перед кем выпендриваться и прихорашиваться, они фактически на природе, и Чимину хочется и самому быть максимально естественным. Конечно, перед Чонгуком ему неосознанно хочется выглядеть хорошо, но в то же время и хочется, чтобы тот видел, каким Чимин может быть: простым, обычным, домашним. И мысли к Чонгуку возвращаются сами собой. Когда Чимин проснулся, Чонгука в его кровати уже не было. Ни в комнате, ни в ванной, ни в домике в целом. Тот куда-то ушёл. Не оставил ни записки, ничего. Но тот и не обязан перед Чимином отчитываться или докладывать ему, куда собирается и уходит. Даже если Чимину было бы спокойнее и приятнее, если Чонгук подумал о том, чтобы его предупредить. Но Чимин не думает, что Чонгук просто взял и свалил. С чего бы? Уверен, что у того были какие-то дела с утра. Может, он пошёл подготовить Барри, потому что Чимин сам предложил ему познакомить и его с любимой лошадью Чонгука. И Чимин точно хочет прокатиться верхом, хотя бы разок. Чимин выходит из ванной, одетый на всякий случай так, чтобы можно было спокойно взять и пойти на прогулку, не тратя время на дополнительные сборы. Он заглядывает аккуратно в спальню, отмечая, что Хана ещё крепко спит. Выходные — это святое. Обычно она всегда отсыпается эти два дня, перед насыщенной учебной неделей, а потому Чимин не торопится её будить, позволяя понежится в постели подольше. Утренний сон всегда самый сладкий. Он слышит шум на первом этаже, предполагая, что это Чонгук, потому что больше некому. Спускается, сворачивает на кухню и оказывается прав. Улыбка сама собой тянется по губам, особенно от внешнего вида Чонгука, у которого волосы забавно растрёпанны, словно тот немножечко угодил в эпицентр урагана. Но почему-то всё равно он выглядит как-то мило. Чимин делает очевидный вывод, что Чонгук катался, вероятно, на Барри с утра, пока все спали, может, готовил его к моменту, когда они с Чимином придут к нему вместе и пробовать кататься на нём верхом уже будет Чимин. — Доброе утро, — улыбается Чонгук и поднимает парящую чашку. — Я сделал тебе кофе. Он отдаёт чашку Чимину, когда тот подходит, и говорит, что ему тоже нужно душ принять: вчера они так устали, что ни у кого из них сил не хватило. А сейчас, после бурного утра, Чонгуку тем более требуется душ. У него большие планы на этот день. Которые утвердились окончательно буквально только что, когда он увидел Чимина, спустившегося со второго этажа. Может быть, Чонгук самонадеянный глупец, которому кажется, что его чувства к Чимину взаимны. Он всё равно готов сделать первый шаг, даже если он станет последним. И Барри ему в этом поможет. — Доброе, — отвечает Чимин, принимая чашку. — И бодрое, судя по тебе, — не перестаёт улыбаться. — Спасибо за кофе. Хана ещё спит, ванная свободна, так что время на душ у тебя есть, — обхватывает чашку кофе обеими руками, делает первый глоток. — Я думал, ты ещё поспишь, и не думал, что я так задержусь, извини, я бы предупредил, — внезапно произносит Чонгук, хотя Чимин не сказал ему ничего и улыбался, как обычно, даже и забыв о том, что, когда проснулся, обнаружил, что Чонгук вдруг пропал без вести. — Мы ездили с Тэхёном в поля… думаю, по мне видно, что я только из джунглей, — он смущённо улыбается, быстро допивая свой кофе, чтобы никого не задерживать. — Видно, — с добрым смешком отвечает Чимин. — И ты не обязан передо мной отчитываться и докладывать, куда ходишь, всё в порядке, — совершенно спокойно заявляет. — Но если тебе это пошло на пользу, разве это не главное?! — произносит это как-то слишком заботливо. И правда рад, если это подняло Чонгуку настроение, особенно после их вчерашнего разговора: Чонгук хоть и потрёпан прогулкой, но всё равно его глаза выглядят иначе, взгляд кажется яснее и ярче. Чимин уверен, что всё дело в этом месте, природе и встрече с его старым, но не менее любимым другом детства, с которым он рос бок о бок, с Барри… — Спасибо, — Чонгук дико смущается от слов Чимина и его взгляда и буквально сбегает в ванную, прихватив перед этим тихонько из спальни свою сумку с вещам, чтобы не рыться прямо там и не разбудить случайно Хану. После того, как все готовы — Хану всё-таки пришлось будить, но недолго: как только она, окончательно пробудившись ото сна, вспомнила где они и зачем, сама подскочила с кровати, бегом умылась, почистила зубы и оделась, — они дружно отправляются завтракать в кафе, а после приступают к их оговорённому расписанию на этот день. Они успевают покататься на всех лошадях, в которых Хана, как в волшебном магазине, где можно выбрать всё, что захочется, ни в чём себя не ограничивая, лишь бы глаза не разбежались, потыкала пальцем. И к удовольствию Чонгука, который даже внезапно испытывает гордость, словно Хана его ребёнок, который весь пошёл в него, заявляет, что пони ей не нравятся, и что из всех лошадей прикольнее всего было верхом на Барри — для Чонгука это как мёд для ушей и бальзам на душу. Так и хочется сказать: «вся в меня». А потом он думает о том, что, на самом деле, возраст не важен, когда человек близок к тебе по духу: разве не поэтому они с Ханой так легко нашли общий язык и так быстро сблизились? И любовь к одному и тому же человеку, Чимину, у них тоже общая, лишь с разными оттенками и степенью глубины и осознанности. И проявлять её так открыто, как делает это Хана, Чонгук не может. Даже если очень хочется. И справляется он с тем, чтобы себя тормозить и сдерживать, всё хуже и хуже. Но пока ещё ему удается балансировать на грани дружбы и приличий, не позволяя себе никаких лишних взглядов или слов, что уж говорить о касаниях — их Чонгук избегает, как огня. После обеда Чимин и Чонгук отводят Хану, как и обещали, в детскую комнату, где её сразу же берут в оборот аниматоры: студенты, которые работают на конюшне и не прочь поработать и с детьми, которых обожают не меньше, чем лошадей. Хана очень быстро заводит себе новых друзей среди детей других клиентов, а когда узнаёт, что у них сегодня мастер-класс по изготовлению леденцов в форме волшебных лошадок, которые они будут сами и варить, и красить, её восторгу вообще нет предела: она напрочь забывает и о Чимине, и о Чонгуке. И они, смеясь из-за поведения их принцессы, со спокойным сердцем уходят, оставляя её творить. Чимин видит, что Чонгук волнуется. Он уже хорошо научился это различать. Он практически ощущает физически его напряжение и тремор, который тот старается от него скрыть, улыбаясь как-то невпопад. Но списывает всё на то, что Чонгуку просто не терпится снова увидеться с Барри. Тот как раз уже вернулся с утреннего выпаса, тоже пообедал и теперь отдыхает в своём деннике. Кто-то из конюхов даже успел его почистить: то ли Тэхён им велел, то ли они сами решили, что раз Чонгук здесь, Барри стоит уделять особое внимание, чтобы от работодателя по башке не прилетело за халатность. Как бы то ни было, Чонгук рад тому, что видит своего жеребца в его белом цвете, а не грязного, как хрюшку, каким Барри обычно возвращается с полей. — Привет, — улыбается он, когда Барри высовывает через дверной проём голову. Тянется к его руке, ища, что вкусного ему принёс Чонгук на этот раз, но тот мягко направляет его морду к Чимину, который уже приготовил кусочек сахара. Чонгук обхватывает его ладонь, придерживая большим его пальцы, чтобы проконтролировать кормление — делает это, уже не задумываясь, хоть Чимин взрослый, а не ребёнок, и не нужно беспокоиться за его целостность. Но даже когда Барри сахар деликатно, как джентльмен, забирает, едва коснувшись мягкими и тёплыми губами ладони Чимина, Чонгук его руки не отпускает ещё несколько секунд. Чимин успевает перехватить его взгляд, очень внимательный, только сейчас понимая, что пока любовался и ворковал с жеребцом, Чонгук смотрел всё это время исключительно на него, кажется, даже не моргая. И на этот раз уже почему-то смущается Чимин. Потому что вряд ли Чонгук так смотрит на него, а не на его руки и действия, чтобы обеспечить его безопасное взаимодействие с жеребцом, куда лучше Чимина разбираясь в его поведении, реакциях и привычках. Но Чимин не может сказать, что от этого взгляда практически в упор ему некомфортно или неуютно, как и от того, что Чонгук его руки так и не выпустил. Его это забавляет. Так, как забавляет любого человека, когда он знает, что пробуждает в ком-то к себе интерес, и просыпается азарт и желание это усилить, посмотреть, что будет дальше. Но хоть азарт Чимина и пробуждается медленно, он пока ещё не стремится идти в бой из-за опасений. В Чимине уверенности столько же, сколько и в Чонгуке, судя по всему. Но тем не менее Чимин стойко выдерживает этот взгляд на себе и эти прикосновения, которые, на самом деле, очень приятные, хоть и такие невинные. Мягко и откровенно смущённо улыбается в ответ. По правде, он даже забыл, что он сейчас вообще-то знакомится с Барри, чтобы в ближайшее время на нём покататься; что он вообще впервые в жизни вот так близко общается с лошадью, устанавливая с ней не только физически контакт. Чонгук, окончательно зависнув на улыбке Чимина, от которой у него сердце начинает неспокойно, учащённо биться, спохватывается и поспешно Чимина отпускает. У самого от смущения уши пылают, хорошо, что за растрёпанными волосам не видно. Господи, как же неловко вышло… — Раз ты хочешь на нём прокатиться, вам нужно сначала подружиться, — говорит он, дёргая щеколду, откатывая дверцу в денник и заходя туда первым. — Смотри под ноги, он там уже оставил своё сокровище для скарабеев, — шутит, настойчиво отталкивая сопротивляющегося Барри вглубь денника, чтобы Чимин мог спокойно зайти. После чего Чонгук просит его закрыть дверцу. — Лошади очень тактильные. У них нет языка, как у нас, чтобы общаться, и они используют язык тела. И когда ухаживают друг за другом, то пощипывают зубами гриву и кожу — это высшее проявление любви и привязанности. Так что если хочешь понравиться лошади и чтобы она тебе дала на себе прокатиться, тебе нужно выучить карту её эрогенных зон, — смеётся. Нервно. Боже, зачем он это несёт? Кто-нибудь, остановите его. Чонгук уговаривает сам себя заткнуться. Но не может. — Всё как у людей. Смотрит на Барри, словно с ним говорит, не смущает Чимина своими взглядами, чтобы тот не думал, что с ним сейчас жёстко заигрывают, ещё и заперев его в деннике, откуда сложно быстро сбежать — и всё это прелюдия перед тем, как его прямо тут нагнут и выебут. И когда Барри наконец успокаивается и перестаёт бодаться и толкаться, Чонгук протягивает освободившуюся руку к Чимину, предлагая ему подойти. — Не бойся, я за ним слежу, он ничего не сделает, — говорит он мягко и, когда Чимин оказывается от него на расстоянии вытянутой руки, снова берёт его за кисть. Тянет ближе, вынуждая Чимина сделать ещё шаг, ощутить себя совсем крошечным рядом с таким огромным животным, и решительно кладёт его ладонь на могучую шею Барри. — Погладь его, смелей. Чимин, хоть и с опаской, но слушается. Гладит. Чуть смелеет, видя, что лошадь спокойно воспринимает его прикосновения. Он водит ладонью коротко, осторожно, и чувствует, насколько кожа горячая, а шерсть мягкая, почти бархатная. Барри на его ласку чуть фыркает, но не проявляет пока открытого интереса, не выказывает удовольствия, реагируя так же, как и сам Чимин, настороженно. Но Чимину хватает и того, что тот не нервничает рядом с ним, не брыкается и не пытается избежать этих прикосновений, потому что Чимин точно бы не хотел доставлять этому прекрасному животному стресс. Он может и не кататься, если Барри от этого откажется: Чимин настаивать не будет, у него нет цели объездить эту лошадь или чего-то от неё добиться, кроме, может, дружбы? Чонгук рассказывает, где лошадям обычно нравится, когда их чешут. Сразу сообщает, что из правила есть исключение: жеребцов нельзя чесать под животом, потому что это грозит последствиями. — Поверь мне, когда эта туша, которая весит шестьсот кило, если уже не больше, сделает на тебя садку, потому что ты его возбудишь, и поставит тебе передние ноги на плечи, тебе это не понравится, — весело добавляет он. — Мне ни разу не понравилось, хотя я против жеребцов ничего не имею, — это звучит слишком двусмысленно, и Чонгук делает это намеренно, краем глаза отслеживая реакцию Чимина. Уверен, что тот не гомофоб: Чимин слишком думающий, рассудительный и эмпатичный для этого. Но если ему нравятся только женщины… У Чонгука нет шанса. — А этот ещё и профессионал в своём деле: он три года кобыл кроет. Так что лучше попробуй тут. Чонгук снова берёт руку Чимина в свою, тянет её к груди Барри и начинает активно его чесать чужими пальцами. Мощные грудные мышцы жеребца забавно подёргиваются, как у качка — Чонгук мог бы поиграть ими также. На почесушки Барри довольно ржёт, вскидывая голову, вытягивает шею, подставляясь, сам показывая, где и как ему нравится. Чимин счастливо смеётся, видя, как огромный жеребец прибалдел от массажа в четыре руки, готовый почти завалиться ему в ноги, как котёнок от ласк, и Чонгук широко улыбается. Он ничего прекраснее смеющегося Чимина в своей жизни никогда не видел. — Такой красивый, — улыбается Чимин и уже нежно гладит снова Барри по шее, пока тот всё ещё довольно пофыркивает. — Очень, — выдыхает Чонгук, зачарованно глядя на Чимина, но тут же отводит взгляд, словно вынырнув из наваждения и поняв, какую дичь творил всё это время. Решается секунду. Две. И медленно, перемещая свою руку со спины Барри, дотягивается до его шеи. Гладит жеребца, как и Чимин, медлит ещё пару секунд, а потом уже проводит пальцами по руке Чимина. И это нельзя назвать случайностью. Потому что уже через секунду Чонгук полностью накрывает маленькую ладошку Чимина своей, большой и горячей. Нежно поглаживает, не дальше запястья, и снова на Чимина смотрит, в этот раз перехватывая его взгляд. Удерживает его, выглядя собранным, чуть напряжённым, больше не улыбаясь. Он внимательно ждёт ответной реакции, внешне оставаясь спокойным, хоть внутри всё морскими узлами скручивается, ёкая от дикого волнения и лёгкого, щекочущего страха. Ему откажут? Как быстро? Как грубо? И если откажут, стоит ли ему всё равно попытаться? Из отчаяния? В голове успевают пронестись сотни панических мыслей за несколько секунд прямого зрительного контакта, который у Чонгука в душе всё переворачивает. Но Чимин не отказывает, почти вовсе не шевелится, впитывая этот взгляд, считывая его таким, какой он есть, понимая его чётче, чем когда-либо, понимая всё правильно и уже буквально получая прямое подтверждение всем своим терзающим его долгое время догадкам и предположениям. И его это не пугает. Где-то даже успокаивает, потому что он понимает, что не наивный дурак, не надумал это себе только потому, что у самого что-то неправильно зашевелилось где-то внутри. Но кто сказал, что это неправильно? Общественные нормы и никому не всратые стандарты? Для каждого человека они свои, и Чимин всегда в первую очередь слушал себя и свои ощущения. Другое дело, когда жизнь просто не оставила шанса прислушаться к ним, понять их, распознать. Но сейчас у него есть на это такая возможность, так почему же ему ей не воспользоваться? Даже если бы мир сейчас был другим, где по-прежнему любое отклонение от нормы считалось чем-то ужасным, чем-то, что немедленно требует лечения как психологического, так и физического, Чимина бы это не остановило. Он бы всё равно хотел и решился бы понять себя, потому что только так можно быть по-настоящему счастливым, когда ты честен, в первую очередь, сам с собой. И когда Чимин не забирает руку, Чонгук медленно переплетает их пальцы, плотнее прижимая ладонь Чимина к шее Барри, словно удерживая его, приковав его не только к жеребцу, но и своим взглядом к месту. Он смотрит Чимину в глаза и уже не может справиться с охватившим его мандражом перед тем, что он собирается сделать: дышит взволнованно и учащённо, сам не веря, что отважится. Ему так хочется его поцеловать… Так давно, вот прямо сейчас. Он ничего не планировал, не представлял, как это будет, хотел, наверное, сначала признаться, а потом получить в зубы, но в итоге уже не может. Не может больше терпеть. Тянет Чимина за руку, разворачивая к себе, одновременно кладя вторую руку ему на шею, не пытаясь зафиксировать, а лишь приобнимая, и наклоняется к нему. Как в клишированной романтической сцене из фильма, которая ему всё равно так нравилась, всегда до мурашек, закрывает глаза раньше, чем соприкасаются их губы. И осторожно Чимина целует — очень нежно, трепетно, практически невинно, даже не пробуя пошевелить своими губами, чтобы сделать это по-взрослому, а не так, как это бы сделал ребёнок, лишь неумело чмокнув. Но ребёнок бы сразу отстранился, а Чонгук не отстраняется. Его ладонь сдвигается дальше, назад, пальцы мягко проскальзывают в волосы Чимина на затылке, пуская непроизвольную волну мурашек по всему телу, и Чонгук наконец целует его по-настоящему. Начинает с нижней губы, лаская её своими, чуть прихватывая, не спеша переходит на верхнюю, позволяя себе не торопиться, погрузиться, распробовать — и эти сладкие губы, и этот сладкий момент, который никогда не повторится. Может быть, для каждого из них это не первый поцелуй, но первый для них. И Чонгуку так хочется сделать всё правильно, хоть он и не знает как; как не спугнуть Чимина, сделать ему приятно; сделать так, чтобы ему понравилось; чтобы он чувствовал себя комфортно и защищённо в его руках. Хочется так много сказать через эти бережные прикосновения — того, что он вряд ли отважился бы произнести вслух, но он хочет передать все свои чувства через этот поцелуй. Хочет, чтобы Чимин почувствовал его любовь. Его нежность. Заботу. Теплоту. Чтобы позволил ему… любить себя. И первые секунды для Чимина не сказать, что шокирующие, потому что где-то в глубине души он понимал, что будет, что его ждёт, когда Чонгук начал его осторожно разворачивать к себе, скрестив их пальцы рук в замок. Но он не сопротивлялся, не хотел, потому что ему самому это нужно, чтобы понять себя; понять, что он чувствует; определиться наконец в том, что же между ним и Чонгуком творится. И когда тот его поцеловал, Чимин не почувствовал ничего, что могло бы его оттолкнуть, заставить Чонгука прекратить. У Чимина был опыт поцелуя с мужчиной всего однажды, но так давно, что он почти и не помнит ничего, только то, что так же, как и сейчас, не испытывал ничего негативного. Но сейчас есть большое отличие в том, что Чимин уже не подросток, не студент, у которого играют гормоны и хочется попробовать всё и сразу, чтобы познать себя. Сейчас он не пьян, а абсолютно трезв и отдаёт себе отчёт в том, что он делает, что с ним делает Чонгук. Чимину нравится. Нравится то, что он чувствует, когда его целует Чонгук. Нравится, как тот пахнет, как тот нервничает: Чимин чувствует чужую дрожь через его ладонь на своей шее, через этот не совсем уверенный поцелуй, робкий, нежный; почти слышит, как у Чонгука гулко бьётся сердце. Но пока он был увлечён и поглощён своими чувствами и ощущениями, пытаясь в них разобраться, даже не заметил, что Чонгук уже готов отстраниться, не почувствовав такого нужного ему ответа. А потому действует на опережение и вполне осознанно: он хватает Чонгука за футболку на груди, не позволяя ему отстраниться, притягивая мягко к себе обратно. И наконец отвечает на поцелуй, закрыв крепко глаза, чтобы утонуть в своих ощущениях окончательно. Чуть наклоняет голову в сторону, приоткрывая губы, чтобы позволить Чонгуку проникнуть своим языком к нему в рот, углубить этот поцелуй. Но для Чимина это, можно сказать впервые, потому что сейчас всё иначе, осознаннее, ответственнее, серьёзнее, потому что они оба не мальчишки, а у Чимина есть дочь, которая к Чонгуку привязана не на шутку, и у Чимина нет такой роскоши, как просто поразвлечься с Чонгуком и после разойтись, потому что всё уже давно стало куда серьёзнее. Вторая рука Чонгука сама собой взлетает к шее Чимина, которую он обнимает уже с обеих сторон, такой непривычно, неправильно горячий, словно у него жар. И Чонгука правда лихорадит, словно он болен. Но никогда ещё он не чувствовал себя настолько живым и полным сил, энергии для любых свершений, и если Чимин попросит его подарить ему звезду с неба, он это сделает. Но углублять поцелуй, хоть и получив не просто разрешение, а открытое приглашение, Чонгук не торопится. Ласково гладит Чимина большими пальцами под линией челюсти, ласкает по очереди его губы, едва ли касаясь их кончиком языка, словно робко пробуя на вкус или откровенно дразнясь. И в тот момент, когда лёгкое нетерпение Чимина начинает прорываться наружу в попытках перенять инициативу, Чонгук чуть давит подушечкой большого пальца на его подбородок, раскрывая его губы для себя шире, и проникает языком в чужой горячий и влажный рот. И Чимин впервые в своей жизни чувствует, как вместе с жаркой волной удовольствия и естественного возбуждения у него слабеют и предательски подгибаются коленки. Чонгук словно тоже чувствует, как тот начинает таять в его руках, и тут же властно и крепко обнимает его за поясницу, так уверенно и не впервые прижимая его к себе. Боже, он даже не помнит, чтобы хоть раз позволял себе настолько развязно и свободно с кем-то целоваться, потому что, очевидно, и не хотел. Но Чимина ему хочется очень сильно: он такой вкусный, что хочется начать постанывать от удовольствия, но Чонгук боится издавать любые звуки, лишь бы не спугнуть и всё не испортить. Вытягивает игрой язык Чимина и сразу затягивает его в свой рот, плотно обхватывая губами, посасывая и продолжая ласкать своим. Чимин ничего не знает о том, какой Чонгук любовник, но то, как он целуется… Они так увлечены друг другом и этим поцелуем, который заводит их всё сильнее, потому что хочется продлить и усилить это удовольствие, попробовать ещё, позволить погрузиться в свои ощущения ещё глубже, что не ожидают атаки. Барри, поняв, что о нём забыли, начинает требовать к себе внимания своим привычным способом — пользуется своим преимуществом в габаритах и весе, давя и буквально, и фигурально своей массой. Он бодает Чимина в спину, чтобы потереться о него как следует самому, раз его никто больше не гладит и не чешет, и Чимин, охнув от неожиданности, едва на Чонгука не падает, но тот рефлекторно делает шаг назад, позволяя им сохранить равновесие и выстоять под напором любвеобильного жеребца. Чимин невольно смеётся, потому что это смешно и щекотно: то, как Барри об его спину трётся своим лбом и щекой, тесня их всё ближе и ближе друг к другу. — Эй ты, нахал! — Чонгук недовольно пытается Барри оттолкнуть, потому что столь бестактно и провокационно о Чимина тереться теперь имеет право только он, но жеребец над ним словно издевается: пихает их своим плечом, вытягивая шею, и пытается сжевать волосы Чонгука, который в последний момент уворачивается от его загребущих губ. Заодно успевает сделать рокировку, вставая к Барри спиной и закрывая Чимина собой, по-прежнему удерживая его в своих объятиях. — Выдернешь у меня клок, я тебя собственноручно кастрирую, — сразу же угрожает он Барри, который вычесывает губами его волосы почти нежно и любовно, смешно пофыркивая, и уже через секунд десять превращает причёску Чонгука в слипшееся от слюней гнездо. И Чонгуку даже не обидно, когда Чимин начинает хохотать над ним, потому что он представляет, как сейчас выглядит: спасибо, что ещё лошадиная слюна по лбу не стекает. Громкий смех Чимина, который в восторге от увиденного, вызывает у Чонгука только тёплую, влюблённую улыбку. Теперь он точно знает, в кого пошла Хана, которая так обожает размалёвывать его лицо и чёрт-те что творить с его волосами, стоит ей до них дорваться. Это Чонгук Чимину ещё не показывал фото, где она как-то раз заплела ему африканские косички, и он ходил кудрявым потом, как пудель. — Хватит, иначе я тебя сам покусаю, — эта угроза уже в адрес Чимина. Чонгук морщится, вздрогнув от мурашек, когда Барри добирается до его уха, оставив в покое его голову, и хватает его губами, жарко пыхтя. Боже, эти проявления лошадиной любви… хуже, чем телячьи нежности. Разве только не такие мокрые. — Всё, всё, я понял! — громко произносит он, резко поворачиваясь к Барри. — Я могу обнимать и целовать только тебя. Доволен теперь? Пошли гулять. Как собака, услышавшая заветное слово, Барри согласно фыркает, крайне гордый собой и тем, что добился желаемого; что у Чонгука даже не получается на него злиться за то, что тот не только их с Чимином прервал, но и из него чучело сделал. Ну хоть Чимину весело. Чимин с улыбкой давит смех, ничего не говорит и старается перестать так хохотать с Чонгука. Но это всё правда комично и очень забавно. Они оба, и недовольный Чонгук, и довольный Барри, такие милые и так похожи друг на друга. И несмотря на то что их с Чонгуком нагло прервали, Чимин этому расстроен только самую чуточку. Но на губах ещё чувствуется вкус чужих губ, фантомное ощущение их мягкости. Сердце всё ещё колотится и, очевидно, будет так стучать теперь каждый раз при виде Чонгука, потому что Чимин неминуемо будет вспоминать этот поцелуй. И совершенно точно уже ничего не будет как прежде. Они оба переступили эту черту, и Чимин ничуть об этом не жалеет, потому что то чувство внутри получило ответ, откровенную подпитку, отчего теперь так тепло и трепетно, что улыбка не хочет сходить с лица. Боже, и как теперь держать себя в руках при Хане? Как вообще ей это всё потом объяснить? Стоит ли вообще? К чему они в итоге с Чонгуком придут? Что теперь между ними? Это же ведь не просто поцелуй из любопытства? Для Чимина точно нет. Он знает, что хочет большего, даже если пока что страшно в этом открыто самому себе признаться и тем более сказать об этом прямо Чонгуку. Но жизнь его научила тому, что она быстротечна и не стоит тратить время на свои страхи. Лучше сделать и справляться с последствиями, чем всю оставшуюся жизнь жалеть о том, что не сделал, когда мог; что не узнал, что кроется за этим «а что если?». Чонгук просит Чимина подождать в проходе: хоть он и Барри, очевидно, поладили, Чонгук знает, какой Барри бывает безманерный и напористый, и Тэхён вечно жалуется, что он его зажмёт то там, то тут и наоставляет синяков. Хоть жеребец ничего плохого Чимину не сделает, он может его напугать не по злобе своей, а просто не осознавая свои габариты и чужие личные границы. Чонгуку этого не хочется: он сделает всё, чтобы у Чимина, как и у Ханы, остались лишь исключительно положительные эмоции и воспоминания о нахождении здесь и от общения с лошадьми. Чонгук быстренько бежит в амуничник и приносит седло Барри, кордео и шлем для Чимина. — Я сейчас, — он проскальзывает обратно в денник вместе с щёткой, чтобы почистить жеребца и оседлать его. Надевает на него недоуздок с поводом, который висел у входа, и выводит Барри в проход. — Держи тут, не слишком коротко, это небезопасно, — говорит Чонгук и полностью отдаёт Чимину контроль над Барри, не сомневаясь, что тот справится, пока он закрывает дверь в его денник. И в отличие от занятия с Ханой, Чонгук уже конец повода сам не придерживает. Вместо этого проходит вперёд и оборачивается, вопросительно вскинув брови: — Ну, вы идёте? Он насвистывает уже знакомую Чимину мелодию, и Барри тут же начинает шагать, чтобы приблизиться к нему, зная, что Чонгук его зовёт. Обычно он всегда свистел ему, когда хотел забрать его с пастбища или просто привлечь его внимание. Но это работает, Чимин тоже больше не теряется, понимая, что он тут полноценный всадник, который теперь ответственен за животное в своих руках. И он шагает вместе Барри, уверенно держа его за повод, следуя указаниям Чонгука. Он помнит и о том, что тот говорил ещё вчера Хане, пользуясь всеми предостережениями. Но они с Барри вроде поладили, а потому Чимин не чувствует ни опасности, ни тревоги, ни нервозности, скорее… предвкушение. Заранее знает, что ему это понравится, потому что кровь будоражит только от одной мысли, что он сейчас оседлает такое величественное, очень красивое, статное, грациозное животное. — Хороший мальчик, — негромко говорит Чимин, но достаточно, чтобы его услышал жеребец, который послушно отбивает копытами рядом, следуя туда, куда ведёт его Чимин, а не на голос Чонгука, который к этому моменту уже умолк. И Чимин это сказал чисто интуитивно, потому что захотелось, а не намеренно похвалил лошадь, чтобы задобрить. — А я? — Чонгук тоже хочет, чтобы его назвали хорошим мальчиком. И погладили по шее, как Чимин сейчас снова Барри ласкает, наслаждаясь ощущением его гладкой белой шерсти под своей ладонью. Чимин внезапно вспыхивает, потому что прокручивает этот вариант в голове, который неизбежно принимает пошлый оборот. Они только что целовались. Эйфория и взбушевавшиеся гормоны, словно у подростка, ещё не утихли, а потому едва ли не всё сейчас для Чимина будет иметь пошлый подтекст. Ну что поделать, секса у него давно не было, чего греха таить, если тело и разум уже требуют. — И ты… хороший мальчик, — в итоге говорит Чимин, взглянув на Чонгука и понизив интимно голос на последних словах, не растерявшись. Он же не девственник, чтобы шарахаться любого намёка на интим. Взрослые люди. И даже если Чонгук в этом всём пошлости не увидел, то Чимин, определённо, да. И даже не скрывает этого. Чонгук тут же отворачивается со смущённой улыбкой, получив ответ, который ему понравился, и, встряхнув чёлкой, закусывает нижнюю губу. Ну нет, говорить прямо, что он тоже жеребец не хуже Барри и готов Чимина прокатить как следует, — точно перебор. Он всегда ненавидел эти тупые шутки про коней между ног и вообще терпеть не может, когда фантазии умственно отстающего превалирующего большинства переходят на животных. Но с Чимином очень сложно удержаться и не начать прямо заигрывать, делая не завуалированные намёки, а прямые предложения. И если бы Чонгук был уверен, что сам не сольётся, смущённый до бесов, он бы их флирт продолжил. Чонгук молча идёт рядом с Чимином, а потом указывает ему рукой, куда им нужно — на плац, который сейчас свободен. Если туда вдруг придёт группа по расписанию, они перейдут в другое место. На плацу мягкий песок, и если Чимин вдруг надумает падать, хотя Чонгук надеется, что нет, это будет приятнее, чем лететь со спины лошади на землю или асфальт. — Нервничаешь? — улыбается Чонгук, открывая для них ворота в плац, чтобы Чимин мог завести внутрь Барри, и закрывает их после обратно. — Животные это чувствуют. И пользуются этим. Впрочем, как и некоторые люди. Чимин от неожиданности даже немного теряется, когда Чонгук ни с того ни с сего приобнимает его за талию, подойдя сзади, а потом, совсем как Барри тогда в деннике, тычется носом Чимину за ухо. Ему так нравится его запах… хочется зарыться в него с головой, но вместо этого Чонгук целует Чимина в шею, только прижавшись губами к горячей коже. После чего отпускает его, потому что они сюда всё-таки пришли кататься на Барри, а не лобызаться друг с другом. На это у них ещё будут и время, и возможности — Чонгук в этом не сомневается. И ему так приятно то, что Чимин его не оттолкнул, принял, что ответил на его поцелуй… Он и не думал, что в реальности с ним может такое случиться. Что он в одно мгновение станет самым счастливым человеком на этой земле. Хочется ущипнуть себя, а потом начать с воплями носиться по плацу вместо коня. Чимин смущённо улыбается, на мгновение невольно прикрыв глаза от этого внезапного проявления нежности со стороны Чонгука. Ему немного неловко, что их могут увидеть, но не кто-то, на кого Чимину совершенно плевать, а родители Чонгука или его младший брат. Чимин не знает, открыт ли Чонгук с ними в таких вопросах, потому что очевидно, исходя из того, как тот нервничал перед тем, как поцеловать, каким трепетным и робким был этот поцелуй, — у Чонгука опыта в этом столько же, сколько и у самого Чимина. И это не говоря уже о том, что Чонгук и его родители уже как три года не общались, разругавшись в пух и прах. — Может, совсем чуть-чуть… — отвечает на вопрос, который Чонгук ему задал. — Но когда ты рядом, мне намного спокойнее, — говорит, обернувшись на Чонгука через плечо, чтобы увидеть его бесстыжие глаза: тот уже так откровенно с ним заигрывает, что Чимин не может себе отказать увидеть, с каким лицом Чонгук это делает. Может, вся эта робость и неловкость была лишь его хитрым планом и искусной игрой, чтобы заполучить желаемое и воздействовать на Чимина так, как ему нужно?! Но Чонгук так очаровательно и невинно улыбается, что невозможно его заподозрить в чём-то заранее спланированном и неприличном. Чонгук вообще похож на человека, который никогда в жизни не целовался, если не вспоминать, конечно, что у него под одеждой скрыты не только тату, но ещё и пробитые соски, и тем более, лучше не вспоминать, что он вытворял своим языком у Чимина во рту и что делал с его языком… Внешность крайне обманчива. Хотя нельзя отрицать того, что Чонгук и вправду не утратил какой-то детской наивности — все его реакции такие искренние, ничуть не наигранные. И это подкупает. — Я рад, — говорит он мягко, понизив голос, и снимает с Барри недоуздок, закидывая его вместе с поводом себе на предплечье, чтобы не бросать на землю — потом его повесит на ограду. На Барри остаются только седло и кордео — тоненькая веревка на шее, которую Чимин не привык видеть на лошадях. Как и не привык видеть лошадей без уздечки. Но он уже знает, почему на Барри нет оголовья — Чонгук отказался от железа. Как знает и то, что Чонгук этого жеребца тренировал сам, а это значит, что он прекрасно умеет с ним справляться и без привычных для большинства средств управления. И научит этому и Чимина. — Я подсажу. Держись за гриву тут, другой рукой здесь за седло. Тебе нужно перекинуть правую ногу через его круп, — Чонгук помогает Чимину занять исходную позицию рядом с Барри. Тот спокойно и расслабленно стоит, не делая попыток никуда уйти. Только прядёт ушами, слушая, как где-то вдали переговариваются его сородичи. Чонгуку не стоит никаких усилий, согнув левую ногу Чимина в колене, легко его подкинуть наверх, чтобы тот смог сесть в седло — Чимин предполагает, что без помощи Чонгука это было бы неловко и вряд ли у него с первого раза получилось бы подпрыгнуть так высоко, чётко скоординировав все свои действия. Но благодаря Чонгуку он оказывается в седле легко и изящно, будто не впервые в своей жизни. И тут же видит его широкую улыбку, когда Чонгук на него смотрит снизу вверх, не скрывая своего восхищения. — Какой же ты красивый, — не может удержаться он и гладит Чимина по бедру. Но вовсе не для того, чтобы к нему снова незатейливо и беспардонно поприставать, а потому что ему нужно сдвинуть его ногу назад, чтобы поднять крыло седла и затянуть подпругу. После чего он отпускает стремя, регулируя его по длине ноги Чимина, помогает ему поставить правильно ногу, объясняя, в каком положении она должна находиться, и то же самое повторяет и со вторым стременем и второй ногой, обойдя Барри с другой стороны, ловко проскользнув под его шеей. — Удобно? Ждёт, когда Чимин, чуть поёрзав и привстав в седле, сядет, как ему удобно, и поднимает с холки Барри кордео, отдавая его Чимину в правую руку — просто он правша, так что ему будет удобнее так, но это вообще не принципиально. Он не объясняет ему, как работать ногами, что такое шенкель — для их целей Чимину вся эта лишняя информация ни к чему. Будь это другая лошадь, им бы пришлось заморочиться и пройти всю матчасть, как если бы Чимин впервые сел за руль машины с механической коробкой передач. Но у Барри встроен «автомат», так что Чимину нужно лишь знать, как использовать вес своего тела, чтобы заставить Барри ускориться или замедлиться. Как только Чимин осваивает, как дать команду Барри идти шагом и остановиться, в чём нет ничего сложного, потому что чуткий и послушный Барри реагирует моментально, словно предугадывает его действия, Чонгук переходит к тому, как его поворачивать, используя кордео. Тоже никаких сложностей: в какую сторону нужно повернуть его голову, чтобы туда же последовало и тело, туда верёвка и натягивается. — Можешь кордео также использовать, чтобы попросить его ускориться или остановиться, натянув его вверх вдоль шеи или потянув на себя. Давай, попробуй. Пошагай сначала вдоль, а потом разверни его. Чонгук идёт рядом, расслабленный и улыбающийся. Барри уже устал за сегодня, особенно после тех бешеных скачек, которые Чонгук ему утром устроил, так что он даже не пробует качать права или козлить. Ему даже нравится шагать медленно, засыпая на ходу. — Ты отлично справляешься, — хвалит Чонгук Чимина через каждые метров десять. Никак не может на него насмотреться и налюбоваться. — Можно я вас сниму? — спрашивает он вдруг робко. Ему бы хотелось… запечатлеть этот момент не только в своей памяти, а сохранить его, чтобы возвращаться к нему потом снова и снова. Два его самых любимых существа, не считая, конечно же, Ханы, которой сейчас с ними нет, вместе, в такой гармонии и взаимопонимании друг с другом, что сердце Чонгука никак не нарадуется. Он точно в ближайшие дни будет ходить, как обкуренный, улыбаясь без причины и смеясь невпопад. Не напугать бы никого на работе, а то решат, что он провёл свои выходные в наркопритоне. — Можно, — с улыбкой отвечает Чимин. Он сам светится, потому что, на самом деле, словами сложно описать эти ощущения: когда ты сидишь верхом на коне, ощущая всю эту мощь огромного тела под собой, как величественно сам возвышаешься над землёй благодаря этому животному. И Чимин ещё даже не пробовал скакать на нём в полную силу, но чувствует и предполагает, каково это будет, когда ты сливаешься почти воедино, чувствуешь собой скорость, которая адреналиновым разрядом прошибает всё тело. Чимин с уверенностью может сказать, что это и правда вызывает зависимость, стоит только раз попробовать. И теперь он понимает Чонгука как никогда. Сам бы захлёбывался в этих ощущениях, имей он такую возможность. Но он рад, очень, что смог прикоснуться к этому благодаря Чонгуку. Чонгук достаёт телефон и отходит чуть в сторону, чтобы снять, как Чимин держится верхом на Барри, направляя его по протоптанной дорожке вдоль длинной стороны плаца. Улыбается, потому что улыбается Чимин, смело повернув к нему голову, окончательно доверившись и Чонгуку, и Барри, а потому чувствуя себя уверенно, не следя постоянно за лошадью и её поведением. — Ну что, может, попробуешь чуть пободрее? — Чонгуку опускает телефон пониже, но камеру не выключает. Ему достаточно поцокать языком, чтобы сонный Барри тут же заинтересованно вскинул голову, готовый к работе, и приподнять свободную руку вверх, как жеребец резко выходит из своего сомнамбулического состояния и ускоряется, но на рысь без команды не переходит. Это уже следующий уровень. К нему надо подготовиться. Чонгук идёт спиной вперёд, чтобы Барри двигался за ним, а он мог отслеживать и его, и Чимина, который чувствует себя всё также раскрепощённо. У него крепкие ноги. Чонгук ещё в тот раз, когда Чимин приехал его откачивать после запоя, оценил их по достоинству. И Чонгук предлагает Чимину остановиться, чтобы он мог потренироваться перед тем, как они перейдут к освоению следующего аллюра. Чонгук объясняет, как правильно использовать стремена для упора и баланса, где должны быть колени, как нужно приподнимать таз — вперёд, а не вверх. И помогает Чимину, без всякой левой мысли придерживая его под ягодицами, чтобы направить и скорректировать. И в первые секунды Чимину сложно сосредоточиться, потому что подобного контакта у них с Чонгуком не было и Чимин его не ожидал точно. А после их поцелуя сложно воспринимать это отстранённо, как само собой разумеющееся и вообще ничего не значащее. У Чонгука очень приятные, умелые, сильные руки, которые так аккуратно его придерживают за задницу, что Чимин невольно начинает смущаться, сам того не замечая и не ощущая, как у него заливается краской лицо. Потому что в такой роли он ещё ни разу в жизни не был. Его не трогал другой мужчина, вот так откровенно, даже без сексуального подтекста или намерения. И Чимин понимает, что не испытывает никакого психологического дискомфорта, ему это даже нравится. Очень не вовремя и весьма неожиданно этот контакт даже заводит, но лучше не продолжать об этом думать, осознанно направляя свои мысли и ощущения совсем не туда, куда стоит. Потому что с внезапным стояком верхом на лошади сто процентов неудобно, даже если Чимин никогда не пробовал этого, чтобы знать наверняка. И для себя Чимин уже понял то, что Чонгук его привлекает, как мужчина, как его потенциальный партнёр; как человек, чьё мировоззрение ему близко и понятно, словно они на одной волне. И это не временное помутнение рассудка или сказавшийся длительный недотрах. Потому что это так не работает. Ты либо такой, либо нет. У мужика никогда не встанет на другого мужика просто потому, что у него сперма в мозги бьёт и ему уже плевать, что и кого трахать. Человек для этого достаточно умное, развитое, осознанное существо. Но Чимин своей природы никогда категорично не отрицал: он просто не имел этому полноценного подтверждения, будучи лишенный возможности убедиться наверняка. Зато сейчас знает, понимает, принимает и… хочет этого. Хочет Чонгука, как своего человека, как своего мужчину, в свою жизнь, больше, чем приятеля, друга и учителя по живописи своей дочери. Чимин резко выдыхает, концентрируясь на указаниях и словах Чонгука, а не на его руках и своих ощущениях. Ему нужны трезвые мозги сейчас, потому что они пришли сюда покататься, Чимин правда хотел научиться ездить верхом, попробовать, узнать, каково это — сидеть в седле и управлять таким прекрасным животным. Но Чонгук так внезапно его поцеловал, выбив разом из головы всё остальное. И сейчас Чимину сложно настроиться обратно на рабочий лад, но он проделывает над собой усилие, всё же переключая голову на нужный информационный поток. Но может сказать, что уже вынашивает крошечный план мести Чонгуку за все вот эти ненавязчивые действия, восхищённые взгляды, невинные прикосновения: Чимин хоть и по-прежнему смущён, но уже совсем не так растерян, как был до этого. — Ты сам почувствуешь, как он тебя будет подкидывать вверх, — заканчивает свои инструкции и наставления Чонгук, — тебе лишь нужно поймать этот ритм. Можно и строевой рысью ехать, но слишком трясёт. Так что давай сразу начнём с облегчённой. Я тебе помогу. — Хорошо, — выдыхает Чимин, соглашаясь. Чонгук начинает идти, поцокав языком, прося Барри ускориться, когда Чимин сам даёт ему команду начать шагать. После чего Чонгук первым переходит на бег, заодно снова включая камеру, а жеребец — на рысь. И Чонгук не может сдержать своего радостного смеха, когда видит, как Чимин сам охреневает от того, что у него получается: Чонгук оказался прав, нужно лишь следить за положением ног и поймать ритм, и это не составляет никакого труда. И Чимину наконец удаётся полностью переключиться обратно на лошадь. Потому что внутри снова нарастает такое невообразимое ощущение, такое волнительное, захватывающее, когда он наконец чувствует на себе лёгкую скорость. Ещё не ту, на какую способен этот жеребец, но достаточную для того, чтобы внутри всё приятно скручивалось от восторга и предвкушения чего-то большего. — Ну, догоняйте! — Чонгук бежит вперёд, то и дело оборачиваясь через плечо, и Барри, ретиво встряхнув гривой, весело рысит за ним, в самом деле пытаясь его догнать, думая, что это такая забавная игра. Хотя наверняка для них это она и есть: Чимин без труда может представить Чонгука, бестолково носящимся по пастбищу кругами и зигзагами, и Барри, радостно скачущего за ним с громким ржанием. На повороте Чонгук замедляется, Барри тоже переходит на шаг. Чонгук даёт Чимину время и возможность перевести дух, закончив свою съемку. — Ты точно никогда раньше не объезжал жеребцов? — не может удержаться от этого провокационного вопроса, потому что он Барри, чёрт возьми, завидует. Господи, он ведь не извращенец и никогда им не был, вообще ни разу за всю свою жизнь, хоть вырос на конюшне и посвятил себя конному спорту, всадников не сексуализировал, даже не думал об этом, но Чимин… Когда он видит, на что тот способен, насколько хорошо он управляет своим восхитительно сильным и в то же время изящным телом, Чонгук не может справиться со своей бурной фантазией. Но даже не знает, когда сможет воплотить её в жизнь и отважится ли вообще… Он слишком в себе неуверен для того, чтобы предложить Чимину вот так себя оседлать и насладиться работой мышц на его ногах, уже не прикрытых одеждой. — Никогда, — с какой-то игривой, подыгрывающей улыбкой отвечает Чимин, улавливая прозвучавшую двусмысленность. Ну вот. Чёрт бы Чонгука побрал. Чимин только настроился на нужный лад, как Чонгук мигом швырнул его обратно в омут его всколыхнувшихся фантазий. Засранец чёртов. Ну точно Чимин ему отомстит и всё припомнит в самый неудобный для Чонгука момент. — Просто у меня хороший наставник, — бросает Чимин Чонгуку, играя бровями, намеренно хочет Чонгука смутить. Хотя бы немного отыграться. Хоть и не уверен, что это сработает; что Чонгук от этого намёка смутится. Чимин ведь не может быть уверен, что он у Чонгука первый и не только ученик… И Чонгук Чимина не разочарывает: смущается так, что едва не спотыкается на ровном месте, не заметив, как упал на землю повод, на который он наступил, делая шаг не глядя. Боже, ну кто за язык его тянул… Чонгук теперь не может не думать о том, что он у Чимина первый мужчина, что он станет для него первым мужчиной во всех смыслах… Если они когда-нибудь дойдут до этого. Чонгуку пока страшно об этом даже думать. Ему бы не умереть от остановки сердца в следующий раз, когда он осмелится Чимина снова поцеловать. Умрёт точно, если первым его поцелует Чимин — у него даже от одной мысли сердце заходится, как бешеное. Когда Чимин окончательно осваивается, полностью расслабляется в седле и улыбка уже не сходит с его лица, потому что ему определённо нравится его новый опыт, Чонгук предлагает прокатиться вдвоём. Он помогает Чимину спрыгнуть, придержав его за талию, чтобы у того не сразу ноги подогнулись после приземления — так всегда с непривычки бывает. Они смеются от легкого смущения, Чонгук не спешит Чимина отпускать, пока тот не говорит ему, что всё ок’ей, связь с землей восстановлена. Чонгук быстро рассёдлывает Барри у ограды, просит одного из сотрудников, проходящего мимо, отнести всю амуницию на место, и за кордео выводит Барри с плаца, ждёт, когда, выйдет Чимин, и возвращает ворота на место. — Задача та же, — говорит он, развернув Барри к ним левым боком. — Держишься за гриву, опираешься второй рукой об спину, перекидываешь ногу. Чимину уже не нужно говорить, что делать: как только Чонгук сгибает его ногу в колене и одновременно с тем, как Чимин отталкивается, подкидывает его, тот легко взлетает на спину лошади. Сидеть на Барри без седла непривычно, но неожиданно удобнее, потому что ноги не так широко расставлены. Пока Чимин осваивается со своими новыми ощущениями, Чонгук тоже хватается за гриву на холке и легко, используя инерцию замаха, запрыгивает на Барри следом — словно какой-то цирковой трюк показал, настолько у него это вышло ловко, стремительно и естественно, за гранью человеческих возможностей. Чонгук сразу придвигается максимально близко, буквально вжимаясь в Чимина сзади, не из-за своей собственной прихоти, а потому что так Барри комфортнее. И если бы они не сидели верхом, это было бы очень серьёзное вторжение в интимное пространство Чимина, потому что ни один мужчина до Чонгука не вжимался пахом в его задницу настолько плотно. Нет, эти покатушки точно выходят из-под контроля. Контроля Чимина над своим телом и разумом. Чёрт. Да почему так тяжело теперь концентрироваться не на Чонгуке сзади? Он так близко, так тесно. У Чимина нет никаких ассоциативных цепочек в голове, потому что и опыта такого не было, да и не представлял он себя никогда в роли того, к кому будет кто-то пристраиваться сзади. Но и в роли того, кто сам будет к мужчине вот так близко, тоже… И если бы это был кто-то другой, любой другой абстрактный мужчина, тот же обычный тренер по верховой езде, если бы Чимин решился поучиться, то он бы так это всё не воспринимал, не думал бы ни о чём таком — он ведь не озабоченный, в конце концов. Он бы точно не представлял их с Чонгуком в другой обстановке, но так же тесно, как и сейчас. Но Чонгук поднимает на его теле мелкие волоски, пуская мурашки по коже, притираясь сзади для удобства, дышит так близко в шею, прислонившись грудью к его спине, заглядывая Чимину через плечо. И Чимин не знает, как реагировать, как контролировать свои реакции, как справиться с внезапно возникнувшей внутри паникой от того, что он понятия не имеет, как себя вести. Нет, не верхом на коне вместе с Чонгуком, а просто с Чонгуком, если у них вдруг в будущем возникнет такой момент, когда они снова окажутся вот так близко друг к другу, охваченные обоюдным желанием и… возбуждением? Чимин о сексе между мужчинами знает только в теории, ну и визуально, конечно: порнушку никто не отменял, а Чимин грешил и таким жанром, чего уж стесняться. Но о себе он всё окончательно понял вот только сейчас, а потому он понятия не имеет, что бы он предпочёл, в какой роли бы хотел оказаться… Чёрт! Это совсем не то, о чём он должен сейчас думать. Им ещё скакать вместе на лошади, и Чонгук неизбежно будет тереться о Чимина всю эту поездку. И как тут настроиться на что-то другое? Ну издевательство какое-то. Чимин глубоко дышит, стараясь абстрагироваться от всего, кроме звуков природы, фырчания и ощущение под собой лошади, приятного, тёплого ветра, обдувающего его лицо, свежего запаха травы и сена. И когда ему удаётся это сделать, буквально с закрытыми глазами — хорошо, что Чонгук его лица не видит, — он уже по-другому воспринимает ощущение чужого тела сзади. Оно такое крепкое, такое необходимое, как дополнительная защита, опора. Чимин чувствует окутывающий его со всех сторон комфорт, который дарит ему Чонгук. И буквально, и фигурально. Чонгук сам берёт в левую руку кордео, целиком перенимая на себя управление Барри, чтобы Чимин мог просто отдыхать и наслаждаться их прогулкой. Он разворачивает жеребца в сторону северного выхода, собираясь проехаться к реке: там самые красивые заливные луга, полно цветов, Чимину должно понравиться. Время у них ещё есть, чтобы вернуться за Ханой до того, как она про них вспомнит и начнёт скучать. Что случится вряд ли, потому что там куча детей, аниматоры, леденцы и прочие детские радости. Чонгук кладёт свободную руку на своё бедро, не решаясь Чимина трогать, пока кругом люди. Кто-то из встречных провожает их взглядами. Те, кто одеты в форму для верховой езды, зависают дольше всего, вероятно, из-за Чонгука. Это Чимин далёк от конного спорта, но люди, которые к нему близки или вовсе в нём задействованы, не могут Чонгука не знать. Он и Барри тут вроде местных знаменитостей, но Чонгук не обращает абсолютно никакого внимания на все эти взгляды и разговоры за своей спиной, пока к нему лично не обращаются. Расторопный конюх спешит к ним и помогает им открыть ворота, и Чонгук искренне благодарит его за помощь: не пришлось слезать и расставаться с Чимином, вот повезло. Конюшня остаётся всё дальше позади, Барри шагает по просёлочной дороге активнее, как только оказывается на природе, на воле. И Чонгук тоже позволяет себе не сдерживать свои порывы и желания. Сразу приобнимает Чимина за живот, потому что так сидеть удобнее. И намного приятнее. И он надеется, что не одному ему. И не ошибается. Чимину это приятно. Очень. Он позволяет себе положить свою руку поверх руки Чонгука для более тесного контакта. Улыбка с лица не сходит, как из-за их поездки, так и из-за Чонгука, рядом с которым так хорошо, что хочется в этом ощущении утонуть. Чимин такого внутреннего комфорта не ощущал давно, если не сказать никогда. И не будь это его первый опыт верхом, он бы, наверное, позволил себе немного больше свободы, чуть больше уверенных действий по отношению к Чонгуку, но он пока не рискует, чтобы ничего не испортить, не сбить с ритма ни Чонгука, ни Барри. И когда Чимин ощутимо на него откидывается, Чонгук не может сдержать счастливой улыбки. Ему так нравится чувствовать, как Чимин полностью расслаблен в его руках — и это безусловное доверие так много для Чонгука значит. Он очень хочет его оправдать. В благодарность нежно целует Чимина в щёку, позволяя Барри безжалостно срывать макушки у цветов и трав, которые попадаются ему на пути, но останавливаться и начинать пастись Чонгук ему не разрешает. — Ну что, хочешь узнать, что такое строевая рысь? — задорно спрашивает Чонгук. Уверен, Чимину эта бодрая встряска понравится. Он мог бы Барри и галопом пустить, но это для первого раза слишком, хотя на галопе сидеть на лошади удобнее, чем на рыси, но и вероятность потерять равновесие и грохнуться значительно выше. — Хочу… с тобой всё хочу, — выпаливает Чимин, даже не задумавшись, как это может прозвучать. Но он просто сказал, как чувствует. И только в последний момент, когда осознание наконец доходит, а Чонгук вдруг умолкает — Чимин не может видеть его лицо, считать его выражение и понять чужую реакцию на неаккуратно произнесённые слова, — Чимин смущается. Краснеет, немного теряется. Слишком громкое заявление вышло, да? Хочется отлипнуть от Чонгука, выпрямиться, едва не прокашляться, но ни в коем случае не брать свои слова назад или извиняться за них. Он был искренен, он этого не скрывает. Возможно, это было не вовремя, слишком резко, внезапно и слишком многозначительно. Чонгук прекрасно состояние Чимина считывает, сам справляется со своими переживаниями, вмиг всколыхнувшимися от услышанного, и, чтобы не смущать его ещё больше, очень мягко и деликатно переводит всё в лёгкую шутку: — Тогда до луны и обратно? — лукаво спрашивает он, раз Чимин на всё согласен, и без предупреждения посылает Барри шенкелем, переводя его на рысь. Смеётся, но не над Чимином, который пока не может понять, как ему поймать баланс и подстроиться, а от переполняющего его счастья. Чонгук, на самом деле, и не планировал, что они будут ехать рысью долго: хоть чисто технически их с Чимином общий вес не превышает тот, который Барри может спокойно нести на себе без дискомфорта и вреда для своего здоровья, скакать на нём вдвоём не совсем правильно. Ещё и без седла, которое перераспределяет нагрузку, снимая её с позвоночника. Да и Чонгук очень быстро осознаёт, что сам долго не продержится. Это Чимин занят тем, как ему удержаться на лошади и позорно не грохнуться, хоть Чонгук его и держит. А Чонгуку ничто не мешает, полностью отключившись от Барри, подстраиваясь под его движения уже на автоматизме, анализировать то, как двигается Чимин; как они оба двигаются, и не проводить параллели с сексом. Потому что, блять, эта аппетитная задница, в которую он так беззастенчиво в своей голове впивался пальцами, вот прямо тут, у его паха, и они сталкиваются, трутся друг о друга, и если у Чонгука сейчас встанет, это будет верх непрофессионализма и самый эпичный проёб в его жизни. Так что позволив Чимину немного взбодриться и словить адреналин, он притормаживает Барри до того, как Чимин бы сам взмолил о пощаде. — Боже… это так круто! — возбуждённо говорит Чимин, чуть запыхавшись, переводя дыхание. — Я хорошо понимаю твою страсть к этому. Правда захватывает. Спасибо, что показал это, — Чимин вдруг оборачивается через плечо к Чонгуку. Смотрит так пристально, ласково, но в глазах сложно скрыть этот блеск от почти детского восторга. И следующий порыв Чимин проконтролировать не успевает, чувствуя себя и правда будто подростком. Он подаётся резко назад и чмокает быстро Чонгука в губы. Будь Чимин в другой позе, стоя на земле, вероятно, засосал бы его со всей страстью, вцепившись в Чонгука, осмелев вконец от буйствующего в крови адреналина. Но не задерживается, быстро отстраняясь обратно. Смущается, потому что на этот раз первым был он, хоть и так по-детски. Но им обоим предстоит к этому всему привыкнуть, перестать постоянно стесняться, краснеть, осмелеть, в конце концов. — Когда-нибудь прокатимся галопом на двух лошадях, — обещает Чонгук, улыбаясь мягко и тоже чуть смущённо, потому что он чувствует себя таким бесконечно в Чимина влюблённым, что любой знак внимания с его стороны и ласка буквально заставляют его внутри кричать. И хочется попросить ещё, но он даже не знает как. Или знает, но просить это здесь и сейчас точно неуместно. Так что ему приходится себя сдерживать и контролировать. Они проезжают вдоль реки спокойным шагом, любуясь прекрасными пейзажами, наслаждаясь единением с природой и близостью друг с другом; тишиной, которая для них наполненней и понятней любых слов. Но на обратном пути они уже начинают болтать, снова пробовать флиртовать, потому что им обоим это нравится, и чтобы Барри совсем не заснул, Чонгук пускает его рысью на последнем отрезке пути. Они заезжают на Барри в конюшню прямо верхом, не спешиваясь. Чонгук ловко соскакивает с него через круп, сдвинувшись назад и оперевшись о него руками. После чего просит Чимина тоже сдвинуться дальше от холки, лечь, чтобы безопасно перенести ноги на одну сторону, а после спрыгнуть или соскользнуть. Чонгук его страхует и ловит за талию, помогая мягко опуститься на ноги. Но не отпускает. Напротив, сразу тянет к себе, даже жалея, что они не верхом, когда можно без зазрений совести друг от друга не отлипать, потому что по-другому никак. — Спасибо тебе, — жарко шепчет на ухо, благодаря за всё и сразу: и за доверие, и за эту чудесную прогулку, и вообще за то, какой Чимин замечательный. Чонгуку так повезло, что он его встретил. Он снова целует его в щёку, отвлекая, пока ловко расстёгивает под подбородком ремешок от шлема. Аккуратно его с Чимина снимает и вешает временно на крючок на стене. Сначала заводит Барри в денник, снимает с него кордео, а потом предлагает Чимину пройти в амуничник и взять оттуда что-нибудь вкусное, чтобы жеребца угостить и поблагодарить за его работу. — Мне кажется, лошади, как дети. Их так легко подкупить сладостями, — улыбается он, выбирая из ящика яблоко посочнее. Он режет его ножом на четыре дольки и отдаёт их Чимину. Хочется какую-нибудь глупость сделать, например, схватить его, усадить прямо на разделочный стол и поцеловать. Или вообще сразу толкнуть на кушетку у стены, на которой обычно отдыхает дежурный конюх или переодевают обувь всадники. И вообще много чего сделать хочется, но не всё сразу. — Надеюсь, Хана там не увлеклась леденцами. — Увлеклась, конечно же, — с улыбкой говорит Чимин. — Поверь мне, она мне потом дома всю плешь проест, будет всё время упрашивать сделать и дома их. Её же научили теперь, — посмеивается уже. Чимин смотрит на то, с каким удовольствием Барри ест яблоко, улыбается сам так искренне, испытывая только самые тёплые чувства к этому огромному животному, с которым теперь знаком благодаря Чонгуку. — Животные, как дети, потому что они наивны и чисты душой, не то что большинство людей, которые утратили это всё по мере взросления. Их можно не только подкупить сладостями или другими вкусняшками, но и легко обмануть, потому что они не знают и не понимают всей этой грязи и жестокости людской. В какой-то степени я им завидую — что животным, что детям. И поэтому я стараюсь продлить это время беззаботного детства для Ханы, когда самой большой проблемой является выбор между мороженым, сладкой ватой или леденцом. Как могу, конечно, но очень стараюсь, — уже без смеха говорит это всё Чимин. Вспоминая, что чем старше становишься, тем всё больше и больше мечтаешь вернуться в детство, где минимум проблем и забот и жизнь неизбежно кажется самой счастливой. Но он быстро выныривает из каких-то грустных мыслей, переключаясь на Чонгука. И глядя на него, он понимает, что, и будучи взрослым, можно ощущать такое же безграничное счастье — главное найти то, что делает тебя по-настоящему счастливым… или того. — Всем иногда неплохо побыть детьми, — улыбается Чонгук, а потом бросает на Чимина такой взгляд, что того насквозь прошивает жаром, ещё до того, как до него доходит смысл последующих слов: — Или животными. Конечно же, Чонгук говорит не о моральных качествах, когда можно себе позволить вседозволенность и отключить саморефлексию. А скорее про следование своим природным программам, которые обычно ярче всего проявляются именно во время секса. Чонгуку всегда нравилось выражение «животная страсть». Интересно, он когда-нибудь сможет дойти до этого состояния? Почему-то ему кажется, что с Чимином сможет. Чимин даже не знает, что на это ответить и стоит ли вообще. Чонгук вроде кажется таким робким, застенчивым, местами неуверенным, но в то же время он так безжалостно вгоняет Чимина в краску, вот такими словами, взглядами, завуалированными намёками, заставляя его лицо пунцоветь. У них был всего один поцелуй, ладно, технически полтора, и Чимин боится думать о том, что будет, когда будет не только он; когда они захотят зайти дальше. А они захотят, он уверен, потому что Чимин хочет, и понял он это вот как раз после этого поцелуя, когда внутри всё так трепетно сжалось, а после по коже бежали мурашки и кровь начала медленно закипать. Даже интересно, что было бы, не прерви их Барри в тот момент. Опыта у Чимина — абсолютный ноль, и, наверное, это единственное, что будет его в этом плане тормозить. Но отказываться от своих желаний он не станет. Всегда ведь что-то бывает впервые. Во всём. И с девушками Чимин ведь тоже когда-то был неопытным, неуверенным, застенчивым, но тогда это было не так неловко, потому что возраст был такой, и это вполне естественно. И морально Чимину к близости с Чонгуком готовиться незачем, потому что его это не пугает, но смущает только то, что он полнейший профан в этом и ему придётся прошерстить интернет для того, чтобы в итоге не облажаться в случае чего. И одной порнушкой тут не обойдёшься: её Чимин смотрел и не раз, но это лишь красивая, отредактированная со всех сторон картинка, а ему нужны все подробности, тонкости, нюансы, детали. И как же невовремя в голове рисуется параллель со словами Чонгука о «побыть животным». Блять. Чимин тяжело сглатывает, сердце стучит где-то в желудке, и он ненамеренно представляет, как вот они… будут прямо как животные… Фак! Нет. Надо подумать о чём-то другом. Господи… И вот так теперь будет всегда? Как чёртов девственник. Чимин ожидаемо ничего не отвечает, едва не давится воздухом, которого в мгновение стало так мало. Чонгука хочется побить. Сильно. А потом завалить и затрахать, наказывая за издевательство над Чиминовой пошатнувшейся выдержкой. И что-то Чимину подсказывает, что рано или поздно Чонгук таки нарвётся на его гнев праведный и сгорят они оба в этом огне страсти. Аминь. Когда они прощаются с Барри, зайдя по дороге в кафе, чтобы взять себе водички и немного охладиться после поездки, то идут за Ханой. Малышка радостно вылетает к ним из детской комнаты, держа в руках аж три леденца в форме лошадок. — Смотрите, что я сделала! — Ого, какая красота! Дай сниму, — Чонгук тут же достаёт телефон, чтобы сфотографировать Хану с её волшебными леденцами, которые она гордо демонстрирует. — Пап, выбирай, какой хочешь? Я сделала два вам! Чонгук не может перестать умиляться с этого ребёнка. Хана будто вообще не знает, что такое жадность, хоть, как все девочки, умеет манипулировать через капризы, но в её возрасте это даже мило. Как надует губки, такие же пухлые и сладкие, как у её папы, Чонгук сразу тает. От губ Чимина он таёт ещё быстрее. И уже не просто плавится, а весь пылает. — Хочу этот, — выбирает Чимин один из леденцов. — Спасибо, малыш, — целует Хану в нос, присев перед ней на корточки. — Ты голодная? Или уже сладостей налопалась?! — сощурившись, спрашивает Чимин. — Голодная, — активно мотает головой Хана. — Я не кушала их без вас, мы долго делали, я очень старалась и не хотела съедать, пока вам не покажу! Боже, ну что за ребёнок?! Чимин щипает её за щёки, сжимая их после ладонями, снова дочку целует, сперва в нос, потом в обе щеки. — Ты такая сладкая, сама как этот леденец. Так бы и слопал тебя, — Чимин ловко подхватывает её на руки, сажая на себя. Он правда успел соскучится по ней, но определённо рад тому, что они провели это время с Чонгуком наедине. — Тогда идём ужинать? — Идём! — командует Хана, указывая вперёд своим леденцом. — Пап, хочу бургер, — говорит, обхватив Чимина удобнее за шею. Тот оборачивается сразу на Чонгука, чтобы одним взглядом поинтересоваться у него, осуществимо это или нет? Есть ли тут бургеры в ресторане? — Бургер так бургер, — широко улыбается Чонгук, который несёт и свой леденец, и Чиминов. — Всё, что принцесса пожелает, — для него правда не проблема попросить повара или Саманту сделать бургер, тем более, это не то блюдо, которое требует особой подготовки или уникальных ингредиентов, с чем может возникнуть сложности. — Детка, давай только поедим у нас в домике? — спрашивает Чимин. Он видит, как на самом деле устала Хана, да и они с Чонгуком тоже. Поэтому проще будет поужинать у них в домике, чем сидеть в ресторане. — Нам потом ещё в дороге ехать пару часов. — Угу, — соглашается малышка, только и угукнув, почти размякнув у папы на руках. Чимину кажется, что она уснёт прямо в дороге. Но он только рад, что она вымоталась, получив столько эмоций за эти два дня, что ей этого надолго хватит. Уверен, что ещё неделю она будет хвастаться всем в школе. — Идите сразу домой, а я принесу ужин, — говорит Чонгук, чтобы им не стоять в очереди: он зайдёт на кухню по блату, пользуясь своим положением, и, если повар будет занят, в конце концов, сам бургеры сделает. И им с Чимином возьмёт что-нибудь более мясное — после физических нагрузок самое то. Но ему везёт: сегодня на смене двое поваров, и один из них вне очереди соглашается не только приготовить еду, но и упаковывает её в фольгу, чтобы Чонгук её мог донести горячей, хоть от кафе до их домика идти не так далеко. Чимин и Хана успевают накрыть на стол: расставить тарелки, приборы, где-то даже находят свечи. Три леденца, вместо цветов, стоят теперь в вазе, как украшение стола, и при виде всей этой красоты Чонгук, кажется, уже готов вот прямо сейчас разрыдаться. Но сдерживается и идёт на кухню. Чимин следует за ним, чтобы ему помочь. Их руки неизбежно сталкиваются. Много раз. Вынуждая то одного, то другого бросать взгляды украдкой, проверяя, случайно в этот раз или нет? Чонгуку очень хочется Чимина взять за руку, но не при Хане. Они не обсуждали даже, как и когда ей скажут, и надо доиграть свои роли друзей. Хоть уже невыносимо. — Я бы съел тебя вместо ужина, — выдыхает Чонгук едва слышно, но стоящий рядом Чимин слышит его отчётливо, в отличие от Ханы, которой они включили телевизор, отвлекая её мультиком, чтобы она не ныла и не требовала свой бургер. Но независимо от того, слышала их Хана или нет, Чимин неизбежно краснеет от этих слов, понимая весь их смысл. Казалось бы, взрослый мужик, у которого семилетняя дочь подрастает, а смущается, как девственник. Но ведь если так подумать, Чимин и есть девственник, с мужчинами, во всех смыслах, кроме поцелуев. И как бы им обоим ни хотелось скрыть от Ханы изменения в их взаимодействии, она это замечает, молчит какое-то время, словно бы делая свои собственные выводы, которые крутятся в её маленькой головке. Периодами хмурится, аппетитно жуя свой вкусный и сочный бургер и задумчиво поглядывая то на Чонгука, то на папу. А потом совершенно серьёзно и невозмутимо заявляет, словно даже не спрашивает: — Тебе нравится мой папа? — смотрит прямо на Чонгука, но не проявляет никаких негативных эмоций, недовольства, разочарования или обиды. Даже негодования или непонимания нет на её детском личике. У Чимина округляются глаза, он буквально давится едой. Таращится на дочь во все глаза, хочет было что-то сказать раньше Чонгука, попытаться уточнить, что она имеет в виду, но Чонгук его опережает: — Конечно нравится, что за вопросы, принцесса, — пытается это объяснить ей, как ребёнку, не сразу понимая, что та спрашивает совсем не о том, о чём сперва подумал сам наивный Чонгук. Зато Чимин по выражению лица своей дочери понимает, что именно она имела в виду. И сердце в груди заходится в панике, потому что он совершенно не ожидал столкнуться с этим вопросом и этой темой так скоро, без моральной подготовки. Они что, так сильно палились? Вроде же были осторожны. Чёрт. — Малыш… — начинает Чимин. — И вы будете встречаться? — Хана игнорирует попытки Чимина перевести внимание на себя, по-прежнему обращаясь к Чонгуку, словно бы она адвокат Чимина и пытается выяснить все детали дела, изучить улики, выслушать показания. — Встречаться?.. — тут уже охреневает и Чонгук, ушам своим не веря. Откуда Хана вообще такие слова знает? Хотя что его удивляет? Дети нынче продвинутые. Но почему Хана решила, что они с Чимином в её понимании будут «встречаться»? Они даже между собой этот вопрос не подняли ни разу после того спонтанного поцелуя в деннике, хотя для них это и так очевидно. Но не для ребёнка же! — Ага. Как в кино. Свидания там, все дела, — Хана откусывает свой бургер, жуёт невозмутимо. У Чимина глаза сейчас, кажется, лопнут от натуги и ахера. — Хана, с чего ты взяла? Откуда такие мысли? — всё же заводится Чимин. — У Стэйси в моём классе двое пап. Они пару раз забирали её из школы вместе. Вы ведёте себя так же, вот я и решила, что вы… — Хана замолкает, задумывается. — Папа, а тебе нравится Чонгук? Хочешь, чтобы он был твоим парнем? — вдруг серьёзно спрашивает Хана, нахмурив брови. А Чимин сгорает со стыда на месте. Чувствует, как оседает пеплом под стол. Боже, и как Чимин мог упустить этот момент в её развитии? Они ещё не проходили половое воспитание так плотно, ей только семь; он, как мог, объяснял ей, откуда берутся дети, приводя в пример более удачные варианты, чем свой и Суджин, мамы Ханы, потому что у них не сложилось, но у многих всё получается и они живут долго и счастливо. И сейчас Чимин теряется, не знает, что сказать, как совладать с эмоциями и осознать, что его дочь куда проницательнее и взрослее, чем он думал. Но какой смысл оттягивать или отрицать, врать ей, чтобы потом снова разъяснять обратное и оправдываться, почему сразу правду не сказал?! Он не планировал, что всё случится вот так быстро, но, может, это и к лучшему. Чимин набирает в лёгкие побольше воздуха, смотрит на дочь, стараясь вернуть себе равновесие и спокойствие, и наконец отвечает. — Нравится, Хана. Очень нравится, — говорит и тянет руку по столу к руке замершего Чонгука, накрывая своей ладонью его. — Да, малыш, я бы хотел, чтобы он был моим парнем, если ты, конечно, не против, — Чимин говорит также серьёзно, спрашивая свою дочь, как взрослого человека, уважая её мнение и чувства. Если она будет против, они что-нибудь придумают, как-то это обсудят, взвесят, Чимин объяснит ей свои чувства; что бывает так, что влюбляешься и не можешь это контролировать — оно просто случается. И люди не выбирают, в кого влюбляться, — это выбирает их сердце. — М-м-м… нет, не против. Я сама хотела выйти за Чонгука замуж, когда вырасту, но если ему нравишься ты, а он нравится тебе… Я не против. Так уж и быть, — заявляет Хана, улыбаясь. Лопает картошку фри, словно это всё был совершенно обыденный разговор — всего-то погоду на завтра обсудили за ужином. — Значит, Чонгук переедет к нам жить? — Эта малышка совершенно не знает, что такое неудобные вопросы. Но для неё в них нет ничего такого, ей кажется, это совершенно нормальные, логичные вопросы, раз Чимин и Чонгук теперь «встречаются». Чимин давно не видел у Чонгука таких огромных глаз. Он даже не думал, что и так огромные глаза Чонгука, словно не у человека вовсе, могут стать ещё больше. И Чонгук честно старается как-то включиться в происходящее, справившись с первым потрясением, но тщетно. Потому что Чимин всё в шутку не переводит. Потому что он настроен ещё более пугающе серьёзно, чем Хана, словно уже всё решено и… Чонгук, на самом деле, не испытывает никакого дискомфорта от того, что они несколько форсируют события. Он всю жизнь привык двигаться на скорости, идти на риски, интуитивно или даже инстинктивно реагировать в моменте, не задумываясь, снова и снова преодолевая преграды на своём пути. — Я перееду к вам жить? — спрашивает Чонгук вопросительно, удивлённо приподняв брови, словно это не вопрос Ханы был, а утверждение от самого Чимина, и Чонгук его переспрашивает, потому что звучит оно безумно. Безумно волнительно. Нет, пока они возвращались на Барри, Чонгук и сам размышлял, что делать дальше. Он ненавидит планировать и выстраивать стратегию, но понимал, что торопиться нельзя, даже если очень хочется. И предполагал, что они с Чимином начнут чаще встречаться, когда у них будет свободное время, чтобы провести его друг с другом; будут вот так выбираться куда-нибудь на уикенды втроём; ходить на те самые пресловутые свидания, если мама Чимина согласится побыть с Ханой. И Чонгук даже не загадывал, через сколько месяцев они с Чимином придут к тому, что неплохо было бы съехаться и попробовать жить вместе, потому что они уже узнали друг друга достаточно, их чувства не изменились, а стали лишь сильнее, и это самое идеальное время, чтобы притереться в бытовом плане. Потому что это не так просто — вот так пустить другого человека в свой дом, перестроить свой быт и свои привычки. Но Чонгука это не пугает — то, что они так резко перемахивают разом через все этапы. Вообще-то, он всю жизнь этим занимался: бесстрашно брал барьеры, которые всем казались непреодолимыми. Никогда не готовился к прыжку, полагаясь лишь на свои ощущения. И сейчас ощущения подсказывают ему, что он готов, что он справится; что как бы высоко и как бы далеко ни пришлось прыгнуть, он это сделает. Переезд вообще не проблема. Его ничего в своей съёмной квартире не держит. Собраться для него — это вопрос от силы одного дня, если сильно растянуть удовольствие, а по факту — пары часов. У него не так много личных вещей, что Чимин замечал не раз, словно где-то у Чонгука запрятан чемодан, который он так и не разобрал и из которого достал лишь необходимый минимум. Но никакого чемодана у него и нет: все шмотки и прочие вещи спокойно влезают в походную сумку. Коробки с барахлом, которые он приволок ещё с конюшни, отдельно — их только скотчем замотать. Погрузиться в такси, и через час он уже у Чимина дома. Если тот захочет. Если тот к этому готов. Чонгук от него глаз не отводит ни на секунду, не моргает, уже, кажется, не дышит. Не хочет давить или вынуждать давать ответ, который правильный, потому что правильного ответа нет. Чонгук знает лишь одно: даже если Чимин сейчас не готов, Чонгук от него всё равно не откажется. Он даст Чимину столько времени, сколько ему нужно, и постарается своими поведением и действиями повлиять на его решение. Знает, что в любой момент может в чём-то облажаться, но уверен, что сможет это исправить. Опыта у него нет никакого в пресловутом «выстраивании» отношений, но почему-то ему кажется, что они с Чимином… подходят друг другу? Он не может этого объяснить логически. Он просто чувствует, что они не станут ссориться из-за того, что кто-то забыл поднять сидушку унитаза или не вымыл за собой чашку. А если это вещи более серьёзные, о них всегда можно договориться. Наверное, Чонгук по своей натуре всё-таки оптимист. Тэхён сказал бы, что он блаженный и уже слегка отлетевший. Пусть так. Даже если Чонгук себе выдумал сказочный мир, где всё идеально, он сделает так, чтобы это стало его реальностью. Чимин тоже не перестаёт охреневать и от вопросов Ханы, и от скорости развития событий. Ладно вопрос об отношениях, но о сожительстве?.. Чимину кажется, что он сейчас меж двух огней. Но всё это слишком быстро и спонтанно, а на него смотрят две пары глаз в ожидании ответа. И это давит. Откровенно давит, потому что прямого и чёткого ответа у него нет. Это так не делается. Ещё вчера он не был уверен ни в чём касательно Чонгука. Они только сегодня во всём между собой определились, а тут уже встал вопрос о том, будут ли они жить вместе. Конечно, с одной стороны, это вполне реально, даже удобно: у них будет больше времени на друг друга, на их отношения, на то, чтобы понять, как далеко эти отношения могут зайти, но с другой… — Милая… — начинает мягко Чимин. — Такие вопросы так просто не решаются, малыш. Это же не с ночёвкой остаться у подружки. Взрослые сперва такие вещи обсуждают между собой. Мы ведь даже не знаем, хочет ли этого Чонгук, а ты спрашиваешь так, будто это уже решенный вопрос. Мы с Чонгуком о таком ещё не говорили, поэтому давай не будем торопить события и пугать его ещё больше. Но мы обязательно тебе скажем, если что-то решим по этому поводу, — Чимин старается объяснить как можно мягче, так, чтобы и Хана его поняла, и Чонгук воспринял правильно. — Но я хочу! — вдруг заявляет Хана. — Было бы здорово, он бы учил меня рисовать даже дома, а тебе не пришлось бы торопиться за мной в школу, потому что мы бы с Чонгуком возвращались вместе. Всем же хорошо! — как-то грустно хмурится в конце, словно ей отказали, но она пытается настоять и уговорить, приводя, как ей кажется, железные аргументы. — Малыш, ты сейчас озвучила лишь то, что будет удобно нам с тобой, но не Чонгуку. Так нельзя. Это эгоистично. Мы должны учитывать и прислушиваться ко мнению всех сторон, я же тебе много раз об этом говорил, нельзя думать только о себе, — Чимин не строг, не груб, говорит очень мягко, но хочет, чтобы Хана понимала, что она немного перегибает палку и тут точно не сработают её манипуляции, чтобы получить желаемое, потому что это далеко не игрушки. — Сладкая моя, такое решение мы должны оставить за Чонгуком, ведь это ему к нам переезжать. У него до нас была своя жизнь, а у взрослых не всё так просто, как тебе кажется, — договаривает Чимин, глядя на Хану, но почему-то так страшно посмотреть на Чонгука. Он не знает, что увидит на его лице: согласие? Разочарование? Испуг? Панику? Или всё-таки понимание? Хана какое-то время раздумывает над словами папы. Колеблется, это видно по её выражению лица. Она явно хочет сказать что-то ещё, быть может, задать очередной вопрос в лоб, чтобы быстро решить и этот вопрос, огорошив своей решимостью окончательно. А Чимин в этот момент молится, чтобы она не делала то, чего он от неё ждёт: не давила своими вопросами на Чонгука, которому, понятное дело, будет тяжело и сложно открыто отказать ребёнку, да ещё и тому, перед кем у него откровенная слабость. Чимин хочет, чтобы это было взвешенное решение, не под детским напором и привычным Ханиным «хочу!», которое Чимин в большинстве случаев исполняет, но старается всё же границ не переходить, не балует беспочвенно. И Хана будто слышит его молитвы, не задаёт больше никаких вопросов, просто соглашается с папой, принимая его слова и просьбу. Может быть, в её детской головке уже просто родился какой-то план по осуществлению желаемого, отчего она так быстро и легко соглашается, не принимаясь настаивать и уговаривать. Но об этом они с Чонгуком узнают позже, так ли коварна и хитра семилетняя дочь Чимина, как кажется. Чимин хочет надеяться, что нет. Чонгук в разговор Чимина и Ханы не вмешивался; он чувствовал, что не должен этого делать; что Чимину важно поговорить с дочерью самому. И тем более, он не пытается продолжить эту тему, когда Чимин её своими доводами закрывает, а Хана с ними соглашается. И когда та уходит в туалет, а Чонгук и Чимин остаются на кухне одни, собирая грязную посуду, Чонгук неожиданно произносит: — Если дело только во мне… Я согласен, — сообщает он спокойно, поймав взгляд Чимина, когда тот вскидывает на него глаза, явно ожидав услышать что-то другое, но слышит что слышит: — Я готов, и я правда хочу этого… вероятно, даже больше, чем Хана. Я это говорю не для того, чтобы ты изменил своё решение, а просто чтобы ты знал, не сомневался во мне. Я сорвусь в любой момент, стоит тебе только позвать меня… Слыша, что Хана только спустила сливной бочок, а ей ещё нужно подставить детский стульчик, чтобы помыть руки в раковине, значит, у Чонгука секунд пятнадцать как минимум есть, он мягко притягивает Чимина к себе, обхватив бережно его запястье, готовый в любой момент остановиться, если почувствует сопротивление, и приобнимает другой рукой за талию. Наклоняется и нежно, едва прикоснувшись, целует его в губы. — У меня не было жизни до тебя… — шепчет, заглядывая в глаза. — Но я готов ждать сколько угодно, хоть всю жизнь, чтобы стать частью твоей жизни. Заканчивает тёплой, любящей улыбкой и ласково проводит костяшками пальцев по щеке Чимина, прежде чем его отпустить. А Чимину в этот момент почему-то хочется разреветься. Он никогда не слышал ничего подобного. С Суджин у них всё было иначе, молодо-зелено, а закончилось резко и однозначно. Что даже сомнений нет, что они друг друга и не любили по-настоящему, как бывает в сознательном возрасте. Это и было видно по её поступку, что она так легко бросила своего ребёнка и человека, которому признавалась в любви до гробовой доски. С одной стороны, Чимину прискорбно осознавать, что он в свои двадцать семь такого никогда не слышал, не испытывал подобных чувств от таких сказанных слов в свой адрес; от того, что другой человек действительно на это готов ради него; но с другой стороны, ему хочется по-идиотски разреветься от счастья. Но Чимин держится, потому что в какой-то степени ему не хочется показывать своих эмоций, чтобы не напугать Чонгука. Он не хочет, чтобы тот воспринял их как-то неправильно, хотя Чимин даже не представляет, как можно воспринять иначе его внезапные слёзы после таких слов. К тому же он слышит, как Хана шумно топает к ним из прихожей, хлопнув дверью ванной, а потому успевает Чонгуку только тепло улыбнуться в ответ, надеясь, что тот всё прочитает в его взгляде. Они обязательно это обсудят, но позже, без Ханы, когда Чимин переспит с этой мыслью, со всем, что услышал и узнал сегодня. Но поддержка Чонгука для него ощущается такой мощной и крепкой, что, наверное, у него никогда не хватит слов, чтобы выразить Чонгуку свою благодарность за всё, абсолютно.

***

Чонгук возвращает ключи в ординаторскую, которую ему открыл Тэхён. — Жаль, что ты уже уезжаешь, — говорит он. — Может, будешь хотя бы на выходные приезжать? Мы все по тебе скучаем. Не только Барри, — внимательно смотрит, вроде спокойный, а глаза словно уже на мокром месте. Чонгук тоже плохо своё лицо контролирует. Хоть они и поругались три года назад, он не перестал любить свою семью. И, конечно же, он тоже по ним скучает. Но приезжать сюда… слишком тяжело. И вряд ли он привыкнет, даже если будет это делать каждые выходные. Он рассчитывает, что это время он будет теперь проводить с Ханой и Чимином. Теперь, когда они с Чимином обозначили друг другу серьёзность своих намерений и Чонгук точно знает, что для них обоих это не лёгкая и ничему не обязывающая интрижка на один уикенд, он уже не может ни о ком и ни о чём думать, кроме Чимина. Чонгуку и самому хочется больше времени проводить вместе, узнавать друг друга, общаться, создавать общие воспоминания. И его старая жизнь, эта конюшня и даже Барри, к сожалению, пока не вписываются в его новую реальность. — Я вряд ли смогу, извини, — голос Чонгука и вправду звучит виновато. Тэхён только коротко вздыхает: он знал, каким будет ответ. Но стоило ведь попытаться, верно? Они выходят в лобби, и Чонгук краем глаза замечает, как мужчина, сидевший на диване в зоне отдыха, сразу встаёт и целенаправленно двигается в их сторону. Чонгук прямо встречает его направленный на себя взгляд, пытается судорожно вспомнить, видел ли этого человека раньше, знакомы ли они, потому что если да, это будет неловко — Чонгук его словно впервые видит. — Добрый вечер, — здоровается мужчина. — Вы Чонгук? — Добрый вечер, — сдержанно отвечает Чонгук, стараясь не напрягаться заранее: что этому гостю от него нужно? Автографы и, тем более, интервью он не раздаёт, сколько бы денег ему за это ни предложили. — Всё верно. Чем могу помочь? — Меня зовут Дэвид Максвелл. Я покупаю у вас лошадь, — сообщает он, о чём Тэхён знает, а Чонгук нет, и тот ждёт продолжения, потому что, очевидно, дело вовсе не в покупке лошади — этот вопрос Дэвид мог обсудить с его отцом. — Утром, когда ехали сюда, я видел Вас верхом в полях. На Барракуде, верно? — получает от Чонгука только кивок, которого ему достаточно, и наконец задаёт вопрос, который его волнует: — Вы сами его тренировали? Я имею в виду, работать на кордео. — Да, — ещё больше внутренне напрягается Чонгук, внешне оставаясь расслабленным. — Моя дочь, которой я беру лошадь, хочет сразу заездить её без железа, — сообщает Дэвид и достаёт из внутреннего кармана пиджака, перекинутого через предплечье, свою визитку. Чонгук её забирает, быстро взглянув на имя и на должность. Генеральный директор? Название компании ни о чём ему не говорит, но количество бриллиантов на запонках и часы, которые стоят, как лошадь, которую Дэвид берёт, дают Чонгуку куда больше информации и представления о человеке перед ним. — Она ваша фанатка, — добавляет Максвелл. — И я хочу предложить Вам эту работу за вознаграждение, которое Вас приятно удивит, на взаимовыгодных условиях, конечно же. — Я правильно понимаю, что Вы хотите, чтобы я тренировал вашу дочь на её новой лошади? — уточняет Чонгук. — Всё верно. Не отказывайте мне сразу, подумайте, — Дэвид видит, что именно это Чонгук и хочет сделать, а потому идёт на опережение, иначе он бы не был генеральным директором, не умей точно определять следующие ходы оппонента. — Когда надумаете, свяжитесь со мной в любое время, даже в нерабочие часы, и мы обсудим все детали. Я буду ждать от Вас звонка. Приятно было познакомиться лично, Чонгук, — они вежливо пожимают друг другу руки, и мужчина уходит. Чонгук растерянно смотрит на чёрную глянцевую визитку в своей руке. Тэхён пытается заглянуть ему в лицо, словно хочет понять, о чём тот думает. — Ты ведь согласишься? — не выдерживает он первым. — Чёрт возьми, с ума сойти! Это такой шанс, который даётся раз в жизни! Ты разве не мечтал об этом?! Чтобы отец тебе разрешил заниматься заездкой лошадей и тренировать их?! Если ты сделаешь это для Максвелла и он останется доволен, сможешь потом хоть свой собственный центр открыть. — Кто он такой? — хмуро спрашивает Чонгук. — Шутишь, что ли?! — Тэхён не верит, что Чонгук Дэвида не узнал. — Представитель Международной федерации здесь, у нас. И Чонгук наконец понимает, почему это имя прозвучало для него так знакомо. Он слышал его много раз, когда состоял в олимпийской сборной, но никогда не имел чести встретиться с Максвеллом лично. А теперь тот покупает у них лошадь и хочет, чтобы Чонгук её подготовил для его дочери… — Кого он купил? — спрашивает. — Беркута, — спокойно отвечает Тэхён, никак не выдав своих переживаний, но Чонгук-то видит его насквозь и хмурится. — Отец не мог ему отказать, это почти сделка века. И если из Беркута что-то выгорит, все узнают о его племенной работе. А если его подготовишь ты… Как любит говорить папа, он отправится на тот свет счастливым. Чонгук смотрит на Тэхёна с плохо скрываемым сочувствием, в котором тот не нуждается: Тэхён уже давно смирился с тем, что отец никогда в него не поверит; что он всегда будет на втором месте, на втором плане. Потому что отец верит лишь в Чонгука и его потенциал; потому что кому он бы и отдал свою лучшую лошадь, так это своему старшему сыну. И так было всегда. Тэхён всегда был недостаточно — недостаточно талантлив, недостаточно усерден, недостаточно хорош. И хоть Чонгук ушёл, ничего не изменилось. — Я не знал, что дочь Максвелла занимается верховой ездой, — Чонгук никак не может сосредоточиться. Это всё так внезапно и неожиданно… Он совершенно не был готов к этой встрече. — Ни разу не видел её на соревнованиях. — Она ебанашка, как и ты, — хмыкает Тэхён и передразнивает: — Лошадкам больно, они же такие нежные и хрупкие создания, их нельзя эксплуатировать. Какой спорт, ты что? У неё там, наверное, заповедник брамби, которым она только косички заплетает. — Зачем Максвелл тогда купил Беркута? — не понимает Чонгук. — Очевидно, что это лошадь с большим спортивным потенциалом, а не чей-то домашний питомец. Не та цена вопроса, чтобы вкладываться в него и просто смотреть, как он будет тридцать лет пастись у тебя под окнами, пока ты пьёшь свой кофе по утрам. Тэхён начинает смеяться. Он всегда был в восторге от чувства юмора Чонгука, хоть тот иногда, смотря правде в глаза, жестил. — Полагаю, его дочка захотела ездить так же, как ты, — весело говорит Тэхён, если Чонгук ещё не догнал, почему это предложение было сделано именно ему. — Она ещё и твоя фанатка. К-комбо. Может, у вас закрутится роман? — он подёргивает игриво бровями. — Породнишься с Максвеллами… Это ж прям как сорвать куш. — Ты мне не договариваешь что-то? — Чонгук не понимает. Дочь Максвелла, которая не хочет заезжать лошадь по классике, захотела ездить, как Чонгук? Так он всю свою жизнь на Барри ездил в полной экипировке. Всё как положено: как можно больше железа во рту, стек похлеще, шпоры поострей — и вперёд, к новым свершениям. — Боже, только не говори мне, что ты не в курсе, — закатывает глаза Тэхён. — Ты вообще интернетом пользуешься? Ты в соцсетях существуешь? В Ютуб заходишь? — Нет, — следует вполне ожидаемый ответ, и Тэхён даже не знает, смеяться ему или расстраиваться. Чонгук всегда был… особенным. Но с годами, блин, он становится всё чуднее и чуднее. Тэхён достаёт свой телефон, открывает Ютуб, лезет в сохраненные видео, отдаёт смартфон брату, чтобы тот посмотрел ролик, прославивший его на весь интернет, и увидел заодно количество просмотров. У Чонгука глаза округляются, когда он понимает, что на видео они с Барри, как раз в период его реабилитации, когда Чонгук учился с нуля взаимодействовать с ним естественным путём, без средств контроля и угнетения. — Кто это снимал? Кто это выложил? — Мне откуда знать? Я даже не знаю, где это. В том центре, куда ты его отвёз? Слушай, если это без твоего согласия выложили, можешь стребовать проценты — представляешь, сколько бабла они срубили на таком количестве просмотров, они же монетизируются? А, не представляешь. Ладно. Я так думаю, из-за того, что ты исчез и даже не сделал заявления, почему решил закончить карьеру и уйти из спорта, все крайне интересовались твоей судьбой последние годы и сразу натыкались на этот видос, сделав кому-то статистику. Ну, ничего удивительного. Когда ты на Барри в вольном полёте сиганул на ваши метр восемьдесят и прошёл весь курс без единой помарки, без седла и даже кордео, все захотели, как ты. И дочь Максвелла в их числе. Чонгук возвращает Тэхёну телефон. Он чувствует себя в каком-то пришибленном состоянии. Никак не может собраться с мыслями. Если бы он получил это предложение, этот шанс, эту возможность три года назад, да даже этим летом, пока не устроился в школу… Чонгук бы согласился сразу, не раздумывая, и уже прыгал бы до потолка от радости. Даже если к Максвеллу, как и ко всем представителям Федерации и тем людям, кто управляет конным спортом, у него доверия нет никакого и крайне предвзятое к ним отношение, то его дочь… Если бы Чонгук смог через неё достучаться до её отца, а потом и до всех, кто владеет лошадьми и работает с ними; если бы он своим примером смог изменить их отношение, мышление и восприятие… Но сейчас, когда он уже нашёл Хану и Чимина, когда так сильно привязался к детишкам, с которыми работает… Он не готов это всё бросить, не готов опять так кардинально менять свою жизнь, отказываясь от всего, перечёркивая всё разом. И он кажется себе таким наивным, отчего-то допуская мысль и надежду, что он один может изменить то, что не менялось тысячелетиями лошадиного рабства... Ещё работая волонтёром в приюте для животных, он понял, что как бы больно ни было это признавать, но всем помочь нельзя. Этот мир жесток и несправедлив. Потому что жестока природа, и в ней вообще нет понятия «справедливости». А человек всё равно творение природы, часть миропорядка, к которому он лишь адаптируется и только частично способен на него влиять. Хочет ли Чонгук положить жизнь на эту борьбу, результаты которой вряд ли увидит при жизни и ему остаётся лишь уповать на то, что кто-то продолжит его дело, доведёт его рано или поздно до конца? И ещё пару месяцев назад его ответ был бы твёрдое, уверенное «да». Он бы сдох, но прошёл по этому пути столько, сколько бы у него хватило сил и прочности. А теперь… Он хочет другого. Семью. Человеческого тепла. Просыпаться по утрам с Чимином в одной постели, завтракать вместе, отводить Хану в школу, заниматься с ней не только живописью, но помогать ей познавать этот мир; смотреть, как она растёт, становясь всё краше, расцветая, раскрываясь и как личность, и как женщина. Хочется заботиться о ней и о Чимине, сделать так, чтобы им было хорошо; чтобы они были в тепле и безопасности. А потом, в старости, когда они с Чимином будут вспоминать, как прожили вместе эту жизнь, то на их покрытых морщинами лицах будут лишь полные благодарности друг другу улыбки — и никаких сожалений о сделанном когда-то давно выборе. Вот чего Чонгук хочет. Хочет, чтобы его жизнь закончилась именно так. А не очередным падением с лошади с летальным исходом. Один раз он уже почти проебал всё, врачи чудом поставили его на ноги, высшие силы великодушно дали ему второй шанс, и он будет дураком, если снова наступит на те же грабли. Как бы сильно он ни любил лошадей, они не сделают его счастливым, даже если он отдаст им всего себя. Чувствовал ли раньше Чонгук хоть раз себя по-настоящему счастливым, полностью удовлетворённым, умиротворённым, наполненным? Никогда. Внутри всё время что-то ныло и саднило. И только с появлением Чимина и Ханы… Чонгук перестал это ощущать. Перед тем, как уйти, Чонгук быстренько бежит к Саманте и просит ему упаковать в коробку все леденцы, какие есть — хочет сделать Хане небольшой сюрприз. Может быть, та даже захочет поделиться конфетами со своими друзьями в школе — Чонгук совсем не против. И он уже предвкушает, как в какое-нибудь подходящее время они втроём с Чимином займутся варкой леденцов. Или придумают и приготовят вместе что-нибудь ещё. От одной только мысли об этом у Чонгука улыбка растягивается до ушей. Он выходит на парковку перед главным зданием — Чимин и Хана ждут его там, разглядывают цветочные композиции на разбитых альпийских горках. Им пора ехать, он и так задержался из-за разговора с Максвеллом. Чонгук почти успевает Чимина и Хану окликнуть, когда окликают его: — Чонгук. Голос отца. Давно Чонгук его не слышал. Он оборачивается, смотрит отцу в глаза. Ждёт, что что-то отзовётся внутри; что вновь поднимется волна удушливой ярости, как в последнюю их встречу, или, напротив, его затопят стыд и вина, которые пришли к нему позже… Но по факту не ощущает ничего: полный штиль. Как сильно он успел перегореть за эти три года?.. Отец подходит. Останавливается в шаге, тоже смотрит, ничего не говорит. Чонгук сам не знает, что сказать. Банальное «привет, пап, давно не виделись»? Он себе никак эту встречу не представлял, потому что был уверен, что она никогда не состоится. Так что не придумывал долгими бессонными ночами пламенные речи, не продумывал свои реплики, подкреплённые неопровержимыми доказательствами, чтобы сказать отцу в лицо то, что он не додумался ему сообщить в прошлый раз. Вообще, их разговор тогда был исчерпывающим. Они орали друг на друга больше получаса, спорили, злились, дошли до рукоприкладства, никто из них не хотел уступать, потому что для Чонгука это был уже вопрос жизни и смерти, а для его отца — его привычного мировосприятия и железобетонных убеждений. Чонгук мог понять своего отца, потому что сам так жил всю свою жизнь, свято веря, что чёрное — это белое, потому что ему все кругом так говорили. И хотя он всегда видел чёрное, но сомневался в самом себе и соглашался с тем, что это всё-таки белое. Как нелепо. — Я всё ждал, зайдёшь ты к нам с мамой или нет, раз уж решил наконец приехать, — говорит отец. Начинает с обвинений. Отлично. — Разве не ты запретил нам общаться? — Чонгук не даёт себя вывести на эмоции, но говорит прямо как есть. — И я делал, как ты хотел. — Я знаю, что вы с мамой и с Тэ поддерживали связь, — внезапно признаётся отец. — И я сожалею о том, что был единственным, кто так и не решился тебе позвонить… Но я всегда переживал за тебя. — Ты выставил меня за дверь. — Ты сам ушёл. — Думаешь, я мог остаться после всего, что ты сказал мне? Я не хотел сюда возвращаться, но потом подумал, почему я не могу приехать в свой собственный дом, не спрашивая у тебя дозволения? Я не понимаю, зачем ты сейчас говоришь со мной? Хочешь снова поругаться? — Чонгук спокоен. На самом деле, он больше испытывает какую-то досаду, потому что этот разговор точно испортит ему все прекрасные впечатления от поездки, как ложка дёгтя, которую уронили в бочку с мёдом. — Я знаю, что Максвелл говорил с тобой, мы обсудили с ним этот вопрос ранее, — отец пропускает все обвинения мимо ушей, потому что ругаться всё-таки не хочет. — Я признаю, что был не прав. И, возможно, в твоей позиции больше здравого смысла и истины, чем мне было бы удобно думать. Я лишь прошу… Не закапывай свой талант, Чонгук, не предавай себя. Если это из-за меня… — Это не из-за тебя, папа, — прерывает его Чонгук и, раз уж представилась такая возможность, говорит: — Ты знаешь, за что я больше всего благодарен тебе? За то, что ты научил меня всегда быть верным себе, жить по совести, по велению сердца, думать своей головой, ставить под сомнение всё, что тебе говорят. И благодаря этому избегать ошибок, о которых придётся потом горько сожалеть; которые порой нельзя исправить. Моей ошибкой было уйти из дома, как я это сделал, и я прошу прощения за это. За то, что не смог сдержать своих эмоций, когда ты так больно задел меня, что мне захотелось сделать тебе больно в ответ. Я об этом почти сразу пожалел. И мне жаль, что я тоже не набрался смелости, чтобы позвонить тебе первым и извиниться, хотя мне часто приходила в голову эта мысль, особенно в последний год… И всё же я сделал правильный выбор. Остался верен себе, как ты меня и учил. Я не вернусь к лошадям и в спорт в обозримом будущем. Прости, папа, но скакать верхом — не единственный мой талант. Отец какое-то время молчит. Чонгук уже ждёт, что тот начнёт спорить или сразу взорвётся, но вместо этого получает лишь кивок. Всматривается в лицо отца, не веря, что это всё. Вот так просто он взял и согласился. Принял его решение. — Хорошо, — говорит вслух отец, и Чонгуку приходится поверить, что ему не померещился этот кивок головы. — Поступай, как считаешь правильным, сын. Только… не забывай про нас, ладно? И если ты захочешь приехать в свой собственный дом, тебе не нужно спрашивать у меня дозволения. Я всегда буду рад тебя видеть. Чонгук заторможенно моргает. Он в растерянности. Когда Чимин ему сказал попробовать поговорить с отцом, Чонгук себе совсем другой разговор рисовал… А теперь жалеет, что не прислушался к мудрому совету и не сделал этого раньше. Им уже уезжать, нет времени, чтобы объясниться, поговорить, обсудить то, что произошло, попросить ещё раз прощения, помириться… А теперь Чонгук и не знает, когда сможет сюда вернуться ещё раз. — Где мама? — спрашивает он едва слышно. — Сказала, что начнёт рыдать, как только увидит, что ты снова уезжаешь, и не может себя заставить с тобой попрощаться, — ровно отвечает отец. Чонгук резко выдыхает. — Тогда… попрощайся с ней за меня. И передай ей, что я люблю её. И это… тоже передай. Чонгук может обнять отца только одной рукой, потому что в другой у него коробка с леденцами, но отец сам его обнимает, так крепко, что Чонгук почти слышит хруст в своём многострадальном позвоночнике. Прикрывает на пару секунд глаза, прежде чем прошептать: — Береги себя. — Ты тоже береги себя, сын. И свою семью, — отец смотрит на Чимина и Хану, зная, с кем Чонгук приехал: у него везде есть глаза и уши, а ещё камеры наблюдения, расставленные по всей охраняемой территории. Чонгук отстраняется первым. Он тронут, правда. Почти до слёз. Но всё-таки не плачет. Наверное, его накроет позже, когда он в полной мере осознает, что только что произошло… — Нам пора. — Езжайте с Богом, — отец гладит его по плечу на прощание. — Будь осторожен за рулём. — Я всегда осторожен. — Я знаю. Они не говорят друг другу «пока» или «до скорой встречи». Лишь молча прощаются взглядами. Чонгук идёт к машине, к которой уже подошли Чимин и Хана, но ключи у него, а потому им пришлось ждать снаружи. Чимин видит, как быстро Чонгук натягивает на лицо свою фирменную улыбку неунывающего милашки, и понимает, что в присутствии Ханы поговорить не получится. Если только та крепко заснёт на заднем сиденье. Тогда Чимин сможет спросить, правильно ли он понял, что это был отец Чонгука, и осторожно уточнить, получилось ли у них поговорить, помириться?.. Хоть он видел, как те обнялись в конце, ему сложно понять исход из-за того, что Чонгук весь на измене. Но он быстро переключается и сосредотачивается на текущих задачах. Прячет в багажник коробку с подарком для Ханы, достаёт оттуда плед, который с собой прихватил из дома, и подушку, потому что знал, что они будут возвращаться поздно, и Хана наверняка будет уставшая, перенасытившаяся впечатлениями за эти выходные. Он стелет ей импровизированную постель на заднем сиденье, помогает снять обувь, и Чимин, наблюдая за тем, как Чонгук ухаживает за его дочерью, что он позаботился даже о том, чтобы она могла с комфортом провести обратный путь, так сильно тронут — это правда греет его сердце. Он точно знает, что не ошибся; что Чонгук именно тот, кого он всегда подсознательно искал в других людях, не имея чёткого образа, но имея ясное ощущение. Наверное, очень глупо в его возрасте верить в истинную любовь, в человека, предназначенного тебе судьбой, в две половинки одной души или в реинкарнацию душ, но… Чимин в самом деле ощущает с Чонгуком сверхъестественную связь, которая даже немного пугает — от того, что нет никакого разумного объяснения тому, как и почему так происходит. И Чимин не единственный, кто эту связь чувствует.