В погоне за счастьем

По возвращении отпуск Чимина заканчивается, а потому в понедельник все возвращаются к своему привычному графику. Конечно, они видятся с Чонгуком, когда Чимин забирает Хану с рисования, Чонгук их провожает, но тему, поднятую Ханой за ужином на выходных, никто пока не затрагивает. Чонгук даёт Чимину время всё обдумать, за что тот ему очень благодарен. Для Чимина это не так легко, как для той же Ханы, у которой пока что всё в жизни просто, потому что все её и не только её проблемы решает любимый папа, как доблестный рыцарь, защищающий свою принцессу. Чимин думает о том, нужно ли им с Чонгуком съезжаться и жить вместе, на самом деле, каждый день. Он скучает по Чонгуку, когда они расстаются, стараясь заместить себе эти чувства их каждодневными переписками, и коллеги на работе над Чимином беззлобно подтрунивают, мол, у него точно появилась девушка, о которой они не знают, но улыбается ей, а точнее, телефону, он чаще, чем им. Чимин и Чонгук желают друг другу спокойной ночи и доброго утра каждый день, не пропуская, даже немного соревнуясь, кто сделает это первым. Иногда Чонгук остаётся у них с Ханой на ужин, а иногда они ужинают в кафе, когда Чимин приходит забрать малышку из художественной школы. И каждый раз Чимин думает о том, как бы всё изменилось, если бы Чонгук переехал к ним. Ему страшно, только потому что он всю жизнь справлялся со всем один, не делил ни с кем быт, кроме своей дочери, когда та подросла, но это не то. Даже в первое время, когда Хана была совсем крошка и Чимину помогали его родители, это тоже совсем не то. А потому он переживает лишь о том, что совместное проживание может, наоборот, испортить их отношения, потому что Чимину окажется сложно перестраиваться, подстраиваться под другого человека; что это может только расстроить или разочаровать Чонгука. А Чимину так не хочется портить то, что пока такое хрупкое, но столь для него ценное. И открыто отказывать Чонгуку он тоже не хочет, даже если это временно, потому что у него нет категоричного отказа внутри, он не может сказать стопроцентное «нет». Он этого хочет, но так противоречиво боится потерять. И в пятницу обстоятельства вновь играют против него. Чимин, чего уже давно не делал, задерживается, потому что его вызвали в университет, куда он помчался сразу после работы. Он предупреждает об этом Чонгука заранее, объяснив ситуацию, и тот поддерживает его остроумными ремарками, когда Чимин начинает изливать своё недогование в их чате. Чонгук всегда каким-то чудесным образом умеет не только разряжать обстановку, но и возвращать улыбку на лицо Чимина — тот до сих пор не понимает, как это работает. Но даже когда он устаёт, как собака, одного звонка или даже банальной смс-ки от Чонгука достаточно, чтобы почувствовать себя лучше. Опаздывая в этот раз, он ни грамма не переживает, потому что доверяет Чонгуку и уверен, что они с Ханой прекрасно проведут вдвоём время, пока Чимина ждут. Чонгук сообщает, что они пойдут в то же кафе, что обычно, и подождут его там. Добавляет, что всё в порядке, не надо переживать, он всё понимает, а потом следует неожиданный вопрос: «ты голоден? что тебе заказать, что ты хочешь? я попрошу подать к твоему приезду, чтобы с пылу с жару, самое вкусное — все только для тебя )))» Чимину от такой заботы каждый раз хочется расплакаться. Обычно он привык всегда обо всех и всём заботиться сам, а когда получает такую заботу в свою сторону, теряется, не может справляться со своими эмоциями, словно и не мужик, а тряпка. Но с Чонгуком Чимину не страшно показать свою слабость, потому что Чонгук знает о нём достаточно, чтобы делать правильные выводы. Потому что, зная всё, Чонгук не сбежал, а принимает его таким, какой он есть, со всем его приобретённым жизненным багажом. И хоть Чимин спокоен за Хану, которую Чонгук, конечно же, как следует покормит, ещё и фотки ему в чат скинет — он обожает всё фоткать, даже еду, — Чимин всё равно торопится. Не хочет, чтобы Чонгук и Хана долго его ждали, а ещё он соскучился и хочет поскорее увидеться, потому что страшно устал и морально вымотался. И ему так нужны эти два человечка, рядом с которыми становится сразу хорошо, тепло и уютно. А у Чонгука и вовсе есть ещё одна удивительная способность — забирать на себя часть Чиминовых усталости и негатива. Чимин бы хотел, конечно, делиться более приятными эмоциями, но тем не менее благодарен Чонгуку за его осознанное понимание и дружеское участие. Чимин приезжает на такси сразу к кафе. Видит Чонгука и Хану за их привычным, любимым столиком. Сразу идёт туда. Целует малышку в макушку, пока та уплетает свой ужин, не дождавшись отца. На что Чимин только довольно улыбается, желает ей приятного аппетита и запрещает говорить с набитым ртом. — Привет, — ласково здоровается с Чонгуком, не рискуя его целовать вот так публично, да и не при Хане — это очень неловко, хоть та оказалась уже давно просвещённой в таких деликатных вещах, понимающей и умной не по годам. Это значительно облегчило им с Чонгуком жизнь, но от неловкости всё равно не избавило. Он даже не представляет, когда они смогут быть перед Ханой полностью открытыми. — Обещал себе, что больше не буду так опаздывать, но всё как всегда… Прости, — с улыбкой говорит, извинившись уже почти шёпотом, но не отрывая от Чонгука глаз. Тот такой красивый, хоть видно, что не менее вымотанный, чем сам Чимин. — Я же сказал, не нужно извиняться. Хочешь, твоим преподам тёмную устрою, чтобы больше так не делали? — весело улыбается Чонгук и встаёт, чтобы забрать у Чимина верхнюю одежду и повесить её поверх своей куртки на напольной вешалке. Когда Чимин садится, поближе к Хане, Чонгук, как Чимин ранее, без предупреждения к нему наклоняется и целует Чимина не в макушку, а в щёку — проверил, что на них никто не смотрит. А когда Чимин вскидывает на него удивлённый взгляд, пояснят: — Мне Хана разрешила, я у неё спросил, можно ли я тебя поцелую, как она тебя обычно целует. — Да, я не против, — подтверждает деловая Хана, ничуть не смутившись от того, что увидела, потому что её волнует совсем другое: — Что такое «устроить тёмную»? — Подрастёшь, я тебе не только расскажу, но и научу, — подмигивает ей Чонгук и смеётся, когда получает от Чимина шлепок по плечу. Но на самом деле, он не шутит. Пусть Хана и девочка и даже как раз потому, что она девочка, умение постоять за себя и знание базовых принципов самообороны очень облегчит её жизнь, а ещё убережёт от неприятностей и бед, придаст уверенности в себе и своих силах. Чонгук уверен, Чимин не будет возражать, если Чонгук научит Хану парочке рабочих приёмов. Будет грозой всех пацанов-хулиганов в школе. — Я тебя потом тоже кое-чему научу, — грозится серьёзно Чимин, опасно приблизившись к Чонгуку. Он не шутит и не флиртует, но почему-то именно так это и выглядит. Но с одной стороны, Чимин, как отец, был бы рад, если бы его дочь могла постоять за себя и он бы чуть меньше переживал, что её будет легко кому-нибудь обидеть. А с другой, он не хочет, чтобы Хана этими навыками пользовалась без особой необходимости, влипая в школе и не только в какие-либо неприятности и зарабатывая себе неблагоприятную репутацию. Чимин не стремится воспитать из Ханы настоящую принцессу с соответствующими запросами на жизнь, но и хулиганкой и оторвой её видеть тоже не хочет. И, может, он грозится Чонгуку не серьёзно, но они в любом случае это обсудят потом и о чём-нибудь договорятся. — Накажешь меня? — резко поворачивает голову Чонгук, едва не столкнувшись с Чимином носами, и свой вопрос практически выдыхает ему в губы. Хана не слышит, потому что Чонгук понизил свой голос до шёпота, зато Чимин слышит его прекрасно. И за то, как бесстыже Чонгук ему в лицо улыбается, в самом деле хочется сделать с ним что-нибудь плохое. — Вот теперь точно накажу, — опасно сужает взгляд Чимин. И если до этого Чимин говорил без какого-либо пошлого или развратного подтекста или даже мысли, то сейчас всё именно так. А у Чонгука мастерски получается его изводить, то и дело, намеренно или нет, слетая на пошлости. Но Чимин ведь не железный. И от их редких, но таких сладких поцелуев, когда Хана не видит или уже спит, а Чонгук задерживается у них после ужина, у Чимина судорогами едва не всё тело сводит, а недотрах так и лупит по мозгам, что в итоге приходится всё равно дрочить, когда Чонгук возвращается к себе домой, а Чимин никак не может уснуть, чувствуя фантомное ощущение чужих губ на своих и не сходящее возбуждение в штанах. — Ты доела? — спрашивает Чимин Хану. — Будешь что-то на десерт, пока я буду ужинать? — переводит тему, зная, что сладкое — это пока самое действенное оружие против этой крошечной бестии, а потому прибегает именно к нему, понимая, что та могла развить эту тему и докопаться до истины здесь и сейчас, хотят этого Чонгук с Чимином или нет. — А мороженое можно? — ожидаемо быстро переключается Хана, а Чимин едва не расплывается в ехидной улыбке, что отвлечение в очередной раз сработало. — Можно. Иди к витрине и выбери, какое хочешь, — говорит с улыбкой Чимин. Хана радостно хлопает в ладоши, сползает со своего стула и бежит к холодильнику с мороженым, прилипнув к нему почти всем телом, рассматривая внушительный ассортимент из вкусов. Чонгук невольно напрягается и внутренне собирается. Думает, Чимин его прям тут наказывать будет, поэтому Хану спровадил, чтобы не при ребёнке. И почти успевает выдохнуть с облегчением, когда вроде никакой прилюдной экзекуции за откровенную провокацию его подвергать не будут, как слышит… — Я такой голодный… — почти стонет Чимин. — Мне кажется, я сейчас кого-то точно сожру, и этим «кто-то» будешь ты, — Чимин игриво кусает Чонгука за плечо. — А ещё я устал, как собака, — уже лбом упирается в это же самое плечо. — Иногда мне хочется на всё плюнуть и всё бросить, но потом я вспоминаю ради чего всё это, и приходится терпеть. Поэтому я бы с радостью, чтобы ты устроил им всем тёмную, но мне нужно это образование, а потому придётся потерпеть. Осталось немного, — договаривает и аккуратно подбирается ближе, утыкаясь носом Чонгуку в изгиб шеи, а потом и мягко и быстро целует, выпрямившись обратно после. Чувствует себя школьником, но окружающих он не стесняется, ему плевать, что подумают или скажут, они живут в свободной стране и в двадцать первом веке, где однополые отношения уже давно не дикость или что-то запретное. Единственная, перед кем они всё ещё шифруются, это Хана, и эту неловкость Чимин почему-то никак не может перебороть, хоть его дочь сейчас и дала открытое разрешение им на поцелуи. Но только в щёку. А если Чимин захочет поцеловать Чонгука в губы? А обнять? Чонгук сразу же мягко приобнимает Чимина за плечи, как только тот оказывается рядом, а потом и добирается своими восхитительно сильными и горячими пальцами до его шеи, начиная разминать её, снимая боль, напряжение и усталость. — Чимин… — осторожно начинает он, аккуратно подбирая слова. — Не пойми меня неправильно… я не хочу показаться наглым или навязчивым, но я очень хочу тебе помочь. И кроме искреннего желания, у меня есть для этого возможность, для меня это вообще не в напряг и не в тягость, напротив, только в радость. И я подумал… может быть, хотя бы три раза в неделю, после занятий, я буду сам отводить Хану к вам домой? Покормлю её, сделаю с ней уроки, буду делать, что скажешь. А ты сможешь не торопиться после учёбы или работы, отдохнуть от домашних дел… Я очень хочу тебе помочь хоть так. Не отказывайся сразу… просто подумай об этом, ладно? — он нежно целует его в висок и отстраняется, потому что приходит официант, который не только принёс для Чимина его ужин, но и для Ханы — её мороженое. Та быстренько прыгает на своё место, в нетерпении ожидая, когда ей подвинут её мороженицу, и едва не облизывается, сладкоежка. Чонгук не может не улыбаться, глядя на неё. Но руки с шеи Чимина не убирает — уже не массирует, а перебирает пальцами волосы на его затылке, пуская волны мурашек одну за другой. Чимин уже давно выяснил, что Чонгук очень тактильный. Что при любой возможности и даже когда её нет, он всегда старается так или иначе к Чимину прикоснуться. Это не обязательно носит какой-то сексуальный или романтический подтекст, чаще это просто целомудренные объятия. Но Чимина ему хочется трогать постоянно, неважно где и неважно, за какие части тела, поэтому нет смысла просить его сейчас убрать руку и дать спокойно поесть. Чонгук-то руку уберёт, но стопроцентно её положит ему на бедро под столом и начнёт тоже массировать и гладить, а это будет отвлекать ещё сильнее. Но, так или иначе, Чимину это всё равно нравится. Даже когда иногда хочется побухтеть, что это не всегда уместно или удобно, ему всё равно это нравится. И хочется думать, что это не просто у Чонгука такой рефлекс, своеобразная привычка, а что именно Чимин его на это побуждает; что именно его Чонгуку хочется всё время трогать, гладить, мять, обнимать, целовать. Чимин думает обо всём, что ему сказал Чонгук, пока ест свой ужин. И поесть ему дают и Чонгук, и Хана, не отвлекая, болтая о чём-то своём между собой. И Чимин не стремится влиться в их разговор, потому что у него достаточно пищи для размышлений. Он ведь не первый день думает обо всём этом, а сейчас Чонгук не спрашивал у Чимина ответа, предложил не съехаться, а лишь бескорыстную помощь, которая определённо точно облегчила бы Чимину жизнь. Но Чонгук же не нянька для Ханы, и Чимин не хочет его именно так эксплуатировать. И когда Чимин заканчивает со своим ужином, поблагодарив Чонгука за то, что тот предусмотрительно заказал это всё для него к его приходу, чтобы было свежее и горячее, он задаёт совершенно неожиданный и спонтанный для Чонгука и Ханы вопрос: — Останешься сегодня у нас? — А? — хорошо, что Чонгук в этот момент не пил, иначе подавился бы. Даже его рука, переместившаяся в какой-то момент с шеи на плечи Чимина, где лежала приятной, согревающей тяжестью, с его спины соскальзывает. Чонгук неосознанно поворачивается к Чимину всем корпусом и пялится на него во все глаза. — В смысле… — голос вдруг сипит, и он прокашливается. Боится даже вслух произнести, если понял вдруг не так. — С ночёвкой?.. — Ура, с ночёвкой! — Хана едва на стуле не подскакивает, услышав всё, что хотела, а остальные детали её уже не беспокоят. — У нас будет пижамная вечеринка! — У меня нет пижамы, — растерянно произносит Чонгук, который, вообще-то, спит только в нижнем белье. Потому что тёплые полы работают постоянно, когда холодно, а в тёплое время года и подавно ничего лишнего на себя надевать не хочется, чтобы во сне усиленно не потеть. — Не страшно, — Хана не видит в этом никакой проблемы. — А можно я тебе заплету косички? Они тебе так идут! — Можно, — растерянно соглашается Чонгук, а сам глаз с Чимина не сводит, всё ждёт, что тот сейчас рассмеётся и скажет «шутка, что, повёлся?». Потому что повестись хочется очень сильно. Чонгук на подобное предложение и надеяться не смел, хоть и мечтал, что его когда-нибудь, пустив за порог дома, не попросят после выйти и отправиться восвояси. Каждый раз, когда они прощались друг с другом в дверях квартиры Чимина, куда он провожал его и Хану, Чонгуку хотелось, как приблудшей уличной собаке, тупо лечь на дверном коврике под закрытой дверью в надежде, что утром его пустят в дом ещё раз, погладят и, может быть, даже покормят. Ему правда не хотелось уходить. В его съёмной квартире последние недели уже становилось попросту невыносимо находиться: Чонгук до последнего шлялся чёрте где, чтобы прийти домой тупо для того, чтобы помыться и сразу отвалиться спать. В какие-то ночи он не возвращался вовсе: бродил по центру города до самого рассвета, а потом отсыпался в гостиничном номере. И уже всерьёз начал размышлять о том, чтобы переехать в отель на постоянной основе. Там хотя бы так сильно стены не давят и тишина не душит, всё время какая-то движуха, да и телефон ресепшена всегда под рукой, если совсем невмоготу станет. Чонгук Чимину об этом не говорил, потому что не хотел, чтобы тот почувствовал, будто Чонгук на него давит или торопит с ответом. Это его проблемы, и он сам их решит. Как-нибудь. В конце концов, у него есть колёса — в любой момент можно ими закинуться. И продолжать улыбаться, будто жизнь прекрасна. И она правда прекрасна, когда у Чонгука есть возможность проживать её с Ханой, Чимином и другими детьми. И Чонгук думает лишь о них и о том, что если ещё потерпеть, то они обязательно снова встретятся. Это единственное, что его примиряет с его существованием. — У меня тоже выходные выпадают на эту субботу и воскресенье. Можем провести их вместе, — с искренней улыбкой говорит Чимин, не в силах сдержать её, когда видит выражение лица Чонгука. Он такой забавный, хлопает своими длиннющими ресницами, глядя на Чимина огромными чёрными глазищами. — Я найду, что тебе дать в качестве пижамы. На сегодня точно, а на завтрашнюю, если сильно захочешь или тебе будет неудобно в моих вещах, съездим к тебе, возьмёшь, что захочешь, — говорит и сам касается бедра Чонгука под столом, мягко сжимая пальцы и поглаживая. Честно говоря, Чимин готов рассмеяться от такой невинной реакции Чонгука. Он точно напоминает ему сейчас ребёнка, ту же Хану, когда она получает что-то, давно Чимином обещанное и такое желанное. — Последние дни на работе были чертовски выматывающие, а потом ещё и по учёбе успели мозг потр… поесть, — удерживается в последний момент от ругательства, потому что Хана не увлечена своим мороженым, а развесила уши, чтобы не пропустить ничего важного. — Хочу отдохнуть и провести эти выходные вместе. Можем что-то придумать, а можем провести их очень лениво, — улыбается Чимин, явно рассчитывающий и прямо-таки жаждущий именно второго варианта. Чонгук невольно косит на руку Чимина под столом, которая деликатно никуда выше и ближе к его ширинке не смещается, а то он уже начал немного нервничать. Хоть он постоянно Чимина дразнит, словно специально нарывается, хотя на самом деле ему просто дико нравится его смущать, иметь дело с последствиями, похоже, не готов. И предложение Чимина звучит замечательно, прямо-таки волшебно, кроме одного момента, за который Чонгуку очень, очень, очень стыдно. Во всех этих невинных картинах совместного времяпрепровождения, которые Чимин ему подкинул, так или иначе фигурируют сцены кромешного разврата. И Чонгук, конечно, не маньяк и не озабоченный, чтобы не суметь себя сдержать в руках — он, понятное дело, сдержит. Но какой ценой? Оставаться у Чимина с ночёвкой, даже зная, что они будут не одни, что рядом всегда будет Хана, уже не кажется ему такой хорошей идеей. И поэтому он колеблется, не выкрикнув радостное «да!» сразу. Неловко треплет себя по волосам, трёт шею, не хочет отказывать, но соглашаться как-то ссыкотно. Он боится всё испортить, если вдруг сделает что-то не так. Или скажет. Или посмотрит. Боже… — Хорошо, — наконец произносит он как-то больше потерянно, чем восторженно, и выдавливает из себя улыбку. — Я за. Звучит как отличный план. — Я тоже за! — тут же подхватывает Хана. — Тогда… пойду расплачусь, и можем идти, — Чонгук осторожно убирает руку Чимина со своего бедра, возвращая на его бедро, гладит, словно извиняясь за то, что ему приходится это сделать, и идёт к кассе. Надо подышать. Успокоиться. Как-то себя настроить на оптимистичный лад. Но какой, сука, вообще лад может быть, когда из-за невозможности прикоснуться к Чимину так, как ему хочется, у него уже кости выламывает? Ещё чуть-чуть и зубы крошиться начнут. Это будет пытка, как её ни назови. Но Чонгук справится. Потому что для них, для него и для Чимина, это большой шаг. Почти пробный заплыв, когда важно убедиться, что тебе под силу преодолеть что угодно. Если Чонгук нигде не облажается, может, Чимин ещё раз позовёт его к себе домой с ночёвкой? А потом станет это делать чаще? И в какой-то момент Чонгук уже естественным образом переедет к ним окончательно? Он трясёт головой, отгоняя от себя все эти мысли. Не хочет ничего планировать, чтобы потом не разочаровываться, когда этим мечтам не суждено будет сбыться. Расплачивается за ужин, оставив хорошие чаевые, потому что он тут уже, фактически, постоянный гость, и чувствует, что ему уделяют особое внимание — это приятно. И Чонгуку хочется сделать приятно в ответ. Они уже так привычно прогуливаются до дома пешком, наслаждаясь вечерней прогулкой. Хана, пользуясь моментом, как и всегда, выпрашивает, чтобы они её покачали, и никто ей, конечно же, не отказывает. Но на этот раз они не расстаются на пороге, у цветочной лавки, как обычно, а поднимаются домой все вместе. Радости Ханы нет предела, от восторга у неё не закрывается рот, она всё тараторит и тараторит, предвкушая их совместный отдых и эту ночёвку, напрочь забывая, что уже поздно и спать ей вот буквально уже почти сейчас. И Чимин знает и понимает, что привычно спокойно и быстро Хана не уляжется. Но по случаю того, что у них останется на эти выходные Чонгук, сегодня Чимин разрешает Хане посидеть немного дольше. Он отправляет их с Чонгуком мыть руки после того, как вымыл их сам, пока Чонгук помогал Хане раздеться в прихожей, и идёт в свою спальню, чтобы подыскать их долгожданному гостю какие-нибудь домашние вещи, а Хане после подготовить пижаму. Чимин разглядывает свой шкаф и ищет что-то самое большое, что у него есть, чтобы Чонгуку было комфортно и не теснило, потому что они разных габаритов. А если торс Чонгука снова плотно обтянет одежда, Чимин за себя не ручается: точно отшлёпает его по накачанным сиськам, но и пожмакать не забудет, потому что уж больно интересно, как ощущается под ладонью и пальцами пирсиг его сосков. И к своему спасению или уже, быть может, сожалению, находит большую оверсайз футболку. Со штанами нет такой проблемы, потому что их Чимин точно любит свободные, а потому Чонгуку должны подойти. Он аккуратно складывает их на кровати, прихватив что переодеть и для себя. Выходит из спальни, закинув свои вещи в ванную, и идёт в детскую, проделывая то же самое и с пижамой Ханы. Возвращается в гостиную, к Чонгуку с Ханой, которые удобно умостились вместе на диване, уже включив телевизор — как раз успели к вечерней передаче для детей. — Милая, иди переоденься в пижаму, а я пока сделаю нам всем какао, хорошо? Выпьем все вместе и спать, ты обещала, — ласково напоминает он малышке, которая без особого сопротивления соглашается, потому что вроде как спать её не гонят, а папа пообещал горячий какао и мультики. Хана убегает в свою комнату, шуршит там, напевая какую-то приевшуюся ещё в кафе мелодию. А Чимин переводит взгляд на Чонгука. Улыбается ему не менее тепло, чем своей дочери. — Я тебе тоже приготовил вещи, они в спальне на кровати, можешь там и переодеться. Надеюсь, подойдёт, если нет, поищу что-то ещё, — сообщает и словно бы как-то неловко мнётся на месте. Ему самому волнительно от того, что Чонгук останется с ними и будет ночевать у них две ночи подряд. Но это скорее приятное волнение, чем неуверенное. Чимин это не сдуру ляпнул, а очень даже осознанно, действительно этого желая. Но мысли об этом всё равно приятно щекочут нервы, особенно если учесть, что оставлять Чонгука ночевать на диване он не планирует. Но всё же оставит этот выбор за ним: вдруг Чонгук не готов, испугается или подумает, что Чимин на что-то намекает, что предлагает ему секс, пригласив его спать в свою кровать?! — Ты любишь какао? — внезапно спрашивает следом, не дав ответить. — Если что, я могу тебе сделать чай, если хочешь. Просто Хану надо чем-то задобрить перед тем, как уговаривать пойти в кровать, потому что сейчас ей будет сделать это крайне сложно: она давно ждала, когда ты останешься у нас с ночёвкой, — Чимин забавно теребит карман на своих джинсах, словно бы страшно нервничая, но, на самом деле, он ничем не лучше дочери: также радуется присутствию Чонгука, что едва может это скрыть. Чонгук лишь понимающе улыбается. Раньше, когда они с Чимином общались не так плотно, его всегда выбивала из состояния равновесия манера Чимина вести монолог вместо диалога, не давая собеседнику и слова вставить. Но теперь он знает, что в этом перескакивании с одной темы на другую скрывается очаровательное волнение, и когда Чимин опять так начинает делать, у Чонгука только улыбка становится шире. Значит, Чимин волнуется? Из-за него? М-м-м, как приятно. — Я люблю какао, — говорит Чонгук и медленно встаёт, оказываясь к Чимину вплотную. Но теперь тот смотрит на него не сверху вниз, сидящего на диване, а приподнимает голову, и для Чонгука это как условный рефлекс — к нему тянутся, неважно зачем, и он наклоняется навстречу, нежно целуя Чимина в губы. Это несколько секунд, потому что Чонгук чувствует неловкость и зажатость Чимина в присутствии Ханы и не хочет его ставить в неудобное положение, если та их спалит. Хотя они с Ханой поговорили серьёзно, как взрослые люди, Чонгук объяснил ей, что испытывает к её папе, говоря только за себя, и как могут проявляться его чувства, которые ему сложно сдерживать. Хана это восприняла нормально, не решила, что кто-то пытается у неё папу забрать, занять её место, разрушить её привычный мир. Напротив, ей очень понравилась идея, что пап у неё будет теперь два и что это именно Чонгук, а не кто-то другой. Но Чимину, конечно же, нужно самому поговорить с Ханой обо всём, Чонгук ни в коем случае не хочет влезать в их отношения. Ему всегда не нравилось, когда чужие люди лезли к нему или Тэхёну, раздавая советы его родителям, которые им нафиг не сдались. И Чонгук всё же пока для Ханы и Чимина чужой, хоть и стал намного ближе. Есть моменты, когда он может, как взрослый, направить Хану или скорректировать её поведение, но её воспитание — пока не его зона ответственности. Ещё в работе с лошадьми Чонгук научился уважать чужие личные границы: он помнит, как ему прилетало копытом каждый раз, когда он, возомнив о себе слишком много, их нарушал — это его быстро возвращало с Олимпа на землю. — М-м-м… а ты случайно не какао? — игриво улыбается Чонгук, облизав губы после поцелуя, словно слизывая сладкое послевкусие, и, оставив Чимина краснеть, уходит переодеться в спальню. Впервые здесь оказывается и с интересом осматривается. Без спроса ничего не трогает, но ему правда любопытно рассмотреть всё, что находится в поле его зрения. Улыбается, увидев фотографии на комоде, и когда возвращается обратно в гостиную, уже сменив одежду, говорит: — Давайте выберем пару совместных фотографий и распечатаем? — он садится на диван по другую сторону от Ханы, которая оказывается между ним и Чимином, и берёт с журнального столика свой какао. Отпивает глоток, издав довольное мычание, потому что ему вкусно, и лезет в карман штанов, доставая телефон. Там, кроме фотографий с занятий, только фото Ханы и Чимина и видео с ними же. Ну и еда, которую они заказывали. И места, в которых они бывали. Словно когда Чонгук сказал Чимину, что до него у него жизни не было, это имелось в виду буквально. И если раньше это бы Чимина могло напугать, насторожить, то сейчас нет, когда он уже знает почти всё о жизни Чонгука до того, как тот стал учителем по живописи. И у Чимина появляется ещё более сильное желание заполнить эти пробелы, забить галерею Чонгука яркими фотографиями и воспоминаниями и не только о себе и Хане. Но пока он только мостится к Хане ближе, чтобы было удобно смотреть. Хана с любопытством заглядывает в экран, который Чонгук от неё не прячет, и тут же тычет пальцем в одно из превью: — Ой, а это Барри?! А на нём… папа?! Ты катался на Барри?! — Хана глядит на Чимина во все глаза. — Катался, — гордо отвечает Чимин. — Тебе понравилось? — с надеждой спрашивает малышка. — Очень. Он замечательный, — говорит, нажав Хане подушечкой указательного пальца на нос, словно на кнопку. А после поднимает тёплый взгляд на Чонгука, но тут же в памяти всплывает совсем не прогулка на Барри, а то, что случилось тогда между ними в деннике. Чимин будто пресловутых бабочек в животе чувствует, вспоминая их первый, робкий, но такой нежный и трепетный поцелуй. Но об этих подробностях Хане знать не нужно. Чонгук отвечает Чимину понимающей улыбкой, которая становится лишь шире, потому что он тоже их прогулку на Барри вспомнил, и включает воспроизведение видео с плаца. Хана, едва к нему на руки не забравшись, чтобы ей было лучше видно, жадно прилипает к телефону. Чонгук тихо смеётся: теперь, когда он это видео пересматривает, оно кажется очень забавным. Но Чимин верхом на Барри правда смотрится отлично. Хотя на Чонгуке он бы смотрелся ещё лучше… Чёрт. — А мы ещё поедем к Барри?! — тут же в своей привычной манере задаёт неудобный вопрос в лоб Хана. — Я уже скучаю по нему! И по лошадкам. Мы ведь съездим ещё раз на них покататься? Чонгук бросает быстрый взгляд на Чимина. Они не обсуждали с ним такую возможность, потому что Чимин знает, как тяжело морально и психологически далась Чонгуку их последняя поездка, после которой он ещё неделю в себя прийти не мог. И Чонгуку не хочется говорить Хане «нет», придумывая пустые отговорки, почему они не могут туда поехать, потому что могут. Это ведь проблемы Чонгука. Почему из-за них должен страдать ребёнок? — Когда появится время, конечно, съездим, — говорит он мягко. — Но и твой папа, и я пока заняты, так что потерпи немного, ладно? — Ладно, — соглашается Хана, усмирив свой энтузиазм, и Чонгук, приобняв её за маленькие плечики, нежно целует в макушку, прикрывая на пару секунд глаза. А когда открывает их снова, смотрит прямо на Чимина, исподлобья, из-за спавших на глаза волнистых волос — от того, какой у Чонгука взгляд, словно, если бы не ребёнок между ними, он бы уже на Чимина набросился и сожрал его, Чимина пробирает жаром до дрожи. Чимин очень надеется, что Хана не станет наседать и напоминать об этом каждый раз, уточняя, не появилось ли наконец у них время на эту поездку, потому что всё по факту зависит только от Чонгука, а Чимин категорически не станет уговаривать его на ещё одну поездку туда, лишь бы отделаться от Ханы и удовлетворить её хотелку. Она у неё безграничная, и на этом ещё одном разе всё не закончится: Хана будет выпрашивать это всё чаще, особенно, когда она один раз уже вкусила всю прелесть своего заветного желания, которое Чонгук исполнил. Возможно, Чимин даже поговорит с Ханой, мягко объяснив ей, что если он с Чонгуком теперь встречается, то это не значит, что Хана теперь может беспрепятственно ездить на ту конюшню и кататься на лошадях тогда, когда ей захочется; что есть некоторые причины, по которым это не может быть осуществимо так, как ей бы того хотелось. Они вместе выбирают несколько самых удачных и красивых снимков, договариваясь завтра их распечатать, чтобы Чимин и Хана могли обновить свои коллекции фотографий в рамках в своих комнатах. И Чимин напоминает Хане, что уже время ложиться спать, она обещала, а он своё обещание сдержал: разрешил лечь попозже и сделал ей горячий какао. Та без особого энтузиазма, но соглашается, встаёт с дивана, прощается с Чонгуком: целует его в щёку и машет, желая спокойной ночи, а после вместе с Чимином уходит в свою комнату. Чимин помогает Хане улечься, укрывает одеялом, целует на ночь по их крошечному ритуалу: сперва в нос, потом в обе щеки, а напоследок в лоб, где задерживает губы всегда немного дольше, вдыхая любимый сладковатый аромат её волос. Желает ей приятных снов, гасит свет и неплотно закрывает дверь. Возвращается в гостиную, но Чонгука на диване не обнаруживает. Тот собрал все чашки от какао и понёс их на кухню, очевидно, чтобы помыть. И именно там Чимин его и находит, стоящего у раковины. Чимин пользуется тем, что включена вода, а он босой, его не слышно, и подкрадывается к Чонгуку со спины, сразу пропуская обе руки вдоль его боков и обнимая за живот, прижавшись к нему всем телом. — Попался… — шепчет Чимин куда-то в загривок. Если бы не волосы Чонгука, он бы точно или поцеловал, или укусил бы игриво за шею сзади, у самого основания. Чонгук вздрагивает от неожиданности этого коварного нападения на себя со спины, а потом рассыпается тихим смехом, чувствуя себя таким счастливым, стоит Чимину его обнять. — Всё, ребёнка спать уложил, больше нам никто не помешает? — интимно понизив голос, спрашивает он, продолжая бессовестно Чимина дразнить, словно они с ним женатая парочка, которая наконец урвала возможность побыть наедине и оторваться по полной. Звучит это правда как предложение поскорее прыгнуть в кровать и порезвиться. Чонгук сам не знает, почему ему так нравится с Чимином заигрывать настолько откровенно, словно он вообще не против и априори согласен на всё. И, по сути, это так и есть, просто надо как-то на это решиться. Чонгук ещё не придумал как. — М-м-м… что это ты делаешь? — почти урчит он, довольно улыбаясь, когда руки Чимина с его живота, жаль, что по футболке, а не по коже под ней, перемещаются к его груди. Чонгук совершенно не против того, чтобы Чимин изучил и потрогал его везде, где ему нравится и хочется, он абсолютно в его руках расслаблен. А если в процессе у него встанет, Чимин сам будет виноват и ему потом иметь дело с последствиями. — Хане нужно хотя бы минут десять-пятнадцать, чтобы крепко заснуть, — уточняет Чимин, подыгрывая Чонгуку, хотя своими действиями он ни на что не намекает и ничего, кроме ласки и нежности, не выпрашивает. Ну… почти ничего. — Трогаю, — отвечает на последний вопрос. Ну просто Капитан Очевидность. Но рук своих Чимин не тормозит, а сжимает обе ладони на объёмой груди Чонгука, чувствуя под ними крепкие мышцы. Чимин и не думал, что его могут такие вещи возбуждать, но, очевидно, он многого о себе ещё не знает, поскольку за столько лет не довелось этого всего выяснить и проверить. И с Чонгуком хочется восполнить все эти недостающие пазлы. Чимин отчётливо ощущает пирсинг в сосках, и вопрос, интересующий его так долго, вырывается сам собой: — Больно было? — разжимает ладони, чуть соскальзывает ими ниже, чтобы можно было зажать уже оба соска между двух пальцев обеих рук. Не сильно, но так, чтобы почувствовать, как крепкое тело в его руках снова вздрагивает. — Я был пьян, — даёт Чонгук ответ, который звучит неожиданно, но не удивительно. Чимин уже достаточно хорошо Чонгука знает, чтобы сказать наверняка: так оно всё и было. — Не знаю, зачем согласился. Взял самого себя на слабо? — он хмыкает. — Вообще, просто период был, когда тусил с компанией тату- и пирсинг-мастеров. Как видишь, это время не прошло для меня бесследно, — говорит не только о своих многострадальных сосках, но и о руках, на которых ни сантиметра чистой кожи не оставил. — Наверное, в душе я мазохист, — чуть поворачивает голову, чтобы увидеть лицо Чимина. Ему хочется узнать, с каким невинным или уже дохрена возбуждённым лицом Чимин его сейчас лапает. Чего застеснялся и сразу под футболку не залез? — Но так или иначе, всё твоё, — выдыхает жарко, если Чимин ещё не понял, что это тело и вправду его. И он может с ним делать всё, что ему захочется. Чимин уже не может сдержать ни своих мыслей, ни фантазии. Чонгук сексуальный, а все его тату и пирсинг только раззадоривают ещё больше, потому что становится интересно, есть ли у него пирсинг ещё где-то, и если есть, то Чимин определённо хочет это увидеть и… потрогать. Но даже если больше нигде, то Чимину хватит и того, что есть, чтобы удовлетворить свой интерес. И когда он уже знает, как обе штанги в сосках Чонгука ощущаются под пальцами, хоть и через футболку, хочет почувствовать их под языком. От этих мыслей он сам заводится, неизбежно возбуждается, а потому немного этого… не то чтобы смущается, скорее не хочет забегать вперёд, потому что к чему-то решительному он точно сейчас не готов, не вот так, когда в соседней комнате спит его семилетняя дочь. Быть может, если бы у него был в этом опыт, он бы знал, как им с Чонгуком решить этот вопрос умело, не разбудив ребёнка. Чимин уже не прислоняется к Чонгуку так плотно сзади, чтобы тот своей задницей ничего не почувствовал и не испугался, что Чимин зажал его прямо на кухне и жмётся своим стояком, явно на что-то намекая. На самом деле, Чимин даже не представляет, чего хочет от их интима с Чонгуком. Он ведь будет. Рано или поздно, но это случится, и теория — это хорошо, но хорошо бы ещё понимать, чего именно хочет сам Чимин. В какой роли он видит себя, Чонгука. И хорошо бы знать, чего хочет сам Чонгук, чтобы ориентироваться и на его желания тоже. — Чего остановился? — мягко журит Чонгук Чимина и накрывает его руки своими. Ведёт ими вниз, забирается под подол футболки и прижимает ладони Чимина к своему животу, твёрдому и горячему, который даже сжать не получается, только защипнуть кожу. Кто-то явно в зале не халтурит. Чонгук невольно прикрывает глаза, наслаждаясь этими прикосновениями. Отпускает руки Чимина, позволяя ему свободно исследовать его тело. Не издаёт никаких звуков, словно Хана может их услышать, что точно не так, если они только в порыве страсти не снесут всё с горизонтальных поверхностей, что тоже маловероятно. Но Чимин слышит, как учащается его дыхание, и чувствует, как сильно бьётся его сердце, когда снова доходит до груди. Задевает соски, и Чонгук резко выдыхает, роняя голову вниз, сдаваясь окончательно. — Ты вроде хотел в душ и переодеться? — бормочет он. Ему бы успокоиться. Подумать о чём-нибудь другом, желательно крайне неприятном, но даже визуализация жёсткой расчленёнки и всех нелицеприятных смертей, с которыми он сталкивался, не могут переключить его мысли. И Чонгук не против продолжить. Но, наверное, не здесь. И не когда пятнадцать минут, которые Хане нужны, чтобы провалиться в глубокий сон, ещё не прошли. Чонгук бы не хотел, чтобы их прервали в самый неподходящий момент. Если они решатся на что-то большее. Почему-то ему кажется, что они, как стеснительные подростки, едва увидят стояки друг друга даже через одежду, как сразу же сделают вид, что ничего не было, и разбегутся в разные стороны. Эта мысль заставляет его тихо рассмеяться. Боже, они оба взрослые люди, почему это всё так неловко, словно они девственники, которые впервые решили перейти от теории к практике? Чимин от неожиданности теряется: Чонгук сам не дал ему прерваться, пошёл дальше, запустив Чимина к себе под футболку, а теперь сливается и намекает, что им следует прекратить. Чонгук не готов к чему-то большему? Или Чимин сделал что-то не так? Но тело Чонгука говорит за него само, а потому Чимин сомневается, что тому было неприятно: Чимин старался быть нежным и аккуратным. Но, может, Чимин и правда поторопился? Хотя он хотел лишь обнять Чонгука, потому что соскучился по нему, но всё будто само вышло из-под контроля, утратив изначальную невинность. Или же Чонгука смущает то, что они в квартире не одни? Чёрт. Столько мыслей сразу закрутилось в голове. Как бы не накрутить себя чем-то ненужным. В итоге Чимин убирает руки, вытаскивая их из-под футболки Чонгука, и отстраняется от него сразу же, отступая на шаг назад. И почему он чувствует себя дураком? — Эм… да, я схожу в душ. Если что, я приготовлю для тебя полотенца, если захочешь помыться перед сном. Зубной щётки запасной у меня нет, но в ящике над умывальником есть зубная нить, — говорит быстро, чтобы успеть сказать всё, что хотел и… сбежать? От чего? От себя или от Чонгука? Или от своих мыслей и возникших желаний, которые он никак не поймёт, разделяют с ним или нет. Чонгук с ним флиртует, дразнит, но после сам же тормозит. И сейчас Чимину надо сообщить самое главное: что он не планировал Чонгуку стелить в гостиной на диване, а хотел предложить лечь спать нормально, с комфортом, на кровати… вместе с Чимином. Он глубоко вдыхает, резко проходится ладонью по волосам сзади, на затылке, ероша их, и… — Если устал, можешь уже ложиться, в спальне есть телевизор, можешь включать, только не громко, — выпаливает наконец и поднимает глаза на Чонгука, чтобы увидеть его реакцию и по ней понять, оплошал он или нет. И когда видит округлившиеся от удивления глаза Чонгука, сразу же реагирует. — Но я могу постелить и на диване, если тебе будет так комфортнее… — договаривает и чувствует, что от напряжения сейчас потеряет сознание или сердце нахрен выпрыгнет. Чимин еле слышно чертыхается себе под нос. Почему вдруг хочется провалиться под землю? Взрослые же люди. Нет так нет. Чего стесняться-то и так смущаться того, что предложил? Это же из чистых и лишь заботливых побуждений, а не похотливых, с не тонким, а жирнющим намёком. И Чимин уже не только чувствует себя, как дурак, но и поступает так же: сбегает в душ, не дождавшись ответа или реакции, от ожидания которой чуть не сгорел от неловкости. Чонгук же до сих пор в каком-то ступоре. И первым глупым порывом хочется отказаться, потому что слишком страшно. Если бы Чимин нравился Чонгуку чуточку меньше, он бы не чувствовал себя так… неуверенно. А если Чимину не понравится? А если его отвергнут? А если не захотят в ответ? Чонгук впервые с такими мыслями сталкивается за многие годы, потому что, наверное, так загонялся лишь в подростковом возрасте, когда впервые влюбился. И это состояние сильно его дестабилизирует, потому что сложно справиться лишь силой разума с этим разбушевавшимся эмоциональным океаном. И уже жалеет о том, что не позволил Чимину продолжить, зная, куда бы их это привело… Он ведь этого хочет, разве нет? Хочет уже давно. Но, сука, почему же так страшно решиться? В этом ведь нет ничего сложного — просто доставить удовольствие Чимину и получить его самому. Чимин не ждёт от него никаких волшебных фокусов или экстравагантных техник. Они оба мужчины, и Чонгук лучше понимает тело Чимина, его ощущения и реакции, чем если бы он был женщиной. И по идее это должно всё между ними упростить, но почему, чёрт возьми, только усложняет? Чимин уходит в ванную, а у Чонгука начинается мандраж. Он знал, что соглашаться на ночёвку — плохая идея, потому что он, очевидно, вообще не готов. И не уверен, готов ли Чимин, потому что он всегда его касается очень… осторожно? Если бы он его сразу за член схватил, у Чонгука бы не было вопросов. А тут… Может, уже стоит открыть рот и спросить прямо? Они ведь могут это обсудить, спокойно и отстранённо, без эмоциональных качелей и неожиданных заиканий? Чонгук, не зная, куда себя деть и чем занять руки, начинает убираться на кухне. Протирает стол, кухонные тумбы, едва ли замечая, что делает, сосредоточенный на своих размышлениях. В это время Чимин врубает в душе холодную воду, чтобы привести себя в чувства, почти шипит и напрягается всем телом, а после переключает смеситель на тёплую и быстро расслабляется. Это правда помогает, немного отпускает. Он не задерживается надолго, чтобы уж совсем идиотом не выглядеть. Сушит волосы только полотенцем, переодевается в те вещи, которые закинул в ванну раньше. Готовит, как и обещал, Чонгуку полотенца, достав их из встроенного в углу шкафа. Оставляет всё на тумбе у раковины и выходит из ванной. Застаёт Чонгука наводящим генеральную уборку на кухне, разве только без мытья потолка, и останавливается в лёгком ступоре, не понимая, что на Чонгука нашло. — Ты быстро, — Чонгук улыбается ему как обычно, но его руки словно живут отдельной жизнью, и почему-то Чимину хочется подойти, схватить их, Чонгука остановить и успокоить, даже если он не выглядит нервничающим. — Моя очередь? — Э… да, — отвечает резко Чимин, вынырнув из ступора. — Ванная вся в твоём распоряжении… Эм… всё в порядке? — всё же спрашивает как-то встревоженно. Чимин не против уборки и не воспринимает это как камень в свой огород, потому что знает, что у него убрано, да и Чонгук не тянет на того, кто будет ходить с выставленным указательным пальцем и проводить ревизию в его квартире. Чонгук удивлённо смотрит на тряпку в своих руках, словно сам не понял, как она здесь оказалась, складывает её и кладёт обратно на место. Думает, что выглядит и ведёт себя, как идиот, но он с Чимином всегда такой: какой-то неловкий, неуверенный в себе школьник, который только и может, что дёргать за косички девочку, которая ему нравится, сбегать, как только добьётся ответного внимания, и яростно отрицать, что что-то к ней чувствует. Ага. — Извини, — произносит он. — Тут было чисто, просто я не знал, чем заняться. Я не фанат телевизора. Хотел идеальную чистоту превратить в супер идеальную чистоту… — вовремя тормозит себя и чуть смущённо улыбается. Подходит к Чимину, и с каждым шагом сердце бьётся всё чаще. Почему он всегда так волнуется? Хочет как-то загладить свою вину, которую чувствует, потому что ему кажется, он Чимина оттолкнул, словно спровадил в ванную, хоть это было не так. Он не хотел, чтобы Чимин останавливался — лишь хотел убедиться, что тот понимает и уверен в том, что делает. И выяснил, что они оба ни черта ни в чём не уверены. Ни в себе, ни друг в друге. Чонгук приобнимает Чимина за талию и тянет ближе к себе — так знакомо, — вынуждая сделать полшага и плотно к себе прижаться. Наклоняется и ведёт носом вдоль его щеки, улыбаясь: — От тебя так вкусно пахнет… — бормочет и чуть отстраняется, чтобы заглянуть Чимину в глаза. — Я недолго. Не скучай, — он мягко целует его, желая показать, что всё в порядке, чувствуя от Чимина лёгкое напряжение, потому что не один Чонгук не понимает, что происходит. И кому-то из них бы открыто сделать предложение, чтобы снять эту недосказанность и неловкость, но почему-то они оба избегают затрагивать тему секса, словно его не существует и он между ними в принципе невозможен. Чимин только и кивает в ответ, нервно улыбнувшись. Раз Чонгук ничего не сказал, значит, он согласен спать вместе с Чимином?! Ну, хотя бы в одном вопросе Чимин может выдохнуть, потому что уверен, что Чонгук не стал бы делать ничего против своей воли, только чтобы не обидеть Чимина. Это как минимум глупо, а Чонгук далёк от этой характеристики. И когда Чонгук быстро уходит в ванную, Чимин ещё какое-то время так и стоит, не сдвинувшись с места. Думает, соображает. Слабо представляет, что их ждёт, потому что совершенно точно знает, что уснуть у него вряд ли получится. И, на самом деле, с Чонгуком он готов на всё, хочет всего, хочет его, но так стрёмно почему-то на это решиться, позволить себе то, что так долго крутится в его голове. И некоторые вопросы всё же тормозят его, потому что и спросить об этом чертовски неловко. Но, может, всё встанет на свои места и разрешится само собой, когда они наконец переступят эту черту? Позволят своим демонам выйти наружу и встретится. Чимин всё же заходит на кухню, наливает себе воды, выпивая весь стакан целиком, почти залпом. Даже не давится, только тяжело дышит после. К чёрту. Он не маленький мальчик, не школьник и даже не подросток. Если что-то пойдёт не так, не страшно, они взрослые люди и решат это по-взрослому. Надо будет, обсудят всё и придут к какому-нибудь решению. Чимин не станет накручивать себя по пустякам или в случае, если возникнет недопонимание и какая-нибудь неловкая ситуация. В конце-то концов. Надо брать ситуацию под контроль, а яйца в кулак. Чонгук в самом деле моется очень быстро, без головы, потому что только утром волосы мыл, а вечером дети, к счастью, не стали над ним измываться — были увлечены заданием, которое Чонгук им дал, разбив их по группам, чтобы было веселее. Хана тоже удачно забыла, что хотела ему наплести косичек, иначе сейчас бы пришлось их судорожно распутывать. Когда Чонгук из ванной выходит, Чимин уже погасил свет на кухне, оставив ему свет в коридоре, и Чонгук гасит его, двигаясь к открытой двери в спальню, где тоже горит свет: Чимин решил подождать, когда он вернётся. Чонгук невольно замедляет шаг, не зная, что увидит. Вероятно, не то, о чём страшно подумать: уже голого и готового Чимина, томно устроившегося на кровати. Чимин наверняка лёг, оставив ему свободную половину кровати, и они в самом деле будут спать, а не трахаться. Чонгук морщится. Ему не нравится это слово в отношении Чимина, как будто оно обесценивает и Чимина, и чувства Чонгука к нему. Но для того, чтобы говорить «заняться любовью», нужно же признаться, что эта любовь есть, а Чонгук так и не отважился это сделать, хоть у него было множество возможностей. А если сделает это сейчас… Чимин же не решит, что он его таким образом к сексу склоняет? Чимин ведь не думает, что Чонгуку от него только секс нужен? Но если бы он так думал, то вряд ли пригласил к себе домой с ночёвкой, верно?! Предложив ему лечь спать не на диване, а в свою кровать? У Чонгука от всех этих мыслей начинает болеть голова. Так что, наплевав на всё, он заходит в спальню и уже машинально закрывает за собой дверь, как делает у себя дома. Без всякой задней мысли, что, если она останется открытой, больше вероятности, что Хана может их услышать, когда они станут слишком громкими. Чимин не просит его открыть дверь обратно. Обычно он её не запирает на случай, если Хане приснится кошмар или просто нехороший сон и она придёт к нему. Но, на самом деле, это случается крайне редко, а не закрывать дверь уже просто вошло в привычку, потому что Чимину нечего было скрывать от дочери, никакой личной жизни у него не было, а когда и бывала, то Ханы никогда в эти моменты не было дома. Но, очевидно, что с этой привычкой пора прощаться, потому что Чонгук ведь не первый и последний раз у них остаётся. Чимин на это надеется, к тому же ещё стоит вопрос с переездом Чонгука к ним домой. И ответ, на самом деле, вполне очевиден, только бы чуть больше смелости себе же в нём признаться. Он и правда ждёт Чонгука уже в кровати. Может, не полностью голый, в одном нижнем белье, но без футболки, потому что не привык так спать, а надевать её, а потом снова снимать, нет никакого смысла. Он Чонгука полуобнажённым уже видел, так чего стесняться. А сейчас они вроде как имеют на это полное право: поглазеть, полюбоваться друг другом открыто. И не только поглазеть. А потому Чимин не испытывает никакого стыда, сидя в кровати с голым торсом, но прикрытыми одеялом ногами, опершись спиной о мягкое изголовье кровати. Он включил телевизор, но лишь для того, чтобы как-то заглушить свои мысли, пока ждал Чонгука: ему совершенно плевать, что там показывается, он не смотрит, не вникает и не слушает. И, кажется, там какая-то передача про животных. Отлично. Как раз в тему. Если на фоне ещё начнут слоны спариваться, Чимин буквально захлопает в ладоши от такого подъёба от самой вселенной. В спальне горит только прикроватное бра, с обеих сторон, и свет от экрана телевизора. И Чимин всем своим видом показывает, что спать он пока не планирует, но что планирует, понятия не имеет. И да, он нагло врёт, потому что имеет, чёрт возьми, он точно знает, чего он хочет, но не уверен, к чему это их обоих приведёт. — Если тебе душно, можешь приоткрыть окно, или я могу включить кондиционер, — чтобы не молчать и не таращиться идиотом, предлагает Чимин, когда Чонгук неуверенно шагает вглубь комнаты. Боится на Чимине сильно подвиснуть, но делает именно это, потому что ещё ни разу его не видел топлесс. И интересуют Чонгука не его мышцы и соски, а татуировка на рёбрах справа, которую он ещё не видел. И хочется что-то сказать, акцентировать на ней внимание, но его переключает предложение Чимина. — А ты не замёрзнешь? Тебе не будет холодно, если я окно приоткрою? — Чонгук в своей привычной манере начинает больше беспокоиться о Чимине и о его комфорте, чем о своём. Старается никуда взгляд ниже лица Чимина не опускать, чтобы не показаться озабоченным кобелём. Делает вид, хорошо, если убедительный, что для них это в порядке вещей — вот в таком виде ложиться вместе в кровать, потому что спать, судя по всему, Чимин не собирается. И это отличная возможность поговорить, но Чонгук не знает, как начать. Не хочет Чимина ставить в неловкую ситуацию или случайно задеть, если так прямо спросит: «ты ведь меня с ночёвкой позвал, потому что хочешь заняться со мной сексом?». И им бы правда обсудить всё ещё на берегу, чтобы потом в море не возникло ситуации, когда они поймут что всё, это конец. Почему со всеми другими людьми раньше было так просто? Чонгук вообще не парился. Встретились, потрахались — хорошо. Встретились, не потрахались — тоже хорошо, можно эту энергию потратить на что-то другое. И дальше разового перепихона у него никогда ничего не заходило. Он и в голову никогда ничего не брал, ведь этот секс его ничему не обязывал, и если не понравится, то и повторять не придётся. А тут хочется понравиться. Чтобы Чимину понравилось. Если тот этого вообще хочет. Но спрашивать в лоб «ты хочешь меня?» звучит так нелепо, будто он второсортная актриса, которую не научили, как правильно мужчин соблазнять. Чонгука этому тоже не учили. Так что придётся импровизировать. — Здесь правда немного душно, — говорит он и, ещё на пути к окну, стягивает с себя футболку Чимина, оставаясь только в его штанах. Не показывает Чимину ничего нового, но раз тот разделся по пояс, почему Чонгуку нельзя? Ханы здесь нет. А даже если вдруг появится… Всё равно она рано или поздно татуировки и пирсинг Чонгука запалит. Как-нибудь уж выкрутится, объяснит ей, что это у него торчит в сосках и почему повторять за ним не стоит. — Не замёрзну, не бойся. Если что, ты меня согреешь, — говорит Чимин, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что говорит и на что намекает. Это уже не тонкий, а как раз-таки жирный намёк. И если сперва Чимин на заботливые вопросы Чонгука только немного рассмеялся, то когда тот снял с себя по дороге к окну футболку, ему стало уже как-то совсем не смешно. И Чимин старается не глазеть так по-идиотски, едва не с открытым ртом, потому что не впервые же. Видел уже Чонгука полуголым. Но всё равно, чёрт возьми, залипает безбожно. Встряхивает головой, сбивая это наваждение, когда Чонгук открывает окно. Чонгук отвечает на намёк, который, конечно же уловил, лукавой улыбкой через плечо, которая означает, что он совсем не против Чимина согреть, перед этим его заморозив. Ставит окно на режим проветривания. Даёт себе время, секунд десять, чтобы подышать свежим воздухом, чуть остыть, успокоиться, взять себя в руки. Он собирается лечь с Чимином в одну кровать. Б. О. Ж. Е. После такого у него есть шанс выжить? Вряд ли. Но Чонгук смиряется со своей участью. В конце концов, самое страшное, что с ним может произойти, — это что Чимин ему откажет, сказав, что не готов к столь близкому физическому взаимодействию, и это, конечно, заденет Чонгука, что врать, но не смертельно же. Зато они смогут поговорить. Обсудить, что Чимина тревожит, чего он боится. Может быть, Чонгук его сможет успокоить. Или мягко уговорить всё же попробовать, ведь обычно у страха глаза велики, а на самом деле всё совсем не так ужасно. Кто бы ему этот дельный совет сейчас дал, когда он сам никак решиться не может. И Чонгук возвращается к кровати. Ложится поверх покрывала на свободную половину, подкладывает под спину подушку, принимая ту же удобную позу, что и Чимин, чтобы бездумно попялиться в телевизор, плохо имитируя заинтересованность в том, что происходит сейчас на экране. — Я себя чувствую немного глупо, — внезапно произносит он, решив поделиться своими переживаниями — говорят, помогает снять напряжение и почувствовать себя увереннее. — Из-за того, что мы всё делаем молча, ты знаешь?.. Я понимаю, что есть очевидные вещи, которые не обязательно произносить вслух, но… Мне кажется, я должен был спросить у тебя, согласен ли ты встречаться со мной? Хочешь ли ты быть моим мужчиной? — Чонгук наконец на Чимина смотрит. Он не говорит «парень». «Парень» — это для тех, кто ищет веселья и удовольствия, без серьёзных размышлений о том, куда эти отношения могут привести. Чонгук не хочет быть «парнем» Чимина, как и не рассматривает его в этом ключе. И он хочет дать Чимину это понять, чтобы тот перестал сомневаться в нём, если сомневается. И почувствовал себя увереннее, если вдруг испытывает неуверенность. — Ты так говоришь, будто сам в этом не уверен, — с улыбкой говорит Чимин. Ему почему-то забавно, что Чонгук о таком парится. — Если бы я не хотел или был не готов, думаешь, я бы стал продолжать наше общение? Звать тебя к нам с ночёвкой, предлагая лечь к себе в постель вместо дивана? — Чимин тоже подводит к нужной теме. Раз уж начали, то чего давать заднюю? Надо дожать уже волнующие их обоих вопросы и разобраться с ними раз и навсегда. — Когда всё очевидно и понятно без слов, не вижу в них смысла. Или я дал тебе повод в этом сомневаться? — настороженно спрашивает Чимин, глядя на Чонгука. Мышцы его торса выглядят ещё более выгодно при таком освещении, когда только слабый свет подчёркивает каждый рельефный изгиб. Но пока у них вроде как серьёзный разговор назрел, Чимин старается не опускать глаза ниже лица Чонгука, чтобы не залипнуть на его роскошном теле. И Чимин правда задумывается о своём поведении. Может, он сделал что-то не так, что Чонгука могло натолкнуть на мысли о том, что он не готов, не уверен, хочет ли?! Может, это потому, что Чимин ничего не ответил по поводу совместного проживания? Но Чимину казалось, что Чонгук его понимает и потому не давит с ответом. Чёрт. И Чимин же знает, что хочет этого, просто ему нужно наконец найти общий язык со своими тараканами и разобраться с загонами. — Ладно, пусть так, — Чонгук говорит спокойно и ровно, удивляясь сам с себя. — Но я всё равно скажу это, даже если это очевидно. Ты мне очень нравишься, Чимин. Очень. И как человек, и как личность, и как мужчина. Ты такой красивый и невероятно привлекательный, притягательный, что мне до сих пор страшно до конца поверить в то, что ты согласился быть со мной. Из-за тебя… мне хочется стать лучшим человеком, чем я являюсь. И если я иногда кажусь тебе идиотом… то это лишь из-за того, что таким меня делает любовь к тебе. Я правда… — он глубоко вдыхает, прежде чем сказать это, потому что именно в этом моменте, когда видит Чимина перед собой, когда смотрит ему в глаза, он готов дать название тому, что чувствует. Он знает, что это. — Я правда люблю тебя. Этого Чимин совершенно не ожидал услышать. И когда Чонгук только начинал говорить, Чимин улыбался дурачком, потому что приятно слышать комплименты, а когда они от Чонгука, то вдвойне. Но услышав последнее, придурковатая улыбка вмиг стирается с его лица, а на её место приходит откровенный ахер. Иначе Чимин это описать не может. И внутри так сильно трепещет сердце в ответ на эти слова, что предательски хочется расплакаться, когда он этого уж точно не планировал. Чимин сглатывает подступивший ком. Должен выдать хоть какую-то реакцию, а лучше толковый и внятный ответ, но не может. Он в таком ступоре, что его словно вышибло из собственного тела. И когда чувствует, что порыв слёз удерживать уже почти невозможно, горло стягивает, а губы начинает уже подрагивать, закусывает щёку изнутри. Смотрит Чонгуку прямо в глаза и наконец просит: — Тогда поцелуй меня… — едва не начиная всхлипывать. Тянется к Чонгуку рукой, сжимает пальцы у того на штанине, хватаясь за него, словно пытаясь удержаться от падения или той же истерики, которую Чонгук призвал своим внезапным признанием. Чонгук не ждал словесного ответа — на самом деле, он ему и не нужен. Он и так его знает — ему достаточно прочитать его в глазах Чимина. И тот прав. Не обязательно произносить что-то вслух: есть множество других способов, как выразить и дать почувствовать свою любовь. И когда Чонгук видит, как Чимин тянет к нему свою руку, у него сердце сладко трепещет от этого жеста, пронзающего его насквозь. Чонгук оказывается рядом уже через секунду. Решительно Чимина обнимает, буквально поднимая одной рукой с подушек, и крепко прижимает к себе, пока ещё контролируя свою силу, чтобы не сделать ему больно. Этот контакт обнажённой кожи с чужой, ничем не прикрытой, Боже… Чонгук сейчас сойдёт с ума. Он впивается в дрожащие губы Чимина несдержанным, пылким поцелуем, какой не позволял себе никогда раньше, но не может больше сдерживаться на эмоциях. У него столько всего бурлит внутри, что он сгорит, если не позволит этому выплеснуться наружу. Целует Чимина всё глубже и настойчивее, придерживая его второй рукой под затылком, не давя, не фиксируя, а словно приобнимая, давая ему почувствовать себя защищённо и комфортно в своих руках, которые никогда не причинят вреда. И Чонгук отстраняется только для того, чтобы самому отдышаться. Глядит на Чимина совсем поплывшим взглядом, кое-как фокусируясь на его раскрасневшемся лице, и мажет губами по его щеке, стремительно спускаясь к шее. Жадно припадает к ней, засасывает чувствительную, тонкую кожу в рот, шумно вздыхает и уже почти стонет от того, как ему сладко и вкусно. Он уже тонет в своих ощущениях. И всё же старается быть максимально бережным и минимально напористым, чтобы это не походило на игру в добровольное изнасилование. Хоть из-за Чимина это сложно. Очень сложно, но Чонгук пока справляется. А вот Чимин едва держится. Порывисто хватается за чужие широкие плечи, чувствуя под пальцами всю эту мышечную мощь. Сходит с ума от того, что с ним делает Чонгук, хотя по сути ещё почти ничего. Но Чимина сносит и от этого, а потому он откидывает голову назад и отводит её чуть в сторону, максимально для Чонгука открываясь. Тот лежал поверх одеяла, а потому ему удобнее, чем Чимину, который скован ниже пояса, потому что ноги его под одеялом, а сверху давит Чонгук. Но остановить или прервать его у Чимина нет ни сил, ни желания. Потому что так чертовски приятно, хоть немного вновинку: женщины обычно редко прибегают к таким ласкам, привыкшие принимать их в свою сторону. И он не может их в этом винить — это охренительно приятно, и, очевидно, это ещё одна эрогенная зона Чимина, которую он открыл благодаря Чонгуку: о парочке других он хорошо осведомлён, но раскрывать их Чонгуку не будет, оставит для него небольшой квест. Так ведь интереснее. Стоит ему получить приглашение, как Чонгук уже не может остановиться. Так жадно целует Чимина в шею, только чудом ещё не пуская в ход зубы, чтобы разукрасить его всего своими любовными метками, и перемещает руку с его спины на бок. Гладит, гладит, никак не в силах насытиться, уже ласкает его живот, то поднимаясь к груди, то снова спускаясь обратно, но ему мешает одеяло, чтобы скользнуть ладонью ещё ниже. И он так увлечён своими поцелуями и ощущениями, что не может прерваться. И в какой-то момент возбуждение доходит до точки, когда Чимин понимает, что уже готов стонать от чужих ласк. А ещё ему чертовски жарко под одеялом, но он стойко терпит, отвлекается, позволяя себе тоже не терять времени, пока Чонгук чертит карту из собственных поцелуев на его шее, ключицах и плечах. Чимин скользит ладонями с его плеч на спину, плавно переходя на бока, чтобы чуть ощутимо их сдавить с обеих сторон, вызвав тем самым судорожный, горячий и порывистый выдох Чонгука через нос. Такой чувствительный? Фак. Чимин даже думать боится, где ещё и насколько сильно Чонгук чувствительный. И если не проверит — умрёт. А потому скользит обеими ладонями дальше, на живот, но не задерживается там, не дразнит, а сразу хватается за завязки на штанах. Чимин ловко и быстро их развязывает, что Чонгук, поглощённый изучением кожи Чимина там, где дотягивается губами, не сразу это замечает. Но весь напрягается и застывает, когда чувствует, что одна ладонь Чимина уже забралась под резинку штанов и белья, неминуемо ложась на его горячий, уже возбуждённый член. Чимин знает, как сделать приятно, и хочет этого. Хочет доставить Чонгуку удовольствие, довести до точки невозврата, заставить его взорваться, подарить эти яркие ощущения. Но только если Чонгук к этому готов. Хоть и всё, что было им сказано, должно говорить как раз о том, что в этом нет никаких сомнений: он готов, хочет. Но говорить — это одно. А язык тела — совсем другое. И эта крошечная заминка, то, как Чонгук застыл, не даёт Чимину продолжить. Ему словно бы нужно разрешение, какой-то сигнал, можно даже невербальный, несмотря на то что он уже и так бесцеремонно залез Чонгуку в штаны. Но его охватили эмоции, это был неосознанный порыв, которому он поддался, не в силах с собой совладать. — Фак… — выдыхает Чонгук, и Чимин впервые слышит, чтобы тот употреблял ненормативную лексику. Обычно это всегда что-то очень смешное и забавное, типа «блин клинтон», «ёлки-палки», «япона мать», что вызывает у детей дикий восторг каждый раз, когда они Чонгука доводят до состояния, когда ему остаётся только цензурно материться. Сейчас у него вообще никаких слов не осталось. Чимин ещё даже не делает ничего, а Чонгук уже на грани того, чтобы позорно кончить в штаны. Хотя это вполне может потешить самолюбие Чимина: это же из-за того, какой тот охрененный и горячий, у Чонгука краш всех внутренних систем. — Чимин… — стонет почти жалобно его имя Чонгук прямо на ухо Чимина. Больше ничего не говорит, не просит, но Чимин и так понимает, что от него хотят. И Чонгук утыкается носом в изгиб его шеи, позволяя себе на эти несколько десятков секунд выпасть из реальности и целиком погрузиться в свои ощущения, которые Чимин ему дарит. Чимину неудобно, одежда мешает, приходится с ней бороться, но даже на малейшие касания член Чонгука тут же отзывается, пульсируя и становясь ещё больше и твёрже от уверенно приливающей к нему крови. Но долго у Чонгука терпеть не получается. И ему приходится Чимина прервать, лишив самого себя удовольствия, потому что ему срочно, вот уже прямо до трясучки, нужно избавить их обоих от всего, что лишнее. И одеяло первое, что он с Чимина сдёргивает. Секунду-две смотрит в район его паха, приятно удивлённый и тем, что на Чимине внезапно нет штанов, только нижнее белье, как и тем, что у него тоже уже стоит. Тут же наклоняется, хватая губами его сосок, цепляясь освободившимися руками за резинку его белья и стягивая вниз, сам спускаясь следом. Целует Чимина уже в быстро вздымающийся живот, торопится, чтобы успеть добраться до его паха раньше, чем Чимин запаникует и попробует его остановить. У Чонгука ровно ноль мыслей, сомнений и колебаний, зато огромное, совершенно непреодолимое желание попробовать Чимина везде. И он хотел это сделать постепенно, но тот первым нарушил этапность перехода от целомудренных ласк и поцелуев к последующим решительным действиям. И Чонгук успевает не только вылизать широкими мазками языка весь ствол, вдавливая его в живот, словно настойчиво сцеживая из него ещё больше предъэякулята, но и взять в рот без помощи рук, которые заняты тем, что высвобождают стопы Чимина от боксёров. Чимин прикрывает рот рукой, с усилием сжимая губы пальцами, чтобы не застонать резко в голос от тех ощущений, которые его прошибают насквозь. Он ответно дёргается всем телом, когда губы Чонгука плотно обхватывает головку его члена, поднимает резко голову, чтобы это увидеть; чтобы увидел Чонгук, насколько Чимин сейчас потерян для этого мира и полностью дезориентирован. Свободной рукой он впивается в простынь, сжимая и комкая её в кулак. Закусывает ребро другой ладони, потому что Чонгук чёртов дьявол в ангельском обличии. Чимин на такое не рассчитывал, он вообще ни на что не рассчитывал, действовал просто интуитивно, поддаваясь порыву, отдаваясь во власть своих желаний, не имея чёткого плана действий, уповая на то, что страсти и обоюдного желания хватит на то, чтобы удовлетворить друг друга так, как получится. Но, кажется, он просчитался. А ещё кажется, что он вот-вот кончит, притом, что Чонгук ещё даже не начал полноценно двигаться ртом на его члене. Он только играется и впрямь пробует его на вкус, каков Чимин, как ощущается у него во рту, как реагирует на все его манипуляции. И каждый раз, когда он вскидывает глаза наверх, убеждаясь в нужной ему реакции, от прямого зрительного контакта у Чимина словно разряды молний бегут по позвоночнику. И в какой-то момент Чимин начинает рассыпаться на молекулы. Почти поскуливает, потому что ему вроде и хочется, чтобы Чонгук уже перешел к чему-то более активному, о чём просит тело, мозги просят, но в то же время ему страшно не хочется вот так позорно кончать почти сразу, да ещё и Чонгуку в рот, когда они, Господи-Боже, даже не обсуждали ещё ничего, никаких границ дозволенного, запретных зон, если такие имеются. Хотя Чимин себе слабо представляет этот разговор по типу: «могу я кончить тебе в рот?». Чимин даже не думал, что у них до этого дойдёт вот так сразу. Может быть, в его голове крутились назойливые мысли, что помимо страстных поцелуев они сегодня друг другу подрочат, чтобы спать было легче; чтобы освободить голову, снять этот напряг с них обоих, зная, каким он будет от их жаркой прелюдии перед сном. Но вот минета в его представлении не было, вообще ни разу. И это всё так спонтанно, но так крышесносно. — Г-гук… — еле выдавливает из себя Чимин. Даже полного имени произнести не может, боится, что если ещё раз откроет рот, то точно сорвётся на стон мольбы, вот только непонятно, о чём конкретно: продолжить или прекратить. Чонгук сам тоже ничего подобного не планировал. Но из-за того, как Чимин начал реагировать на его ласки, не смог прерваться, когда ещё мог, а теперь всё — у него все мысли о том, что ещё он может сделать, чтобы Чимину было ещё приятнее; чтобы он полностью ему отдался, сдался. И Чонгук уже не остановится, пока не доведёт его до разрядки — хочет подарить Чимину яркий оргазм и прикладывает для этого все свои силы и фантазию. Практического опыта у него нет, но зато дофига теоретического, который он теперь проверяет, умело импровизирует, легко представляет, как это может ощущаться, как могло бы быть ещё приятнее, если бы он вобрал глубже, создал ртом вакуум, начал двигаться вдоль ствола интенсивней. И хочется глаза закрыть, но вместо этого Чонгук почти неотрывно смотрит Чимину в лицо, хочет видеть всё, что с ним делает, упивается тем, что видит и что слышит. Если бы не Хана, из-за которой им нужно быть тихими, он бы сказал Чимину не сдерживаться и не оставил бы ему и шанса это сделать. Чонгуку хочется, чтобы Чимин был громким; чтобы нетерпеливо сам дёргал бёдрами, настойчивее толкаясь в его тесный и влажный рот в погоне за своими зашкаливающими ощущениями; чтобы не чувствовал ни стеснения, ни скованности в постели с ним. Сглатывая слюну вместе с головкой, которую язык вжимает в нёбо, пробуя одновременно и сосать, и обводить её языком, Чонгук непрерывно гладит, массирует, мнёт ноги Чимина, наконец дорвавшись до них, постанывая от того, какие те восхитительно сильные и упругие на ощупь. И так хочется их раздвинуть, оказаться между ними, вжаться в Чимина всем телом, но Чонгук пока не может. Он мог бы. И мог бы подрочить им одновременно, зажав их члены в кулак, но оторваться от члена Чимина, когда тот уже готов вот-вот кончить, — нереально. И в тот момент, когда Чонгук может отстраниться и закончить рукой, он, напротив, насаживается глубже. Ему дико интересно узнать, что произойдёт, когда Чимин кончит ему в рот, потому что такого опыта у него ни разу не было. Он не испытывает никакого отвращения или дискомфорта, для него вкус спермы всегда был нейтральным, но Чимин такой сладкий, Боже, Чонгуку кажется, что даже его сперма будет как какой-нибудь вкусный мусс — он всё съест и оближется, чтобы не проронить ни капли. И когда Чимин чувствует, что уже не просто на грани, а вот-вот и взорвётся, он отталкивается обеими руками от кровати, опирается одной на постель, а другую запускает к Чонгуку в волосы в надежде успеть его отстранить. Заламывает брови, говоря одними глазами, что его сейчас буквально разорвёт, но Чонгук отвечает в такой же форме, невербально, стреляет в Чимина таким взглядом, что по коже неизбежно бегут крупные мурашки. И когда Чонгук вдруг мягко сжимает в ладони его яички, Чимин сдаётся во власть этого дьявола. Вздрагивает всем телом, сжимает всё же волосы Чонгука в кулак, но не отстраняет, а, наоборот, рефлекторно натягивает его на свой член, кончая. Запрокидывает голову назад, крепко зажмурившись, и всё же не сдерживает резкого, но короткого стона, на выдохе, не успев закрыть рот. Вот же блять! — Твою мать… — сипит жалобно Чимин, закусывая нижнюю губу полностью. Чимин с пару секунд находится не здесь, будто бы вообще вне своего тела, находясь в полной невесомости. Кажется, у него правда ноги отняло. И даже интересно, это всё из-за Чонгука или просто так недотрах сказывается, а когда это не твоя собственная рука — готов отлететь нахрен?! Но второй вариант вряд ли… У Чимина, хоть и не часто, но был ведь секс с женщинами, и когда те ему отсасывали, ничего такого он не чувствовал. Да, было приятно, но не более. У Чимина не вылетало из груди сердце, ноги не немели и мозги не превращались в желе. И Чимину очень хочется поинтересоваться, как часто Чонгук это делал, потому что хрен он поверит, что это было для Чонгука впервые. Или это просто Чимин это всё так воспринимает, потому что Чонгука… любит? Даже если и так, это ведь хорошо. Чимину хорошо. Охренительно. Восхитительно. Лучше, чем когда-либо. И это только, мать его, минет. А что будет, если они созреют на что-то большее? Чимину кажется, что в данную секунду он готов согласиться на всё, что угодно, даже на убийство, а потому, если Чонгук ему что-то предложит, Чимин будет согласен. Чонгук тянется вверх и целует Чимина в живот, вслушиваясь в его загнанное дыхание, наслаждаясь, вот прямо кайфуя почти до урчания тем, что он с ним сделал — и считает это целиком и полностью своей заслугой. Но он только вошёл во вкус. Ещё даже не разобрался толком, как сделать так, чтобы Чимин кончил без рук только от его ласк и поцелуев. Он прокладывает дорожку поцелуев вверх, смакуя каждый сантиметр нежной кожи, поглаживая расслабленное после оргазма тело Чимина ладонями, медленно и с приятным нажимом, словно делает ему эротический массаж, только, увы, без масла с афродизиаком. Хотя Чимин сам пахнет так, что Чонгук себя уже давно чувствует неприлично пьяным. Голову ведёт ужасно. Чонгук не спрашивает Чимина, понравилось ему или нет, — по его лицу очевидно, что понравилось. И раз он смотрит на Чонгука так, будто видит его впервые, либо ему никогда в жизни минет не делали, либо все предыдущие партнёры не сильно старались. Отточенная до автоматизма техника хренова тем, что у всех разная чувствительность и реакция на тот или иной физический контакт. Чонгук эту истину познал, встречаясь с девушками, которые считали, что минет — это вроде прелюдии к сексу, и без него никак. И обычно это было… либо никак, либо ужасно. Чонгук в такие моменты переживал больше за то, как бы ему член не откусили, чем мог расслабиться и получать удовольствие, представляя… В общем, что угодно представляя, только не ту девушку, которая ему сейчас качественно отсасывает, давясь его членом, словно так и надо, потому что «горячие тёлочки» все так делают. Правда, Чонгуку этих девушек было жаль. Но, к счастью, им изначально было не по пути. С Чимином этих ошибок Чонгуку повторять не хочется. Он ничем не хочет его поразить, чего до него ещё никто и никогда не делал; выдумать какую-нибудь нереальную позу, в которой стимуляция нулевая и только спину ломит, или в следующий раз притащить с собой целый ящик секс-игрушек, лишь бы разнообразить их секс. Дело ведь не в физике, не только в ней. Дело в бабочках в животе, а они всегда исключительно от мозга и его восприятия, от эмоций, которые в процессе возникают. И Чонгук надеется, что даже столь банальной вещью, как взять в рот и немного пососать, он смог подарить Чимину эти эмоции. Потому что ему хочется любить и его, и его тело. И он сам наслаждается каждым прикосновением и каждой секундой. — Я почти кончил, когда ты меня схватил за волосы и насадил на свой член, — урчит он ему на ухо, снова дразнясь. Как был засранцем, так и остался, даже наконец дорвавшись до желанного тела. Приобнимает Чимина за живот и бесстыже притирается стояком к его бедру. Вообще ни на что не намекает и ни о чём не просит. Его, на самом деле, всё устраивает. Даже то, что он не кончил сам, потому что ему нравится чувствовать себя на взводе, когда объект его вожделения сейчас в его руках, целиком в его власти, и он может легко представить всё, что мог бы с Чимином сделать. Но не сделает. Сегодня точно. — Любишь пожестче? — со смешком спрашивает Чимин, развязно улыбаясь, отдышавшись немного. На самом деле, он не фанат таких утех, и БДСМ не его тема, а всё, что случилось ранее, было исключительно неконтролируемым порывом. Чимин ценит уважение во всём, даже в постели, а все эти игрища с причинением физической боли, моральным и физическим доминированием крайне далеки от этого понятия. И если бы Чонгуку это не понравилось, Чимин бы впредь себя лучше контролировал и больше никогда такого не допустил. Но тому, видимо, зашло — как удачно. Чимин поворачивается к Чонгуку лицом, смотрит прямо в глаза. Его всё ещё пробирает послеоргазменная нега, но он находит в себе силы прикоснуться к его лицу, убрать спадающие на глаза пряди волос, пройтись подушечкой большого пальца по его губам, оттягивая немного нижнюю. Чонгук глядит на него зачарованно и словно и не дышит. — Ты удивительный… — внезапно признаётся Чимин. За всё это время он, кажется, ни разу не делал Чонгуку комплименты, а если и делал, то не так часто, как мог бы. И для Чимина Чонгук правда удивительный, прекрасный, очаровательный, замечательный, самый лучший. — Я так рад, что встретил тебя, — смотрит с такой нежностью, что, кажется, сейчас вообще постыдно расплачется. Конечно, что может быть лучше в качестве комплимента и, так сказать, «спасибо», как не удушливые сопли?! Нет уж. Как бы Чимина ни разносило сейчас эмоционально, он не будет плакать. Может быть, потом, наедине, и только от счастья. — Спасибо, что появился в моей жизни, — шепчет Чимин, но так, чтобы Чонгук его хорошо слышал. А после быстро прислоняется к чужим губам своими. Сминает нежно, но настойчиво, со всем желанием и любовью, запустив ладонь Чонгуку в волосы у основания шеи. Но не давит, а лишь придерживает, желая усилить этот физический контакт, несмотря на то что они к друг другу почти вплотную. — М-м-м, — слышит он довольное или согласное мычание Чонгука, который мог бы что-то ответить, но только улыбается, пока Чимин его целует — и бессовестно этим наслаждается. Ему так тепло и хорошо. Он правда счастлив. И Чимину очень хочется доставить Чонгуку такое же сумасшедшее удовольствие, но он не уверен, что у него получится так же. Но он будет стараться, честно. К ответному минету он сейчас вряд ли готов, даже чисто физически, потому что Чонгук из него практически все соки высосал, в прямом смысле. Но ещё ему бы не хотелось облажаться, потому что опыта никакого, только мысленное представление, состоящее из теории и того, что он чувствовал, будучи в позиции принимающего, прямо как и сейчас. Конечно, на бананах Чимин тренироваться не будет, но хочет быть в полной боевой готовности, чтобы отправить Чонгука в страну эндорфинов и дофаминов так же, как и Чонгук его. Чимин, не разрывая поцелуя, ведёт ладонь с шеи Чонгука вниз, по груди, не забыв зацепить пальцами сосок, пропустить его штангу между указательным и средним, получив такой долгожданный и нужный ему ответ чужого тела, которое вздрагивает, и пресс напрягается. Чонгук, намеренно или в порыве, кусает Чимина за губу, отчего тот только улыбается довольным котом, мычит, пробирая Чонгука до мурашек своей хрипотцой и вибрацией голоса. И ладонь Чимина скользит дальше, больше не останавливаясь, прямо к возбуждённому, ноющему, требующему внимания члену Чонгука. Но перед тем, как за него полноценно взяться, Чимин своим телом давит на Чонгука, привстав на одном локте, чтобы повалить его на лопатки. И когда тот наконец лежит, Чимин разрывает поцелуй, потому что хочет видеть его лицо, когда, спустив эти дурацкие штаны — зачем он вообще их Чонгуку дал? — аккуратно, но уверенно сжимает головку его члена в кулак. Чонгук на миг прикрывает глаза в моменте, когда очаровательно маленькие пальцы Чимина так хорошо и так правильно ложатся на его ствол. Но потом снова их открывает и глядит на Чимина с тем же восхищением, что и секундами ранее, не скрывая своего восторга от того, что его так решительно опрокинули на лопатки. Чимин размазывает по всему стволу естественную смазку Чонгука и, хоть её вроде достаточно, всё равно убирает руку, поднимает к лицу и полностью облизывает ладонь под пристальным взглядом Чонгука, и пробуя его на вкус, и добавляя слюны, чтобы скольжение было максимально комфортным. Чимин бы не отказался от смазки сейчас, но за ней надо вставать, рыться во внутреннем ящике шкафа, до которого Хана не дотягивается, потому что хранить такое в прикроватной тумбе уже нереально: ребёнок так или иначе туда залезет. И да, можно, конечно, найти разные отговорки, что это, но зачем, если можно этого априори избежать?! Чонгук не смеет дышать, пока Чимин устраивает ему тут это представление с облизыванием ладони и, чёрт возьми, как же хочется его руку отнять от лица и предложить взамен свою. Проскользнуть пальцами, хотя бы двумя, между этих полных, покрасневших от его поцелуев губ, и поласкать подушечками его мягкий язык. Может быть, Чимин бы даже согласился их пососать. Чонгук уверен, это было бы очень, очень приятно. Кончики пальцев — одна из его самых чувствительных эрогенных зон, из-за чего он, наверное, в своё время так любил лепить из полимерной глины лошадок. И изучать, ласкать Чимина, познавать его тело своими пальцами для Чонгука невероятное удовольствие. Но он об этом пока молчит. Они придут к этому, но чуть позже. Не всё сразу. Чонгук пока может утешать себя тем, что нагуливает аппетит. Чимин возвращает ладонь на член, который отзывчиво дёргается в его руке, и начинает активно Чонгуку надрачивать. Знает, как приятнее всего, во всяком случае ему, потому что судит он пока только по себе, но впитывает жадно каждую реакцию, чтобы понимать, что он делает правильно, а что нет. И пока он не услышал никакого протеста или недовольного звука в ответ, быстро опускается лицом вниз и губами касается одного соска на груди. Он так давно мечтал почувствовать под языком этот пирсинг, что сейчас не сдерживает довольного мычания, когда втягивает весь сосок в рот, играясь с ним кончиком языка, не прекращая двигать рукой на чужом члене. — Блять… — Чонгук неосознанно кладёт руку на голову Чимина, словно хочет его проконтролировать, но, на самом деле, ему безумно нравится, что никакого контроля над ситуацией и своим телом у него сейчас нет — оно полностью во власти Чимина. Из-за пирсинга все ощущения слишком острые, возможно, где-то даже неприятные, но Чонгуку и это нравится, что лишь подстёгивает его возбуждение. Он и так был близок к разрядке, ещё когда делал минет, и Чимин успевает приложить минимум усилий, чтобы достигнуть желаемого результата: с глухим стоном Чонгук под ним выгибается, словно каждая мышца в его теле приходит в тонус, ещё отчётливее проступая под кожей, выдавливая к поверхности и так выпуклые вены, и кончает в его ритмично двигающийся кулак, забрызгивая и свой напряжённый, ставший каменным живот. Стонет почти жалобно, потому что Чимин замедляется, но не останавливается, играя на его сверхчувствительности, и резко выдыхает, когда стимуляция заканчивается. Тяжело, загнанно дышит, с разметавшимися по подушке волосами и поплывшим взглядом, весь такой разгорячённый и нереально красивый, что Чимин, кажется, хочет его снова. Даже сильнее, чем прежде. Но Чонгук не даёт ему долго любоваться своим затраханным видом: его рука по-прежнему у Чимина на затылке, и он тянет его к себе, чтобы поцеловать. Выходит немного заторможенно, но Чимин чувствует, что этим поцелуем Чонгук хочет ему сказать — и это больше, чем выражение его благодарности за подаренное удовольствие. — Теперь я знаю, зачем ты включил телевизор, — бормочет он. — Я в последний момент сдержался, чтобы не прокричать твоё имя. Чимин давится довольным смешком, резко уронив голову Чонгуку на плечо. Вообще он ничего такого не планировал, а телевизор включил, лишь бы мысли унять, но вышло хреново — или, уже можно с уверенностью сказать, охренительно! Он ластится к Чонгуку, разнеженный и немного уставший. Придерживает сжатый кулак так, чтобы не пачкать Чонгука ещё больше. Может быть, будь они в другой ситуации, при других обстоятельствах, одни дома, он бы об этом не парился и даже пошло бы размазал по Чонгуку его же сперму, но сейчас это будет не кстати, потому что вытираться долго, а голышом в ванную не сходишь — слишком рискованно. — Я бы хотел это услышать, — урчит Чимин Чонгуку в шею. Оставляет короткий поцелуй на тонкой коже, сразу же понимая, считывая эрогенную зону, когда Чонгук шумно и резко вдыхает, рефлекторно отведя голову в сторону, подставляясь. Боже, Чимин, наверное, сойдёт с ума, когда изучит всё тело Чонгука вдоль и поперёк, распознав все его эрогенные зоны, а потом и умело воспользуется приобретёнными знаниями. — Мне так хорошо… даже не представляешь насколько, — с улыбкой говорит Чимин, оставляя ещё один поцелуй на ключице. — Мне ещё лучше, когда тебе хорошо, — улыбается Чонгук в ответ, жмурясь от удовольствия, когда Чимин так нежно к нему ластится, что хочется растечься лужицей счастья и умиления. И Чимин сам бы так и остался лежать на Чонгуке, пока не заснул бы так сладко, как никогда за последние много лет, но сперма в кулаке и на животе Чонгука начинает медленно подсыхать, а это неприятно. И ладно рука Чимина, но вот на животе это паршивенькие ощущения, когда сперва кожу стягивает, а потом корочка начинает трескаться. А потому Чимин нехотя приподнимается, отползает к краю кровати, дотягиваясь до прикроватной тумбочки, и достаёт оттуда пачку влажных салфеток. Там есть и сухие, но сейчас они уже вряд ли помогут. Чонгук привстаёт на локтях, впервые видя татуировку на спине Чимина. Удивляется, как Чимину всё это время удавалось так ловко её от него скрывать, но теперь он любуется ей в её полной красе и уже автоматически тянет руку, чтобы потрогать. Нежно проходится пальцами по чёрному узору, двигаясь от шеи вниз по позвоночнику, и выдыхает тихо и очарованно: — Красиво… Чимин вздрагивает, покрываясь весь мурашками от таких нежных касаний. Замирает на мгновение, потому что хочется продлить эти ощущения. Но после поворачивает голову к Чонгуку через плечо, чтобы посмотреть на него. И Чимин буквально тает, когда видит, с какими любовью, нежностью и обожанием смотрит на него Чонгук. Он не перестаёт смущаться от такого взгляда, а потому прячет свою смущённую улыбку плечом, к которому прислоняется губами. — Твои мне нравятся больше, — тихо, едва не шёпотом, и наконец сдвигается обратно к Чонгуку. — Но если ты будешь трогать меня и дальше так нежно, я по-настоящему превращусь в кота и заурчу тебя до смерти, — смешливо говорит Чимин и открывает пачку салфеток. — Не дразни меня, я не железный, — тут же отвечает Чонгук, для которого слова Чимина звучат, как вызов. А он ещё ни один вызов в своей жизни не пропустил и не проигнорировал. Тем более, что тут ему ничего никому, включая себя, доказывать не надо, а лишь приложить немного усилий, чтобы Чимин окончательно в его руках растаял. Чимин вытирает свою руку, а после стирает всё и с живота Чонгука. Так бережно и аккуратно, словно тот хрупкий, но делает это неосознанно, просто стараясь не доставить дискомфорт. Чонгуку щекотно, мокро, противно, поэтому он хихикает, забавно морща нос, такой смешной, что Чимин не может не рассмеяться на все его дурашливые гримасы. Не удерживается и снова целует Чонгука в губы, но это скорее просто чмок, перед тем как встать с кровати, чтобы натянуть на себя по-быстрому штаны, в которых был Чонгук, и сгонять на кухню выбросить салфетки и попить воды. — Я быстро, не скучай. И, может, переключишь канал или вообще выруби телек, а то мы будто занимались этим в зоопарке, — глухо смеётся Чимин. — Этим, — смешливо выдыхает Чонгук, который по-прежнему лежит в кровати Чимина абсолютно голый, совершенно этого не стесняясь. Ну уже точно не после того, чем они тут занимались. — Этим, этим, — играет бровями Чимин. — Таким грязным, но чертовски приятным дельцем, — он не хотел опошлять и говорить, что они трахались, потому что не трахались же. Да, может это и было местами несдержанно, но тем не менее очень чувственно и любовно. Но и пафосничать он тоже не стал, говоря, что они «занимались любовью». Они ею обязательно займутся, но в другой раз, когда у них будет больше возможностей для этого. И Чимин правда практически убегает на цыпочках, чтобы не шуметь. Не задерживается на кухне. И хоть он не спрашивал Чонгука, но предусмотрительно приносит стакан воды и ему: не захочет пить сейчас, оставит на прикроватной тумбе и выпьет ночью или уже утром. — Спасибо, — Чонгук благодарит Чимина за воду. Пока тот бегал, он успел встать с кровати, надеть свои боксёры, бельё Чимина сложив в изножье, подняв его с пола, и выключил телевизор, который правда не любит, даже если там шла какая-то суперпознавательная телепередача про животных. Чимин стягивает с себя штаны обратно, откидывая их на кресло возле комода, чтобы надеть на себя боксёры и в них лечь спать. Видит, что Чонгук уже тоже оделся. — Я бы предпочёл, чтобы ты остался голым, но, увы, маленький монстрик может нагрянуть утром очень неожиданно, — говорит Чимин и, погасив свет, забирается обратно на кровать к Чонгуку, который его ждёт, откинув в сторону одеяло, чтобы тот сразу мог занырнуть к нему под бок. Укрыв Чимина, Чонгук сразу же к нему пристраивается, ложась на бок у того за спиной, обнимая по-хозяйски своей сильной рукой. Вздыхает шумно и довольно в затылок и нежно целует в основание шеи. Чёрт, как же ему нравится эта татуировка из лунных фаз, расположенных вдоль позвоночника — даже он бы лучше не придумал и не нарисовал. А целовать в родинку в первом полумесяце нравится ещё больше — будто очаровательная звёздочка. У Чимина мурашки бегут почти от любых прикосновений Чонгука, но от этого поцелуя его бабочки в животе закатывают самую настоящую истерику. Он не может сдержать улыбки на лице и какого-то совершенно дурацкого звука, рвущегося из него сквозь сомкнутые губы. И, может быть, они бы могли ещё о чём-то поболтать, просто полежать в обнимку, если бы Чимина в объятиях Чонгука буквально не вырубило через пару минут. Чонгук тоже впервые за последние дни засыпает легко и быстро, с улыбкой на губах.