В погоне за счастьем

С тех пор, как перестал жить на конюшне, Чонгук разучился вставать по утрам, тем более в выходные дни. Он не помнит, что сегодня суббота, но точно знает, что имеет полное моральное право валяться в постели столько, сколько захочет. И не помнит также, что постель не его. А потому поначалу не врубается, что происходит, когда кто-то начинает его настойчиво топтать. Стонет в подушку, слышит детское, радостное хихиканье, и Хана довольно взгромождается на него сверху, распластавшись по его спине морской звездой. — Ты такой большой, — довольно ластится она, притираясь щекой к его плечу, пытаясь объять своими маленькими ручками необъятное, то бишь грудную клетку Чонгука. — Ой, а что это? — только сейчас она замечает то, чего на Чонгуке увидеть совершенно не ожидала, и тут же начинает щупать его татуировки на плече. Это так щекотно, что у Чонгука мурашки бегут по всему телу. Как неудачно он во сне избавился от одеяла, которое целиком осталось на одном Чимине… Хотя всё равно одеяло его бы не спасло от Ханы, которую даже закрытая дверь в спальню не остановила. — Это как у папы? — интересуется она, предполагая, что это такие же несмывающиеся рисунки, как и у её отца. Чимин никогда не скрывал от Ханы своих татуировок, предпочитая тот вариант, когда она не будет воспринимать это как что-то плохое, страшное или ещё Бог знает как. Когда та стала задавать вопросы, он доступно ей объяснил, и это не вызвало у неё ничего, кроме искреннего детского восхищения, что эти рисунки не смываются. Был и период, когда ей хотелось так же, она рисовала на себе красками, фломастерами и всем, чем только можно, потом в ход пошли наклейки и всякие детские временные татуировки. А потом запал прошел сам собой, Хана к этому остыла, став воспринимать это совершенно спокойно и чаще вообще не замечая этого на других людях. — Чимин… — стонет Чонгук, даже не пытаясь пошевелиться, смиряясь со своей участью. И он совсем не против того, чтобы на нём скакала и прыгала, как на коне, Хана, но не знает, как именно ей это объяснял Чимин, а потому требует его помощи, чтобы в случае чего не ляпнуть лишнего, сломав устоявшееся детское представление. — Да, детка, это как у меня… Только больше и красивее, — хрипло говорит Чимин, не отрывая лица от подушки и даже глаз не открывая. Ему чертовски не хочется просыпаться, а тем более так резко. Если бы не Чонгук, возможно, Хана бы и не зашла в отцовскую спальню, а пошла бы сперва на кухню попить воды и своровать печеньку с утра, пока папа спит. Но она в курсе, что Чонгук ночует с ними. И забавно, что в её детскую головку не пришло даже мысли, что он может спать отдельно от папы. У бабушки с дедушкой общая спальня, они спят вместе, они муж и жена, а раз папа и Чонгук встречаются, то всё определённо очень для неё логично. — А что тут изображено? — малышка крайне заинтересовывается сюжетом. — Это птица? Что это за птица? Почему она горит? Это огонь? — Это феникс, — бормочет Чонгук, повернув голову, чтобы увидеть, проснулся ли Чимин окончательно от их возни или нет, а заодно поумиляться от того, с каким энтузиазмом Хана изучает его татушки. Решительно двигает его руку, обхватив её обеими руками, потому что она для неё слишком тяжелая, и уже едва ли не в подмышку ему заглядывает. — Волшебная птица, которая сгорает, а потом возрождается из пепла. — Прямо по-настоящему сгорает?! — не верит Хана, округлив глаза. — Прямо по-настоящему, — с улыбкой подтверждает Чонгук. И малышка, конечно, в силу возраста не понимает, что это значит, зато это может понять Чимин: почему Чонгук набил именно это изображение и что оно может для него значить. Эти три года он правда лежал бесполезной кучей пепла. И только сегодня утром Чонгук чувствует, что наконец смог возродиться. — Ты зубы почистила? Умылась? — тут же сыплет вопросы Чимин, понимая, что поспать у них уже не выйдет: Хана не слезет с них, а с Чонгука и подавно. Чимин бы сам с удовольствием на него забрался, такого большого и горячего, и распластался сверху. — Не-а, — как ни в чём не бывало говорит Хана, продолжая свою инспекцию чужого тела. Хорошо, что Чонгук лежит на животе: увидь она пирсинг в его сосках, вот тогда точно пришлось бы напрячься с объяснениями и как-то справляться с её искренним шоком. Чимин поговорит с ней потом, объяснит, что бывает и такое: так же, как и серёжки в её милых ушках, у Чонгука тоже серёжки, но в другом месте. Но прямо сейчас, едва проснувшись, ему это делать лень, а потому если Чонгук надумает перевернуться на спину, Чимин его нагло столкнёт с кровати к чертям и сверху ещё и одеяло накинет. — Тогда бегом, — щипает Хану за бок Чимин. — Маленькая хулиганка, — переходит Чимин на щекотку, чтобы наконец отвлечь её от Чонгука, переключить внимание и, в конец концов, спровадить в ванную, чтобы Чонгук мог спокойно надеть футболку обратно. И штаны, естественно. — С неумытыми принцессами никто не гуляет, а если ты хочешь сегодня с нами куда-то пойти, то бегом в ванную, — слушает детский визг и смеющиеся звуки протеста. Но в итоге Хана, почти свалившись с кровати, всё же убегает умываться и чистить зубы, так прикольно и громко топая босыми ногами по полу, что у Чонгука уже лицо болит улыбаться. Хана шумит и гремит в ванной, включает воду, а Чимин подползает под одеялом к Чонгуку поближе. — Доброе утро, — почти урчит он тому на ухо. Целует мягко в плечо. — Ты готов к такому пробуждению каждый день? — задаёт Чимин вопрос вроде бы без подтекста, просто интересуясь, потому что до этого Чонгука никто так нагло и бесцеремонно не будил по утрам, вряд ли он к такому привыкший. Но в этом вопросе есть чуть больше смысла, чем кажется на первый взгляд, даже если сам Чимин спросонья этого не понимает, а задаёт этот вопрос интуитивно. — М-м-м… — Чонгук глубоко задумывается. Мозг соображает, но плохо. — Если я её научу делать массаж ногами и она будет мне каждое утро спину разминать… Я не против. Я очень даже за. Это же не считается эксплуатацией детского труда? Он бесцеремонно хватает Чимина в охапку, сдавив его своей лапищей, прижимает к себе рывком и смазанно целует в губы, просто к ним прижавшись. Не парился бы об утреннем дыхании, если бы его последним блюдом не был белковый поздний ужин — целоваться с ним сейчас удовольствие сомнительное. — Потому что если массаж мне будешь делать ты… мы из кровати вообще никогда не выберемся, — быстро целует Чимина в плечо и отталкивается от кровати, садясь. Потягивается, разминая затёкшие ото сна мышцы, и ищет взглядом свою футболку, забыв, где её снял. Точно, повесил на стул около окна. Чонгук первыми напяливает на себя штаны, потом идёт за футболкой. Надо одеться, пока Хана не вернулась: щеголять перед ней в одних трусах пока явно перебор. Они ещё не настолько друг к другу привыкли, да и пирсинг, вероятно, вызовет у неё больше восторгов и вопросов, чем татуировки. — Хочешь завтрак в постель? Сделать тебе кофе? — тут же спрашивает Чонгук, присев на край кровати, чтобы погладить очаровательно растрёпанного Чимина по волосам, не торопя его тоже вставать. Пусть ещё понежится и поваляется — Чонгук совсем не против. У них ведь никаких планов на сегодня нет, кроме как качественно полениться, так что и торопиться им некуда. Чимин теряется от неожиданности, потому что, вообще-то это он хотел встать и сделать для всех вкусный завтрак, поухаживать за Чонгуком как положено, чтобы ему было комфортно и уютно, пока он живёт с ними эти пару дней. Но, блин, ему никто и никогда не делал завтрак в постель… Это так… заманчиво, что Чимин только довольно улыбается, потягивается в постели, подминает под себя одеяло и только положительно кивает несколько раз, пряча часть лица под одеялом. Так, словно бы ему очень хотелось, но он стеснялся попросить. Но ведь так и было, за исключением того, чтобы озвучить своё желание: он бы вряд ли когда-нибудь решился о таком попросить, потому что, ну блин, о таком не просят — это либо делают, либо нет. — Но мне неудобно просто валяться одному без дела, — вдруг дует по-детски губы, откинув обратно одеяло. — Может, я тебе помогу? Сделаем завтрак вместе… — садится на кровати, но не торопится выпрыгивать из-под одеяла и слезать с постели, бежать на кухню первее Чонгука. И даже не подозревает о том, что его волосы сами укладываются в очаровательный беспорядок с торчащими в разные стороны прядями, отчего Чимин напоминает лохматого домовёнка. — Любишь всё делать вместе? — улыбается Чонгук и валит Чимина обратно на подушки, навалившись на него сверху. Тискает, чмокает всюду, и в плечо, и в шею, делая это максимально громко и щекотно, чтобы вызвать неподдельный смех, а потом жарко выдыхает на ухо, когда Чимин под ним затихает: — Или принимать не умеешь? Выходит, я буду снизу? — И влажно его целует за ухом, порождая дальнейшую цепочку фантазий. А потом беспардонно оставляет подозрительно притихшего Чимина с ней, бросив ему многообещающе-игривый взгляд через плечо, блядски поиграв бровями уже в дверях. Он первым делом идёт в ванную, которую Хана уже освободила: убежала к себе, чтобы навести марафет, принарядиться и сбить Чонгука с ног своей внеземной красотой. Главное, чтобы она сегодня на дому салон красоты не открыла, а то придётся Чимину Чонгуку волосы распутывать после их игр, потому что сам он точно не справится: ему одного раза хватило и нескольких часов в ванной перед зеркалом, чтобы это понять. А Чимин ещё какое-то время лежит, не вставая, огорошенный таким вопросом, о котором ещё не думал так серьёзно, оттягивая этот момент и, наверное, больше оставляя на волю случая и тому, как пойдёт по ощущениям. Но, очевидно, им этот вопрос всё-таки придётся обсудить, потому что если у Чонгука есть определённое представление, как бы он хотел, или есть то, что для него априори неприемлемо, это надо выяснить перед тем, как они окажутся в неловкой или не самой приятной ситуации, когда будут оба к чему-то не готовы. И, чёрт возьми, у Чонгука снова получилось Чимина смутить, вогнать в краску за долю секунды. Чёрт. И его мозг абсолютно логично и естественно сразу же формирует определённую картинку, которую породил в нём Чонгук своими словами. Блять. В паху резко тянет, и Чимин давит на него поверх одеяла обеими руками, скручиваясь и ложась на бок. Естественно, его возбуждает то, что рисует его взбунтовавшаяся фантазия, потому что хоть и приблизительно, но он понимает, какие это могут быть ощущения, а вот если подумать о противоположном варианте, то это абсолютная неизвестность, а потому Чимин и ответить не может на вопрос Чонгука, который вроде бы был и риторическим, но всё же… Но при всём этом Чимин не испытывает какого-то панического страха, если вдруг Чонгук предложит ему вариант, где снизу будет Чимин. По правде, с Чонгуком ему настолько комфортно, что он мог бы попробовать всё. Но нервозности от неизвестности это не отменяет. И если у них будет именно такой первый опыт, Чимин точно будет вести себя, как грёбаный девственник, и Чонгуку предстоит нелёгкая работа, чтобы заставить Чимина перестать смущаться и зажиматься. Чонгук чистит зубы пальцем, думая о том, что надо купить щётку. А ещё поставить замок на дверь в спальню — он проверил, его там нет. И на кухне неплохо бы обзавестись кофемашиной и установить посудомойку… Чонгук себя тормозит, вспоминая, что это ещё не его дом, чтобы он тут занимался улучшениями. В его доме у него таких желаний и не возникало никогда: ему одному, серьёзно, и в картонной коробке на улице было бы удобно. К тому моменту, как приходит Чимин, Чонгук уже им сделал кофе, а Хане — какао. Он слышал, как она вчера просила, чтобы утром Чимин ей его снова приготовил, на молоке, как она любит. Чонгук весело глядит на Чимина, проверяя его реакцию: смущён всё ещё или уже справился с первым потрясением? И стоит Чимину увидеть этот взгляд, как все эти мысли возвращаются. Ну что за засранец такой? Чёрт. Он снова смущается, отводит взгляд первым, стараясь переключиться хоть на что-то другое. Умеет же Чонгук выбивать из равновесия. Надо у него поучиться, а то Чимин чувствует какую-то несправедливость. Он подходит к столу, берёт свою чашку с кофе, пытаясь хотя бы за ней спрятать своё лицо, которое, как ему кажется, краснеет прямо на глазах, словно забавная игрушка, которая меняет свой цвет при смене температуры. Но температура в кухне ничем не отличается от той, что в спальне и во всей квартире в целом, а потому не спишешь на то, что здесь слишком жарко или душно. Но Чимину и жарко, и душно, и причина этому только Чонгук. — Спасибо, — благодарит за кофе, но это звучит как какой-то бубнёж. Чимин чувствует себя очень глупо. Ещё ничего не произошло такого, о чём сказал Чонгук, но Чимин испытывает дикую неловкость уже сейчас. Господи, а ему же двадцать семь, в конце концов. Взрослый мальчик и всё понимает. И мальчик с мальчиком совсем не дикость, но, как подросток, не может ничего с собой поделать. Если Чонгук начнёт ещё подшучивать над ним за его вот это смущение и растерянность от таких тем, Чимин его точно побьёт или покусает. Но Чонгук, конечно же, этого не делает. Он любит Чимина дразнить, но не любит делать ему неприятно. И шутки шутками, а им правда придётся как-то договориться о том, как всё будет, потому что они оба мужчины, и если им когда-нибудь захочется заняться анальным сексом, спонтанно или монетку подбросить не получится. Но Чонгук сам пока эту тему обсуждать не готов. У него нет никаких предубеждений, но ему редко когда выпадала возможность побыть пассивным в сексе и просто отдохнуть, получая удовольствие, так что он даже не уверен, что с этим справится. Его желание Чимина взять вполне сформированное и осознанное, но что-то ему подсказывает, что сбыться ему в ближайшее время не суждено. Чонгук сразу начинает расспрашивать Чимина, что тот хочет приготовить, изучая содержимое его холодильника и ящиков. Предлагает испечь для Ханы панкейки и для Чимина, если тот их любит, потому что ему как раз на глаза попалась мука. Пока Ханы нет, Чонгук не отказывает себе в удовольствии Чимина пообнимать за талию сзади, подышать ему жарко куда-то в затылок, поцеловать, проходя мимо, в плечо. Теперь-то ему не надо сдерживаться и держаться в рамках приличий. Так что, когда Чимин уже допивает кофе и подавиться им не может, Чонгук от души шлёпает его по крепкой заднице, жалея, что у него не было вчера возможности её как следует облапать. Ладно, если Чимин его к вечеру на диван или вовсе за дверь не выставит, то у него есть шанс сегодня наверстать всё упущенное. И хоть кофе у Чимина в руках уже нет, он всё равно давится, но воздухом, когда резко вздрагивает и едва не подпрыгивает от такого смачного шлепка, которого он точно не ожидал. Чимина впервые вот так шлёпают, с очевидным подтекстом. Он стреляет в Чонгука глазами, резко оборачиваясь после, чтобы проверить, не решила ли Хана вдруг в самый неподходящий момент к ним присоединиться. Но Чонгуку везёт, Хана, видимо, на что-то уже отвлеклась в своей комнате, так что не торопится выходить к ним на завтрак. Чимин подозревает, что зависла в своей любимой игре на планшете. Но сейчас им это обоим только на руку. — Пожалуй, я побуду лишь наблюдателем, пока ты будешь печь панкейки. Полюбуюсь тобой в деле, так сказать, — демонстративно Чимин усаживается за высокий стул у кухонного островка. Скрещивает на груди руки, закидывая ногу на ногу, и откидывается на спинку стула, ясно давая понять, что помогать он Чонгуку не будет. Хотя тот вроде и не просил, хотел сам сделать завтрак, но Чимин всё равно планировал сделать его вместе. Но Чонгук, зараза такая, не устаёт его дразнить, а потому Чимин демонстрирует абсолютно детский вредный протест, на который Чонгук лишь давит смешок. — И если сейчас придёт Хана и решит тебе помогать, я тем более умываю руки, — злорадствует Чимин, зная, какой хаос Хана устраивает, когда напрашивается Чимину помогать с готовкой, и бардак остаётся не только на кухне, но и в башке, которая к концу этого кулинарного испытания, чаще всего, у Чимина закипает. — Думаешь, есть что-то, с чем я не могу справиться? — насмешливо спрашивает Чонгук, ища подходящую посуду, чтобы сделать тесто. Не спрашивает у Чимина, хочет этот квест решить сам — так быстрее запомнит, где что. — Даже обидно, что ты во мне сомневаешься, — говорит он с серьёзным лицом. — А я вот в тебе никогда не сомневаюсь. Подтрунивает, конечно же, смеётся, когда Чимин ему верит, что он обиделся, и глядит на него тепло и ласково: — Ты правда лучший, — мажет мукой его нос и отскакивает подальше, чтобы ответка не прилетела. Смеётся, такой дурашливый — не может справиться со своей бушующей влюблённостью, которая лишь усилилась из-за сегодняшней ночи. — А ну иди сюда! — Чимин морщит нос, всё же попытавшись схватить Чонгука за ворот футболки, чтобы не дать ему так нагло сбежать после его шалости, но тот оказывается изворотливым жуком. Чимин смеётся, стирая муку с носа. Ну ничего, будет у него ещё время и возможность Чонгуку отомстить. Они сейчас правда оба похожи на великовозрастных детей, но никого это, пожалуй, ни грамма не смущает. Им весело и комфортно — не это ли главное? — Что вы делаете?! — на их возню тут же прибегает Хана, уже нарядная и даже попытавшаяся сама себе заплести косы. У неё получилось не слишком ровно, так что она все утыкала искусственными цветами, чтобы скрыть хаотичное плетение. — Панкейки, — отвечает Чонгук и сам предлагает: — Хочешь мне помочь? — Хочу! И Чонгук не хвастался и не преувеличивал, когда сказал Чимину, что нет ничего, с чем он может не справиться. Чимин, видимо, забыл, что у него в группе по двадцать таких, как Хана, и все его слушаются беспрекословно. Чонгуку хватает его ангельского терпения, чтобы с неизменной улыбкой по сто пятьсот раз объяснять одно и то же, аккуратно исправлять то, что требует его вмешательства, и он хвалит Хану за каждую мелочь. Та не дышит почти, когда ему в рот заглядывает с безграничным обожанием, и даже под руку не лезет, когда Чонгук просит её подержать тарелку, пока он сам орудует с горячей сковородой. И всё получается так легко и просто, без нервов, без необходимости отмывать и себя, и всю кухню, и Чонгук справляется с приготовлением завтрака в четыре руки в рекордное время. Параллельно ещё заваривает им с Чимином следующую порцию их кофейного допинга, чтобы горячие и пышные панкейки лучше зашли. Хана их уплетает за обе щеки: Чонгук ей отложил первые, которые уже успели остыть, чтобы она не обожглась случайно. И пока малышка усердно кусает и жует, сосредоточенная на своей тарелке, Чонгук пользуется моментом, чтобы быстро Чимина чмокнуть в щёку, прежде чем занимает своё место за столом рядом с ним. — Ты там подколдовываешь по ночам, что ли? — шепчет ему Чимин. — Как ты это делаешь? — искренне недоумевает, потому что у него никогда не получалось вот так усмирить хаос в Хане, который разрастается в геометрической прогрессии, если ему только хоть немного дать волю. И Чимин не может сказать, что не находит общий язык с дочерью или подхода к ней. Нет, они почти как друзья, но у Чонгука на неё прямо-таки волшебное воздействие, которому Чимин, не будем кривить душой, завидует. Но только в хорошем смысле. На самом деле, он счастлив, что они так ладят, и, наверное, это и послужило отправной точкой в том, что Чимин в Чонгука так окончательно и бесповоротно влюбился. Ведь если бы Чонгук не ладил так с Ханой, вряд ли бы они так сблизились и вообще нормально познакомились. — Всё просто. Я её околдовал. Своей любовью. И не только её, но и кое-кого ещё, — широко улыбается Чонгук. — Жулик, — беззлобно фыркает Чимин, сощурив глаза и вытянув губы трубочкой. Отворачивается к своей тарелке, разрезает панкейк и усердно запихивает внушительный кусок себе в рот. И, чёрт возьми, не может сдержать довольного мычания, растеряв все свои актерские способности в изображении наигранной обиды в один миг. Он прикрывает глаза, жуёт пышный, сладкий блинчик, который буквально тает во рту, и сдаётся окончательно. — Боже… это так вкусно, — отрезает ещё кусок, отправляя сразу в рот и договаривая с набитым ртом: — Теперь… это мой любимый зафтрак! — Наслаждайся. Пока я тут, всё моё волшебство — твоё, — тихо смеётся Чонгук, который будет только рад каждое утро готовить для Ханы и Чимина, у него даже возникает внутренний порыв изучить новые прикольные рецепты, чтобы чем-нибудь их порадовать и удивить. Когда он был маленьким, обожал помогать Саманте на кухне. Но готовить для других ему всегда больше нравилось, чем для самого себя, поэтому последние три года он жил больше на доставке. У него никогда не было настроения, чтобы встать к плите и порадовать себя чем-то вкусным. А теперь он готов хоть пойти на кулинарные курсы. Но потом резко вспоминает, что он тут временно, и с понедельника его жизнь вновь войдёт в своё привычное русло. И почему-то в окно хочется выйти уже сейчас — даже сильнее, чем прежде. Чонгук старается отвлечься от этих мыслей, слушая беззаботную болтовню Ханы, а сам машинально, едва ли отдавая себе отчёт, лишь бы чем-то занять руки, начинает расплетать её косы, складывая на стол цветы. Хочет ей волосы переплести красиво и сделать корону из цветов — в прошлый раз, правда, они использовали цветные карандаши, но Хане всё равно очень понравилось. Как котёнок, чью шёрстку нежно перебирают, Хана тут же затихает: ей так приятно, когда Чонгук что-то делает с её волосами. Она сама поворачивается к нему спиной, чтобы ему было удобнее, и Чонгук погружается в эту работу, разгружая голову. Прячет концы прядей в косы, чтобы «корзинка» выглядела аккуратно, и по штучке возвращает цветы, пока не завершает свою цветочную композицию. — Готово, — говорит он с улыбкой, добавив последний штрих — чмокает Хану в мягкую, сладкую щёчку, от которой теперь пахнет ванилью и выпечкой. — Ура! — Хане уже не терпится увидеть, что Чонгук смастерил на её голове, поэтому она мчится к себе в комнату. И Чонгук только смеётся, услышав оттуда её восторженные визги, легко представляя, как она едва не подпрыгивает до потолка. Её так легко порадовать и сделать счастливой. Но улыбка быстро сходит с лица Чонгука, когда он снова чувствует этот болезненный укол под сердцем — как напоминание, что мечты мечтами, а реальность иная. И можно себя сколько угодно обманывать, но всё равно рано или поздно придётся с ней столкнуться. Как бы сильно Чонгуку ни хотелось почувствовать себя частью этой семьи, на своём месте, в своём доме, это не так. Он знает, что ему нужно потерпеть; что нельзя торопиться; что неправильно наседать и навязываться. И он правда старается. Но точно знает, что в понедельник на работу не выйдет: набухается снова в хлам, прям с утра, как только доберётся до оставшегося дома алкоголя. И, дай Бог, протрезвеет и проблюётся к среде — глядишь, полегчает. Чонгук уверен, что не полегчает, но всё равно попытается. Что ещё ему остаётся? Он бросает быстрый взгляд на Чимина, словно хочет ему что-то сказать, но не решается. И в итоге просто молча встаёт, чтобы переложить оставшиеся панкейки в контейнер и убрать в холодильник, а грязные тарелки сложить в раковину. И как бы он ни старался скрыть это, Чимин замечает эти изменения в его настроении. Его беспокоит состояние Чонгука, а ещё что-то тревожно скребётся у самого внутри, глядя на него. Но сейчас Чимин может уже открыто спросить Чонгука, что его беспокоит, чтобы попытаться помочь, разрешить какие-то проблемы вместе, а не в одиночку — для этого ведь и нужны близкие люди. Но стоит Чимину только переключиться на серьёзность и открыть рот, чтобы спросить, вставая из-за стола, как Чонгук его невольно обрывает: — Я не против целый день гонять балду, но, может, почилим где-нибудь вне дома? — предлагает он. — А после обеда уже с чистой совестью обложимся подушками и всякими вредностями и будем в «камень-ножницы-бумагу» решать, кто встанет с дивана, чтобы сходить за новой порцией? — спрашивает, домыв посуду и вытирая руки полотенцем. Чимин только выдыхает, набрав в лёгкие воздуха, чтобы задать волнующий его вопрос, но менять тему обратно он не будет, потому что нормально поговорить у них не получится: Хана может вернуться к ним в любой момент, а при ней это обсуждать бессмысленно. Она, может, и не поймёт ничего в силу возраста, но попросту не даст поговорить, отвлекая их обоих на себя, требуя законного внимания. — Звучит как отличный план, — рисует мягкую улыбку Чимин, соглашаясь. Подходит к Чонгуку ближе, тянет к нему руку и хватает пальцами за футболку на животе, а после медленно тянет на себя, чтобы Чонгук отлип поясницей от столешницы и сделал шаг к нему навстречу. Чимин нежно целует его в губы, прислоняясь к ним своими. Не углубляет поцелуй, не обхватывает плечи Чонгука, впиваясь в него мёртвой хваткой. Нет, он нежен, осторожен, внимателен, словно от его действий сейчас зависит его жизнь. И, быть может, в этом есть доля правды. А осторожничает лишь потому, что не понимает природу смены настроения Чонгука, хоть и догадка крутится где-то на подкорке. Но очень хочется что-то сделать, Чимин чувствует, что должен, но пока это всё, что он может, — проявить поддержку и в очередной раз сказать о своих чувствах, если не словами, то действиями. И Чимина не смущает ничего, даже когда в этот момент на кухне оказывается Хана, и он это слышал, но резко разрывать поцелуй нет желания. Они не дети малые, а раз Хана такая понимающая, то для неё это не должно стать шоком и тем более психологической травмой. Конечно, Чимин с ней поговорит и объяснит, что в будущем так будет часто; что это часть отношений взрослых, и происходит это чаще всего неожиданно и спонтанно, так же, как Чимин может внезапно сжать Хану в своих объятиях и зацеловать до возмущённого визга — приступ внезапной любви никто не отменял. И чем раньше она с этим столкнётся, тем проще им всем будет жить в дальнейшем. Но кроме ожидаемой реакции, Чимин не слышит ничего, что могло бы послужить плохим сигналом. — Фу! Бэ! — кривляется Хана, морща нос. — Невкусно же, в губы-то зачем? — искренне недоумевает ребёнок, но на лице нет никаких негативных эмоций, кроме негодования. Чимин со смешком отстраняется от Чонгука, быстро облизывает губы и поворачивается к дочери. — А вот нечего подглядывать! — ласково журит он её. — Не подглядывала я, я пришла забрать свой какао! — возмущается Хана, несправедливо обвиненная. — Ты довольна своей причёской? — переводит тему Чимин, отходя от Чонгука и возвращаясь к столу, чтобы отдать Хане её уже остывший какао. — Очень! Очень красиво, спасибо, Чонгук, — вспоминает малышка и переводит полный любви и обожания взгляд на Чонгука. — Всегда к вашим услугам, принцесса, — улыбается Чонгук мягко, снова расслабленно прислонившись поясницей к кухонной столешнице, любуясь Ханой и Чимином. Чувствуя себя намного спокойней после того, как Чимин подарил ему свои поцелуй и ласку, правда ощущая, как дышать становится легче и ничего не давит в груди. У него получается сфокусироваться на текущем моменте и не думать о том, что ждёт его в понедельник. Может, тот и не наступит никогда. Было бы неплохо. — Тогда подожди немного, мы соберёмся и пойдём все вместе гулять. Надо же эту красоту показать всем, — улыбается любяще Чимин. — Гулять?! Ура! — подпрыгивает Хана на месте, засветившись от счастья, как лампочка. Малышка забирает свою чашку, делает глоток и перед тем, как уйти обратно к себе в комнату, чтобы ещё сто раз перепроверить свой наряд, потому что теперь они идут гулять и надо выглядеть на все сто, бросает забавный, по-детски укоризненный взгляд на Чимина с Чонгуком по очереди и выпаливает напоследок: — И всё равно это противно, — смешно тычет в них пальчиком, рисуя крошечные круги на воздухе, намекая на их поцелуй, невольным свидетелем которого стала. И чисто по-детски её реакция абсолютно понятна, а потому Чимин не сильно парится по этому поводу, потому что ничего катастрофичного в её реакции он не увидел, а потому и повода для беспокойства нет. Но и сама Хана никак этим не задета, не разочарована, а только искренне удивлена, потому что правда считает поцелуй в губы чем-то противным. — А как же тогда поцелуй с принцем? — ласково журит её Чонгук. — Как в сказке про Спящую Красавицу? — Он целовал её в лоб! Чонгук открывает было рот, чтобы сказать, что в лоб целуют только покойников, хотя чисто технически, Спящую Красавицу тоже шибко живой не назовёшь, но закрывает его обратно и только посмеивается в кружку, потому что Хана уже уходит, демонстративно пыхтя и топая. А Чонгук думает о том, что Чимин, похоже, нечасто приводил к ним домой других женщин. Если вообще приводил. Были ли у него попытки найти Хане другую маму? Видно, что Хана к этому не привыкла. Но ничего страшного. Рано или поздно привыкнет. Главное, чтобы кто-нибудь из детей или взрослых не сказал ей, что это неправильно, омерзительно, предосудительно и далее по списку. И Чонгук за это правда переживает, но в то же время понимает, что Хане придётся сталкиваться с не очень хорошими людьми, которые будут обижать её и говорить гадости — никуда от этого не деться, это часть жизни. Но Чимин и Чонгук нужны как раз для того, чтобы защитить, поддержать, утешить, если нужно, рассказать ей, как это правильно воспринимать и как на это реагировать. Им снова везёт с погодой: солнечно, но не жарко, практически безветренно, так что они решают пойти в центральный парк у набережной. Успевают урвать там надувные подушки, правда, всего две, которые оттаскивают в тень под свободным деревом. Хана сразу же приватизирует одну, используя её больше как батут, а Чонгук настойчиво тянет Чимина к себе, чтобы лечь с ним на вторую. Обнимает его, когда тот удобно устраивается рядом, и улыбается тому, как Хана то и дело с подушки скатывается, но упорно на её карабкается вновь. Ждёт, что она выдохнется, но как бы не так: кто-то из детей зовёт её вместе с ними поиграть, и Хана, получив разрешение от Чимина, бежит за своими новыми друзьями. Они все остаются в поле их зрения на поляне, и Чонгук позволяет себе ненадолго закрыть глаза, полностью расслабляясь. От Чимина очень вкусно пахнет, и он невольно утыкается носом в его волосы. — Закажем еду домой или сходим куда-нибудь пообедать? — бормочет он, уже чувствуя, как его почти клонит в сон. Ему так хорошо, что даже нет сил сопротивляться дрёме. — Что ты хочешь? Ответ «тебя» не принимается, — сразу уточняет он. — Нечестно, — так же глухо отвечает Чимин, посмеиваясь на груди Чонгука. — Если тебя нельзя, то давай закажем какой-нибудь азиатской кухни?! — спокойно спрашивает. — Ты любишь азиатскую кухню? — Люблю. И даже умею что-то готовить, — Чонгук не хвастается, потому что хвастаться ему по сути нечем, но если вдруг им зайдёт эта тема, он готов пошерстить интернет в поисках годных рецептов или пойти на какой-нибудь мастер-класс. — Мне в детстве нравился суп с креветками, только не острый, а с паприкой. Интересно, Хане такой понравится? — Вот и проверим, — с улыбкой говорит Чимин, намекая на то, что будет ждать этого кулинарного творения от Чонгука. Не понравится Хане, понравится Чимину — почему-то он в этом уверен. Он любит креветки почти в любом виде и рыбу тоже, а сашими из тунца… Чимин над ним трясётся, как голодная собака над куском свежего мяса. Раз уж на то пошло, Чимин как-нибудь тоже приготовит Чонгуку парочку корейских блюд, которым его научила мама, а ту её мама, говоря, что где бы ты ни жил, не стоит забывать своих корней. Чимин, так же как и его родители, был рождён уже здесь, в Австралии, а вот покойные бабушка с дедушкой были корейские эмигранты. Благодаря им Чимин кое-как может даже поговорить на корейском языке, чему немного учит и Хану, чтобы и она знала свои корни. Но, скорее всего, он это делает больше из памяти к бабуле, которая гордилась тем, кем была. Чимин этого же хочет и для Ханы. Он краем глаза поглядывает за ней, та не уходит далеко, резвится с детьми неподалёку. Кто-то притащил воздушного змея, и один из родителей помогает им его запускать. Восторгу Ханы нет предела. Чимин уже знает, что она попросит у него, когда их прогулка закончится и они пойдут домой. Но он не против, если она сильно захочет воздушного змея, он ей его купит: будет больше поводов выходить с Чонгуком на прогулки, чтобы позапускать змея вместе. — Я знаю, чем мы завтра займёмся, — внезапно произносит Чонгук, который тоже наблюдает за Ханой, потому что ему всегда нравится на неё смотреть. У него к ней почти такая же одержимость, как к лошадям, с которыми он на пастбище мог зависать часами. — Давай заедем по дороге в художественный магазин и купим там рейки и ткань? Вместе сделаем воздушного змея. Если я ещё помню, как его делать… Хотя там наверняка могут продаваться готовые наборы. — Правда? — сам как-то по-детски удивляется Чимин. — Боже, Хана скоро точно от счастья летать научится. Уже слышу её воодушевленный и восторженный вой, — смеётся Чимин. — Но это очень крутая идея. Мне нравится. Вы их раскрасите как-нибудь красиво? — спрашивает, с интересом заглядывая Чонгуку в лицо. — Что значит «вы»? — смеётся Чонгук и трётся носом о нос Чимина. Поцеловал бы его, если бы не куча людей, за которыми он не следит, но те могут следить за ними. Он не хочет портить этот чудесный день выяснением отношений с гомофобами. Тем более при Хане. — Мы. Мы сделаем самого красивого воздушного змея, а потом его обязательно запустим. Когда валяться на подушках становится уже скучно, Чонгук быстро находит им альтернативу — арендует электросамокаты. Хана кататься умеет, так что сразу получает свой детский, розовый, прямо как она любит, а Чонгук вот от Чимина отлипать не хочет, поэтому нагло пользуется самокатом, как предлогом, чтобы ещё немного к нему поприжиматься сзади, когда они едут на нём вдвоём. И не упускает возможности поцеловать его куда-нибудь, пока никто не видит, а Хана бодро катится впереди, помогая себе ногой, потому что на детском самокате стоит ограничение по скорости. Чонгук тоже не разгоняется: хочет растянуть это время по максимуму. Чимин в его руках так близко ощущается так хорошо и правильно, что Чонгук никак не может с ним расстаться. Даже когда им уже пора закругляться, и Хана напоминает об этом, начиная уставать и ныть, что хочет есть. Чимин тает от всех нежностей, от души смеётся, когда Чонгук его веселит в процессе езды, и чувствует небольшую досаду не меньше Чонгука, когда их покатушки подходят к концу. Чимин себя чувствует подростком на свидании. Но ему это всё так чертовски нравится, потому что по факту этого всего у него никогда не было. Его конфетно-букетный период был только с Суджин, ещё в школе, и это всё было так неловко, неуверенно, местами смешно и как-то слишком по-детски, и в роли ухажёра выступал он. И Чонгук был прав, когда задал риторический вопрос о том, что Чимин не умеет принимать. Он и правда не умеет. Жизнь и обстоятельства не оставили ему такой роскоши, даже шанса на то, чтобы попробовать. Но, очевидно, всему своё время, и время Чимина пришло. Но это всё равно так странно, непривычно, что вот так сразу привыкнуть и влиться не получается, но он старается, показывая свои истинные чувства, не скрывая их, даже если выглядит, как влюблённый подросток. Он и есть влюблённый, просто уже давно не подросток. После вкусного обеда в так удачно подвернувшемся им на обратном пути японском ресторанчике они заходят в торговый центр, чтобы посетить расположенный там магазин для художников и ремесленников. У Чонгука в нём карта постоянного покупателя с максимальной скидкой, и только сейчас Чимин вдруг вспоминает о том, что не видел у Чонгука дома ни мольберта, ни красок, ни холстов — вообще никаких принадлежностей. Он больше не рисует сам? Только с детьми? И Чимин всё же решается задать об этом вопрос, пока у Ханы глаза разбегаются от всего этого изобилия ярких красок разных видов и материалов, от количества холстов, разноцветной бумаги и вообще всего-всего, что могло бы пригодиться в творчестве. — Я не видел у тебя дома ничего подобного. Ты больше не рисуешь? Только учишь? — осторожно спрашивает, гуляя по рядам вместе с Чонгуком и на автомате перебирая пальцами тюбики с масляными красками на полке. Всегда было интересно, почему они выглядят как-то аппетитно? Или это только Чимину так кажется? Они металлические с такими яркими наклейками, что можно легко сравнить их с каким-нибудь кондитерским цветным кремом. Чонгук подвисает на руке Чимина, словив в очередной раз приход от своего тихого фетиша, и не сразу вспоминает, что его о чём-то спросили и от него ждут ответ. — А… — он зачем-то бросает взгляд на Хану, проверяя, что та далеко и не слышит. — Я люблю рисовать природу, а в городе её почти нет. Так что ничто не вызывает во мне желания сесть и написать картину… Раньше я на улицах рисовал, когда деньги нужны были, но это такой неблагодарный труд, что я с ним завязал очень быстро. Я, честно, не думал никогда, что стану когда-нибудь преподавать живопись, ещё и детям… Но жизнь распорядилась так, — он неуверенно улыбается, и Чимин видит в его глазах какую-то грусть. — Хотя я рад этому. Мне нравится моя работа. И в итоге благодаря ей я встретил Хану. И тебя, — он мимолётом, незаметно касается ладони опущенной вдоль тела руки Чимина, приласкав, и предлагает им идти к кассе, раз они уже взяли всё необходимое. Хана, конечно же, до завтра дотерпеть не может, поэтому вечером вместо мультиков, освободив кофейный столик и усевшись вокруг него на подушках, они приступают к сборке воздушных змеев, собираясь сделать два: один маленький и один большой. Чонгук помогает Хане сделать эскиз, который она дальше додумывает и украшает, как ей нравится и насколько хватает воображения, и перед Чимином тоже ложится эскиз второго змея, который ему предстоит придумать самому — Чонгук ему не собирается в этом помогать. Он занят тяжелой мужской работой: собирает для них каркас, который должен быть правильно сбалансирован и крепок, что не так просто, как кажется. К ужину они успевают только нарезать ткань, которую уже завтра будут натягивать на каркас, перед этим, конечно же, её расписав и разукрасив: Чонгук специально купил водостойкие краски по ткани, которые обычно используются в батике. Хана решила сделать из своего змея единорога, и переливающаяся белая мишура должна будет стать его роскошным хвостом. Как реализовать рог, чтобы тот был максимально лёгким, не нарушал баланс и змей не клевал постоянно носом, Чонгук пока затрудняется решить, но обещал ей подумать до завтра и сделать всё в лучшем виде. — Ты закончил? — Чонгук придвигается ближе к Чимину и, делая вид, что заглядывает ему через плечо, кладёт сверху подбородок, пристраиваясь сзади. Давно бы уже его обнял и поцеловал, в шею так точно, но не при ребёнке. Хана, правда, уже намылилась к себе в комнату, чтобы позалипать в планшет с разрешения папы, пока ждёт ужин, потому что творческий труд и активная прогулка в парке её немного утомили. — Закончил… — говорит Чимин. Смотрит сосредоточенно на свой эскиз, хмурит брови. — Я не так хорош в этом, как вы с Ханой, — Чимин что, дует губы? — Но я старался, а ещё у тебя подглядывал, — договаривает и поворачивает лицо к Чонгуку, чуть отодвигая голову в сторону, чтобы не удариться с Чонгуком лицами. Чимин хочет увидеть реакцию Чонгука, потому что Чимину захотелось сделать феникса, такого, как изображён на самом Чонгуке, на татуировку которого он и поглядывал, рисуя. Получилось коряво, неровно, но Чимин старался — распознать силуэт птицы не сложно, осталось только все её красивые перья, которые должны развиваться по ветру, аккуратно вырезать. Красками Чимин уже раскрасил его в огненно-красный цвет с желтыми и золотистыми прожилками. — Но если совсем не очень, говори честно, я же тебе не ребёнок, — настаивает Чимин. — Если что, завтра купим ещё материал, и я сделаю новый, а лучше ты, чтобы я снова не запорол. Каркас же ты уже подготовил, не будем его портить этим безобразием. Чимин ничего психованно не комкает, как бывает, когда у людей что-то не получается и они этим крайне огорчены, разочарованы и дальше по списку. Он абсолютно спокоен и объективен, а с психикой и трезвой оценкой у него всё, к счастью, в порядке. Он ведь и не говорил никогда, что умеет рисовать, а потому и не парится, но ему жаль испорченного материала. Надо было, чтобы всё-таки это делали Чонгук с Ханой сами, — вышло бы куда продуктивнее. — Не ребёнок, а чего тогда куксишься, как малыш? — тихо смеётся Чонгук и нежно целует Чимина в щёку. — У тебя всё отлично получилось, добавим пару деталей, и феникс гордо взвеет в небо… — целует снова, уже в шею, приобнимая Чимина сзади за талию. И когда кажется, что он уже готов перейти к чему-то большему, Чонгук отстраняется, оставляя после себя холод, который быстро бежит по спине, больше не прижатой ни к чьей горячей и твёрдой груди, и двигает к себе выкройку. Берёт в руки тонкую кисточку, выбирает краску, и Чимин сам не замечает, как проваливается в какой-то гипнотический транс, наблюдая за тем, как Чонгук рисует; как двигается его рука; как работают его изящные, но такие сильные пальцы. Лицо самого Чонгука при этом совершенно расслаблено, на нём даже появляется то и дело маленькая, едва заметная улыбка, когда он прорисовывает мелкие детали, не исправляя ничего, что сделал Чимин, но словно завершая его задумку, нанося последние штрихи. Заканчивает и показывает Чимину результат, уже открыто улыбаясь. — Видишь, какая красота. А ты сказал, что это безобразие. Мне стоит поработать над твоей уважительной оценкой своего труда? — лукаво спрашивает он и, не удержавшись, мажет влажной кистью по носу Чимина. Он уже смыл с неё краску, но и так сойдёт, чтобы его немного снова подразнить. Чимин прикрывает глаза, вдыхает поглубже. Нет, его это не задевает, он просто собирается, подбирает момент, чтобы неожиданно Чонгуку отомстить. Зря он не слинял подальше, как было утром с мукой. Это уже дважды за день. Чимин обязан взять реванш. И к счастью, когда он открывает глаза обратно, имитируя совершенно невозмутимый вид, видит оставленную Ханой кисть, которая вымыта, но краска рядом не закрыта крышечкой. Чимин большим пальцем стирает влажный след с носа, тянется быстро за кистью, ловко макает в баночку с, кажется, синим цветом и мажет кистью Чонгука по щеке. Не выпускает её, готовый обороняться и дальше, но страшно довольный, что получилось Чонгука подловить, хоть тот и попытался увернуться, когда осознал, что его ждёт. Но в этот раз Чимин оказался быстрее. И пока Чонгук, не растерявшись, макает в краску уже свою кисть, не собираясь так просто спускать эту выходку Чимину с рук, Чимин лезет в соседнюю от себя баночку уже пальцем и снова оказывается быстрее. Теперь у Чонгука на лице уже два цвета: красный и синий. Почти как яркий раскрас индейцев. Довольно смеётся, зная, что его точно ждёт ответка, но готов не сильно сопротивляться, потому что, блин, это прикольно — вот так беззаботно дурачиться с Чонгуком. И ожидаемо Чимин получает красочный, желтый мазок по щеке, всё же рефлекторно попытавшись избежать этого. Но его звонкий смех только ещё больше раззадоривает Чонгука, и тот бросает кисть, прибегая к ловко придуманному методу Чимина, пачкает сразу несколько пальцев в разных цветах и едва не обхватывает лицо Чимина обеими ладонями, размазывая по нему все цвета. Получается даже прикольно, абстрактно, почти боди-арт. Чимин на ощупь находит пальцами баночки с краской на столике и проделывает тоже самое, только одной рукой. И в какой-то момент эта совершенно безобидная игра выходит из-под контроля, потому что Чимин мажет красным по губам Чонгука, и их алый вид действует на него, словно красная тряпка на быка — он целует Чонгука, резко, порывисто, наплевав, что с краской, она всё равно размажется, не попав в рот в том количестве, которое могло бы быть вредным для здоровья. А лицу не страшно, оно и так уже, кажется, похоже на одну из репродукций картин Ван Гога. Чонгук реагирует мгновенно, с жаром отвечая на поцелуй, словно сам чудом сдерживался из последних сил, чтобы Чимина не поцеловать раньше — и разом пускается во все тяжкие. И он правда терпел долго: вот с самого пробуждения, когда не выдалось ни одного удачного момента, чтобы Чимина поцеловать по-настоящему, так, как давно хочется и уже витально необходимо. И невозможно сказать, кто решается первым: Чимин, который тянет Чонгука за шею, откидываясь назад, или Чонгук, который положив руку Чимину между лопаток, максимально мягко опускает его на пол, накрывая его сверху своим телом. Они ещё ни разу не лежали в такой позе, Чонгук сбоку, не между ног, но они оба ужасно взволнованы от этих ощущений: у Чонгука дыхание сбивается, и он резко выдыхает в поцелуй, понимая, что ещё максимум минута и он начнёт бесстыже к Чимину притираться из-за растущего возбуждения. И не будь дома Ханы… Чонгук бы уже к чёрту сдёрнул с себя всю одежду, раздел Чимина и заставил его кончить под собой, а потом кончил бы сам и умер счастливым человеком. Но они не могут себе позволить такую свободу, подобное безрассудство: Хана в любой момент может нагрянуть, если вдруг вспомнит, что хочет выпить сок или молоко, и сложно ей будет объяснить, чем они тут были заняты в её отсутствие. Чонгук с трудом от Чимина отстраняется, приподнимаясь на руках. Глядит из-за спавших волос на него тёмным, голодным, алчущим взглядом, буквально пожирая его разноцветное лицо, то и дело останавливаясь на губах, которые Чимин несколько раз непроизвольно облизывает — они пульсируют, напоминая о том, что буквально только что Чонгук вытворял своими губами и языком, почти заставив Чимина потерять контроль и застонать. — Чёрт, как же я хочу тебя… — Чонгук признаёт своё поражение и роняет голову ему на плечо, пачкая футболку краской. Они всё равно уже все в ней, даже их волосы, им точно придётся самим помыться. Одежду застирывать бесполезно: краска-то по ткани, её уже хрен смоешь. — Надо в душ, — озвучивает он и, оттолкнувшись, садится. Не смотрит Чимину никуда ниже пояса, чтобы и его не смущать, и самому ещё больше не возбудиться от вида чужого стояка, и протягивает руку Чимину, чтобы помочь ему принять вертикальное положение. — Пойдём вместе? — вот так просто предлагает он, но настаивать ни на чём не будет. Чимин на мгновение теряется, ему сложно собрать мысли в кучу, потому что возбуждение давит на мозги. Он хочет, очень хочет пойти в душ вместе, потому что в голове уже калейдоскопом крутятся порнушные картинки того, как они будут этот душ принимать вдвоём. Но, блять, они не одни дома. Они не могут позволить себе такой роскоши — задержаться в ванной подольше, потому что Хане может что-то понадобиться, они ещё даже не ужинали, а объяснять ей, что они делали в ванной вместе так долго… Чимин не представляет, как бы объяснил это… Хотя можно выкрутиться, сказав, что они испачкали себя и вещи и пошли отмываться и застирывать их. — Нам скоро ужинать… — начинает Чимин. Боже, он чувствует себя сейчас капризным ребёнком, который что-то очень хочет, а ему настойчиво отказывают. Он очень во многом ущемлял себя в пользу своей дочери, отдавая ей всего себя, но сейчас так эгоистично хочется забрать хоть немного себе обратно. В этом нет ничего плохо, если он хочет пожить немного для себя, ведь, когда Хана вырастет, она уйдёт от него, начнёт свой собственный, самостоятельный путь, и Чимин не хочет остаться к этому моменту одиноким. И конечно, совместный поход в душ на это никак не повлияет, и можно было бы себя в очередной раз остановить или одёрнуть, заставить подождать, но… Чимин хочет побыть эгоистом, и пусть его судит любой, но только в том случае, если побывает на его месте. — Иди первый, но не закрывай дверь, — говорит шёпотом, придвинувшись к самому уху Чонгука. — Я пойду к Хане, спрошу, как она, и предупрежу, что нам надо отмыться от красок. И Чимин поднимается на ноги сам, не желая тянуть время, потому что если Хана захочет есть прямо сейчас, ему придётся просто отмыть лицо и руки и пойти что-то для них всех приготовить. Он уходит быстро, не оборачиваясь на Чонгука, тормозит у прикрытой двери в спальню Ханы, не рискуя заходить и пугать её своим лицом, а ещё провоцировать на обиду, что они там веселились и разукрашивали друг друга без неё. А потому он деликатно стучит в дверь, но в комнату не заходит. — Детка, у тебя всё хорошо? — Да… — сразу же отвечает Хана. Она зависает в планшете, играет в игру, валяясь на кровати на животе. Даже не видит, зашёл Чимин к ней в комнату или нет, не отвлекается от экрана. — Ты кушать хочешь? Когда будем ужинать? — спрашивает Чимин, всё же заглянув немного в комнату. Видит, что по сути на него ноль внимания, и это в данный момент его несметно радует. В другое он бы этому возмутился. — Сейчас не хочу… давайте попозже. Я не голодная, — ожидаемо отвечает Хана, проходя новый уровень, и, Чимину кажется, что даже немного нервничает, что он её отвлекает. Ладно, сейчас ему это только на руку, как бы ужасно это ни звучало, но после они обязательно обсудят эту игру и детскую зависимость от неё. — Хорошо, малыш, мы с Чонгуком пойдём мыться, потому что все испачкались в краске. Я позову тебя на ужин, когда он будет готов, — договаривает Чимин, дождавшись согласного угуканья. И хорошо, что туалет с ванной у них в квартире раздельные, а потому, если Хана захочет в туалет, проблемы не возникнет. И Чимин не возвращается в гостиную проверить, ушёл Чонгук в ванную или нет, а сразу идёт в спальню, чтобы прихватить им сменные домашние вещи. Чонгук, как хороший и послушный мальчик, делает то, что Чимин ему сказал: идёт в ванную первым. И как совсем плохой мальчик, который набил себе рукава и пробил соски, он уже полностью раздет, когда Чимин заходит. Знает, что это он, потому что звук шагов отличается. И он частично слышал разговор: Хана ушла в виртуальные миры, ей даже стало не до еды. Им сейчас тоже не до еды, потому что сожрать им хочется друг друга. Чимин даже охнуть не успевает, как его сразу хватают, и Чонгук закрывает дверь на замок — хоть в ванной он есть, какое облегчение. Чонгук постарается очень быстро их и от краски отмыть, и испачкать, но уже не краской, и помыть ещё раз, и для него это тоже вроде игры на время. Чимин, конечно, рассчитывал, что они будут не просто душ принимать и целомудренно смывать краску, как он заверил Хану, но такого напора не ожидал. Но его это ничуть не смущает, даже возбуждает. Чонгук ни грамма не остыл, а, кажется, только ещё больше завёлся. Чимин довольно улыбается, не сопротивляется, позволяет делать Чонгуку всё, что тот хочет. И Чимин позволил всё-всё и даже больше, если бы они дома были одни. Кажется, у Ханы в ближайшее время, возможно, даже на следующие выходные намечается очередная внеплановая поездка к бабушке с дедушкой с ночёвкой. Чимину очень хочется не торопиться, не прятаться, не сдерживаться, получить от этого процесса максимум удовольствия. Им с Чонгуком обоим это нужно, хоть, на самом деле, всё устраивает даже вот так, потому что до этого было вообще никак. Легко приподняв Чимина и оторвав его от пола, Чонгук его передвигает к раковине, где ему удобнее его раздеть, и быстро целует, пока поспешно собирает подол его футболки, чтобы стянуть её через голову. Он бы её разорвал к чертям прям от ворота, сил бы точно хватило, но треск ткани — не тот звук, которым стоит привлекать к себе внимание. Они смогут издать сами хотя бы мычание, только когда включат воду и сделают напор посильнее. Чонгук прислонил Чимина к раковине очень предусмотрительно: потому что когда он резко опускается перед ним на корточки, сдёргивая вниз по ногам домашние штаны вместе с бельём, Чимин едва не оступается. Чонгук правда торопится, но старается всё делать аккуратно. И он бы с удовольствием проложил дорожку из поцелуев по роскошным ногам Чимина, но не сейчас. Чимин только и успел схватиться за керамический край умывальника, пока его так стремительно лишали одежды. И когда Чонгук поднимается к нему обратно, встав вплотную, Чимин не может себе отказать в том, чтобы буквально вгрызться поцелуем в соблазнительные губы напротив, схватив Чонгука одной рукой сзади за шею и притянув к себе резко. Он довольно мычит, уверенный, что этого Хана не услышит: он не во весь голос, только какой-то внутренний, утробный звук удовлетворения. Словно бы он этих губ и не пробовал ранее, а они такие божественно вкусные, сладкие, всё ещё в размазанной краске, что только извращённо ещё больше подпитывает возбуждение от понимания, что все эти красные разводы вокруг рта наделал сам же Чимин. Вид у Чонгука более чем развратный, и Чимин собою, мать его, доволен. С Чимином такого точно ещё никто ни разу не делал: чтобы его вот так хватали под задницу и закидывали себе на талию. Ему кажется, он сам-то никогда так не делал, потому что не был уверен в своей силе, а уронить партнёршу ему точно не хотелось бы. Да и по правде, не вызывали они у него такого дикого желания и бешеной страсти, чтобы вот так, к примеру, с порога подхватывать и уносить сразу в спальню от нетерпения. Тот редкий перепихон, который у Чимина случался, был ничем иным, как очередная разрядка просто не в кулак — приятный бонус, но не более того. А потому сейчас для него это охренеть как неожиданно и совершенно точно непривычно, но, бляха, прикольно. Чего греха таить. Чимин только широко улыбается, глядя на Чонгука сверху вниз, пытаясь удобнее ухватиться за его плечи для устойчивости. А вот Чонгук в себе абсолютно уверен, и старая травма спины его будто вообще не беспокоит, а потому он легко удерживает Чимина на руках и несёт его в ванну. Какое счастье, что это ванна, а не тесная душевая кабинка, где к чёрту все локти отшибёшь, пока будешь пытаться там вдвоём уместиться. Чонгук позволяет Чимину соскользнуть по себе и снова встать на ноги, когда ему самому нужно освободить одну руку, чтобы сначала задёрнуть шторку, а потом включить воду. Другой он по-прежнему Чимина удерживает, крепко обхватив за поясницу, и отпускать явно не собирается. Чимин от этого посмеивается. — Вцепился так, будто я убегу, — говорит, хватая губами Чонгука за его нижнюю. Всасывает, облизывает у себя во рту, а после звонко выпускает. На самих губах краски давно не осталось, вся смазалась, сосредоточившись пошлым пятном вокруг. Чимин перехватывает лейку душа, когда чувствует, что вода уже подходящей температуры и, не расставаясь и не отлипая от Чонгука, который его не отпускает, смачивает в воде свою руку и аккуратно старается Чонгука умыть, пока мозги ещё на месте, наверху, потому что ещё чуть-чуть такого плотного контакта голых тел и весь мозг Чимина убежит вниз, сконцентрировавшись на его и Чонгука удовольствии. И твердеющий чужой член начинает постепенно доводить Чимина до тахикардии, но он всё же умывает Чонгука, с ужасом понимая, что краска смывается, но плохо — слабый след всё же въедается в кожу. Может, нужно какое-то средство? У Чимина есть парочка в ящике над раковиной, но это же надо отклеиться от Чонгука, дотянуться до полки через борт ванны. Потом, отмоют всё тщательно потом. Сейчас на повестке дня — снять нарастающее напряжение и освободить башку. Чимин давно намочил Чонгука полностью, с головой. По его лицу так сексуально и призывно стекают струи воды, капая на грудь прямо с приоткрытых губ Чонгука, скользя вниз, к их плотно прижатым друг к другу животам, что Чимин не удерживается и снова Чонгука целует. Слишком мокро, но так приятно, необычно. Чонгука вдруг хочется всего вылизать, слизать каждую каплю воды. Чимин уже сам трётся об его пах и вставший член, вплетая пальцы одной руки ему в мокрые волосы. У них мало времени, и дрочить друг другу по очереди не вариант. И Чимину приходит в голову делать это одновременно, но обе руки его пока заняты, и рот тоже, чтобы оторваться и что-то предложить. Чонгуку предлагать ничего не надо: он и так знает, что делает. И пока он позволял Чимину вести и делать с собой всё, что тот захочет, сам ненавязчиво продолжая ласкать его тело в ответ, но теперь решительно берёт ситуацию под свой контроль, потому что уже не может терпеть. Теснит его к стене и подставляет свою руку, чтобы Чимин прислонился лопатками не к холодному кафелю, а к его горячему предплечью. Прижимается сам максимально плотно, подстраиваясь так, чтобы удобно было обхватить рукой оба их члена. Ловит стон, который невольно срывается с губ Чимина, и сам постанывает в поцелуй, уверенно двигая рукой, перескакивая вниманием то вниз, к их плотно прижатым и трущимся друг о друга членам, то снова наверх, к сочным губам и чужому прерывистому дыханию на своём лице. Сжимает пальцы сильнее и улыбается почти безумно, когда слышит ответный звук, очень близкий к скулежу: Господи, Чимин настолько возбуждён, что Чонгука самого штормит. У него остаётся только одно навязчивое желание — сделать всё, всё, что угодно, лишь бы тот кончал под ним снова и снова; залюбить его до потери сознания, а потом вернуть к жизни и продолжить, сколько у самого хватит сил, выдержки и выносливости. А не хватит — не беда, откроется второе дыхание. Чонгук прерывает поцелуй и спускается губами к шее Чимина. Хочется укусить его по-настоящему, оставить след от зубов, может быть, даже засос, но Чонгук пока сдерживается. Ещё не время и не то место, чтобы становиться необузданным животным, ведомым лишь своими инстинктами. — Так хорошо? — жарко шепчет он Чимину на ухо, меняя интенсивность движений своей руки. — Да… — шёпотом выдыхает Чимин ответ, сжимая в кулак волосы Чонгука на затылке сильнее. Подёргивает непроизвольно бёдрами в такт чужой руке, добавляя и внутреннего скольжения член об член, а не только Чонгуковой ладони вокруг них. — Ах… — не удерживает шумного вздоха, когда чувствительная уздечка трётся о головку члена Чонгука. И в следующее мгновение, когда Чонгук аккуратно, но ощутимо сжимает кулак, прижимая обе головки друг к другу совсем плотно, Чимин чувствует, что он вот-вот кончит, знает, что может не сдержать в порыве стон, а потому затыкает рот сам себе, вгрызаясь зубами Чонгуку в трапециевидную мышцу. Кусает, едва себя контролируя. Мычит и весь уже буквально дрожит, напрягается, быстро и шумно дышит носом. Чонгук коротко шипит, но, кажется, от боли заводится только сильнее, даже не столько из-за неё, сколько от самого факта, что он своей умелой рукой сорвал Чимина с последних тормозов контроля и здравомыслия. И это так приятно, что хочется сделать ещё приятней в ответ. И Чонгук перехватывает только член Чимина, выпуская свой, чтобы додрочить ему как следует. Чимин кончает, весь сжавшись. Содрогается всем телом, боясь губами отстраняться от плеча Чонгука, потому что продолжает тихо, хрипло постанывать, не выпуская из руки чужих волос, но не оттягивая их так, чтобы Чонгуку было больно. Он в оргазме, но не отбитый, чтобы в порыве рвать Чонгуку волосы. Ноги в мгновение становятся ватными, и если бы не крепкое тело Чонгука, которое вжимает его в стену и тем самым удерживает на месте, Чимин бы уже безвольно стёк по мокрой стене вниз, осев на дно ванны. Чонгуку приходится отстраниться, потому что он хочет видеть лицо Чимина, когда тот кончает. Он, чёрт возьми, готов кончить только от его лица, полностью отрезав всё остальное шикарное тело. Он перехватывает Чимина за шею сзади, удерживая его голову чуть приподнятой, скользя жадным взглядом по его всё ещё покрытому разводами краски лицу, голодно впитывая это выражение удовлетворения и расслабленности от пережитого удовольствия, которое — и Чонгук собой горд — доставил ему он. Чимин выглядит почти идеально оттраханным, и можно представить, что он весь насквозь мокрый, задыхающийся и такой разгорячённый после их многочасового заезда. Чонгук впивается в его приоткрытые губы несдержанным поцелуем, чтобы подавить собственный стон, когда кончает, забрызгивая спермой их животы — не может дольше продержаться, когда слышит, как восхитительно хлюпает сперма Чимина между его пальцев, пока он двигает кулаком по стволу своего члена. Чонгук широко мажет языком, поддевая сначала нижнюю губу, потом верхнюю, и в конце концов прислоняется лбом ко лбу Чимина, позволяя ему прислониться затылком к стене через свою ладонь, пробуя перевести дыхание и не задохнуться от переизбытка эмоций. — Обычно я не кончаю так быстро, — хрипит он, возвращаясь к своим привычным несерьёзным шуточкам. — Но с тобой — я не проверял, но уверен — могу кончить без рук, только любуясь тем, какой ты прекрасный и горячий. Интересно, сколько у них ещё есть времени, чтобы постоять вот так? Чтобы так быстро не отлипать друг от друга, когда так приятно прижиматься обнажённой, мокрой кожей к чужой? — Если бы ты сейчас не кончил, я бы обиделся, — сдерживая смешок, говорит Чимин. Шутит, естественно. Если бы Чонгук не кончил, Чимин бы приложил все усилия, чтобы это исправить, если не сейчас, то ночью точно. Из кожи бы вон вылез, может, даже оседлал бы Чонгука, лишь бы доставить ему удовольствие, сделать так же приятно, как тот делает Чимину. Регулярно. Чимин особо не двигается, только загнанно дышит, вспоминая о лейке душа в своей руке, и направляет её Чонгуку на спину, помогая себе свободной рукой, растирая влагу, смывая остатки краски, если они есть, а если нет — лишний повод Чонгука облапать, изучить весь рельеф его тела, которое мокрое и скольжение такое приятное. Чимину хочется позаботиться о Чонгуке. Не потому что тот ему качественно подрочил, а просто хочется и не только сейчас, а всегда. Чонгук мог это заметить по их звонкам и перепискам, пока они не виделись, когда Чимин спрашивал, кушал ли тот за день, устал ли, как настроение, как день, чего бы Чонгуку хотелось в тот момент, всегда слыша один и тот же ответ на этот вопрос: «тебя рядом». — Подай гель для душа, пожалуйста, — просит, потому что не хочет отрываться от чужого тела. — Я помою тебя, — говорит и целует во влажные от воды губы. Боже, Чимин и не подозревал, что ему зайдёт что-то такое — всего лишь мокрый поцелуй, но это так приятно, необычно и блядски возбуждает, потому что, помимо поцелуя, порождает желание вылизать не только всё лицо. — Надеюсь, ты сможешь меня только помыть, — бормочет Чонгук в губы Чимина, но приходится отвернуться, чтобы взглядом найти нужный флакон, выбрав из стоящих на полке всё-таки гель, а не какой-нибудь кондиционер для волос. Чимин вспоминает, что выбросил свою мочалку, уже пора было менять, а новую так и не достал из ящика под раковиной. Но ничего, намылит Чонгука руками, главное не увлечься и не войти во вкус, идя на второй заход. Сейчас у них нет времени трахать друг друга, пока не рухнут без сил. Но Чимин обещает себе, что обязательно его организует. Чонгук бесстыже играет бровями, самодовольно ухмыляясь, когда Чимин приступает к «помывке», которая так совершенно не выглядит: скорее как очень удачный предлог облапать его везде и всюду, потрогать всё, что так сильно хотелось. Но Чонгук совсем не против. Тем более, что не он один сейчас получает удовольствие от этого процесса. И хорошо, что они оба только-только кончили. Иначе пришлось бы в ванной задержаться подольше. Чимин размазывает гель по крепкой груди, не упуская возможности покрутить в пальцах соски с пирсингом, едва не оргазмируя снова от того, как Чонгук шипит и весь дёргается от чувствительности, хотя всегда кажется, что, наоборот, она теряется от прокола, потому что кожа рубцуется, но по факту чувствительность остаётся, может, меняется её диапазон, но не пропадает совсем. — Я даже удивляюсь теперь, как ты ещё член не пробил, — непроизвольно прикусывает губу Чимин, усердно растирая пышную пену по всему торсу Чонгука, избегая спускаться к его члену, потому что тогда, уверен больше, чем на сто процентов, всё его стремление быстро помыться и не увлекаться пойдёт по пейзажу. — Вообще-то… пробил, — выдыхает Чонгук не своим, сиплым голосом. — Но потом у меня случился неприятный инцидент, когда открутился шарик от штанги, я испугался, что потерял его в чужом теле, слава Богу, нашёл в простынях, но в общем, штангу я снял. У меня был френум, прямо под головкой. Для красоты, — выдыхает насмешливо, повторяя, видимо, не свои слова, а того человека, кто его уговорил член пробить. Хотя вообще Чонгука долго уговаривать не пришлось. Он когда бухой, очень-очень податливый и ведомый. Но Чимину об этом знать не обязательно. Они с последней неудачной попойки Чонгука даже как-то не обсуждали вопрос с алкоголем, может быть, Чимину не нравятся употребляющие даже по праздникам мужчины. Чонгук пьёт обычно по другим поводам, и он надеется, что с появлением Чимина и Ханы в его жизни этих поводов больше не будет. — Бли-и-и-н… — раздосадовано тянет Чимин, заломив брови. — И прокол уже зажил? — спрашивает с интересом, словно бы если нет, то попросит Чонгука надеть пирсинг обратно. Потому что ему хочется это увидеть и не только увидеть. Чимин бы в два счёта решился на минет, забыв о своих загонах, что он этого делать не умеет и так страшно сделать неприятно. Он невольно опускает взгляд вниз, к уже спавшему, обмякшему члену Чонгука. Фак! Так хочется снова взять его в руки, а ещё больше хочется ощутить, как он наливается кровью прямо в ладони Чимина. — Я бы посмотрел на эту «красоту»… и не только посмотрел, — улыбается так блядски, но держится изо всех сил, чтобы не опустить-таки руку вниз. Боже. Чимин словно наркоман зависимый. — Если хочешь, я сделаю его заново, — для Чонгука это правда не проблема. Страшно только в первый раз. Но он был так пьян, что даже не помнит ничего. И сильно, сука, удивился, когда пошёл утром отлить, снял трусы, а там сюрприз. Грешил, пока шёл в туалет, на какую-нибудь херню венерическую, передающуюся оральным путём, уже даже загоняться начал из-за ощутимого дискомфорта, но всё оказалось не так страшно. Или намного страшней — это с какой стороны посмотреть. — Если это больно, а я уверен, что чертовски, не надо. Не хочу, чтобы ты это делал только из-за моего любопытства. Меня всё устраивает и так, — говорит и коротко целует Чонгука в губы, не задерживаясь, чтобы не увлечься наверняка. И в итоге с миссией они справляются: быстро домываются и вылезают из душа. Чимин даже на часы не смотрел, когда шёл в ванную, чтобы сейчас понимать, сколько они потратили времени на их маленькую, но кровь из носу какую необходимую шалость. Оба одеваются и выходят. Чимин первым же делом идёт проверить Хану. На этот раз он дверь в её спальню открывает нормально, но в комнату глубже не проходит, оставаясь стоять в дверном проёме. Хана так и лежит на кровати, увлечённая своим планшетом, но уже не играет в игру, а смотрит мультики. А потому на приход папы реагирует уже нормально. — Ещё не проголодалась? — спрашивает мягко Чимин. — Хочешь, что-нибудь закажем из доставки и все вместе посмотрим мультик перед сном? — Пицца! — едва не выкрикивает Хана. — Хочу пиццу, большущую такую и сы-ы-ырную, — у малышки, кажется, сейчас глаза закатятся. Успела так проголодаться? Чёрт, и сколько же они отсутствовали? Чимин смеётся расслабленно. — Хорошо, будет тебе гигантская сырная пицца. Черепашка-ниндзя моя, — подшучивает Чимин, а Хана ничуть не обижается, потому что ей нравится этот мультик. Вероятно, благодаря ему же у неё такая дикая любовь к сырной пицце. Обычно, если сыр не тянется на пицце так же, как в мультике, Хана недовольна и готова катать на пиццерию жалобу. Отчего Чимин всегда смеётся ещё больше и объясняет, что в жизни всегда всё не так, как фильмах и мультиках. И Хана вроде бы воспринимает всё нормально и понимающе, но вот не тянущийся сыр на пицце вызывает у неё искреннее негодование. — Ура! Пицца, пицца! — радуется Хана. — Хочешь, иди к Чонгуку и выберите вместе какой-нибудь мультик, пока я закажу нам всем пиццу. Хана подпрыгивает с кровати, забыв о своём планшете. Чимин только улыбается, наиграно пыхтит, что ему самому надо идти и выключать его, чтобы тот не работал без толку и не садился зря. Но после возвращается в гостиную, куда уже буквально прилетела Хана, взобравшись Чонгуку на колени и ероша его мокрые после душа волосы. Она смеётся, потому что крошечные капельки разбрызгиваются и попадают на неё, а ещё Чонгук её щекочет, что та не выдерживает и срывается на визг. — Хана хочет пиццу, сырную. А ты какую любишь? — спрашивает Чимин у Чонгука, подойдя к дивану. — Я люблю мясо, — отвечает Чонгук. — И маленьких девочек на ужин, — он рычит и делает вид, что хочет кусок мяса вырвать из Ханы, и у той просто безудержный восторг — как бы не задохнулась от этой возни. Пока Чимин ходил за Ханой, Чонгук успел прибраться в гостиной, убрав все краски и прочие принадлежности обратно в пакет, а ткань оставив на газете сушиться на подоконнике. Не став есть ребёнка, хоть Хана такая вкусная малышка, что сдержаться и не укусить её нежно за пухлую щёчку очень сложно, Чонгук просит Чимина заказать ему острую курицу в панировке — а пиццей, любой, он закусит, ему не принципиально. Включает Хане мультик, который ей больше понравился визуально из тех, что идут сейчас по детским каналам, и хватает за руку Чимина, повалив его на диван рядом с собой с другой стороны. Хана никак не реагирует на то, что Чонгук Чимина по-хозяйски зажимает, прижав к себе поближе, и даже не начинает фукать и морщить носик, когда он прячет лицо в его шее. Не целует, а только вдыхает запах, стараясь почувствовать естественный аромат Чимина сквозь отдушку геля для душа. — У меня синяк остался, — шепчет он ему на ухо и, дразнясь, щекотно ведёт острым кончиком языка по краю ушной раковины. — Царапаться тоже любишь? — намекает на те самые полосы на спине, которые иногда оставляют раскрепощённые и несдержанные в постели барышни, когда их совсем кроет. И Чонгук совсем не против с такими походить — это же как ордена за заслуги. И плевать, что сидеть, откинувшись на спину, или спать неудобно. Ему и не с таким дискомфортом жить приходилось. — Будешь провоцировать, и исцарапаю тоже, — беззлобно отвечает Чимин, сдерживая широкую улыбку, почему-то довольный собой, что оставил на Чонгуке след, хоть и не планировал даже. Вот бы его ещё видно было и все знали, что у Чонгука есть, с кем проводить ночи и не только, как клеймо собственника, но Чонгук работает с детьми, а Чимин, на самом деле, совсем не такой, не собственник — он за тотальное доверие и поддержку. И хорошо, что Чимина не унесло и он не присосался к шее Чонгука, как пиявка, что тому бы пришлось на работу в водолазках ходить. — Царапай, — даёт ему своё дозволение Чонгук и трётся носом о его волосы, довольно зажмурившись. — Можешь делать, что хочешь, я на всё согласен, — звучит ещё более опрометчивое предложение, но Чонгуку хочется до Чимина донести, что нет ничего, что тот бы мог сделать и что Чонгуку бы категорически не понравилось. В отношении себя так точно. Какие бы у Чимина ни были мокрые фантазии, Чонгук готов исполнить их все: хоть БДСМ, хоть кроссдрессинг, хоть что угодно — его ничем не удивишь, не оттолкнёшь и не напугаешь. — М-м-м… — довольно и как-то загадочно тянет Чимин. — Я это учту, — с улыбкой отвечает, также тихо. И он не шутит, он обязательно об этом подумает. Кое о чём он уже успел подумать ещё до предложения Чонгука, но теперь Чимин не сомневается в том, что рано или поздно он сообщит Чонгуку, что хочет его, полностью, под собой. Но вот только тут не прокатит это «я на всё согласен», а потому Чимин только предложит, а не перед фактом поставит: «хочу и всё». Но это вряд ли случится в скором времени. Они всё же ещё не обсуждали никакие темы интимного характера и тем более вопрос об анальном сексе. Чонгук сам идёт встречать курьера, чтобы забрать у него заказ. Они раскладывают еду по журнальному столику, чтобы уютно посидеть в гостиной, а не идти есть на кухню за стол, и Чонгук методично собирает крошки от пиццы, которые из тарелки Ханы падают то к ней на ноги, то на диван. За Чимином тоже поухаживать не забывает: наполняет его стакан сразу, как в нём заканчивается пиво. И когда, закончив с едой, Чонгук закидывает руку ему на плечи и обнимает, Чимин правда думает, что это самый по-семейному уютный, такой простой, но такой приятный вечер, который давно у них с Ханой не случался. Похоже, им всё-таки кого-то не хватало. И этим кем-то оказался Чонгук.