В погоне за счастьем

В воскресенье Хана к ним в кровать валяться не приходит: они просыпаются раньше, но не по будильнику. Чонгук встаёт первым, чтобы сходить в туалет и освободиться от давления на мочевой пузырь после вчерашних банок пива, которые они с Чимином на двоих уговорили; умывается, чистит зубы, чтобы, весь такой свеженький и вкусно пахнущий, вернуться обратно в кровать, забраться к полусонному Чимину под одеяло и потискать его от души. Хочется сжать его посильнее, вот прямо до писка, но Чонгук сдерживается и только нежно его целует во все открытые участки кожи, куда может дотянуться, не отлипая ни на сантиметр, и в волосы тоже. В конце концов, зарывается в них носом, нагло закидывает ногу на бёдра Чимина, чтобы приклеиться к нему намертво всей поверхностью тела, и вздыхает шумно и довольно. — Не знаю, какие у тебя планы, а я не прочь валяться с тобой в кровати до самой смерти, — бормочет он, чувствуя, как его снова начинает клонить в сон. Но сил глаз открыть нет: тёплый и мягкий ото сна Чимин действует на него лучше любого снотворного. — Сойдёт за клятву перед алтарём? Я накидываю варианты. То ли шутит, то ли нет. Однополые браки в их стране официально узаконены, так что с формальной точки зрения это не проблема. Но Чонгук об этом, на самом деле, всерьёз не задумывался. Хотя если они с Чимином начнут жить гражданским браком, у них может появиться общая собственность, и Чонгук бы хотел этот вопрос урегулировать. Он никогда о детях не думал, не планировал их, а теперь вряд ли они у него появятся, потому что он правда хочет прожить свою жизнь с Чимином, но в этом плане он придерживается консервативной точки зрения: если у него появится имущество, движимое или недвижимое, он бы хотел, чтобы оно перешло Хане и чтобы не возникло никаких сложностей или тёрок с его родственниками. Но так далеко вперёд заглядывать рано, хотя у Чонгука действительно есть завещание: он его написал, пока лежал в больнице парализованный, потому что реально думал, что он оттуда на своих двоих уже не выйдет. Но чтобы внести изменения, надо этот вопрос обговорить с Чимином, а этот разговор у них произойдёт ещё нескоро. Чонгуку бы пока просто получить ответ на своё предложение о помощи — Чимин ведь не забыл о нём? И Чонгуку правда хочется спросить, что тот решил. Но он боится, что Чимин, прояви он настойчивость, ему откажет — просто из нежелания поддаваться давлению. Поэтому Чонгук молча целует его в родинку у основания шеи и оставляет губы на коже, больше не двигаясь. Чимин на реплику Чонгука хрипло и сонно смеётся в подушку. И по коже неизбежно бегут мурашки от поцелуя в родинку, которые ему так полюбились. И, на самом деле, он бы тоже непрочь проваляться с Чонгуком весь день в кровати, вылезая из неё только если в туалет или поесть. Но и планы у него тоже есть: он хочет пойти и распечатать обещанные фотографии, которые они выбрали с Чонгуком и Ханой, и пока те будут их ждать, Чимину очень нужно кое-что купить. Обязательно сегодня, а потому, если Чонгуку лень, он сходит сам, оставив Чонгука с Ханой дома, а снимки подождут другого дня. — Хочу послушать все варианты… — бормочет Чимин, не желая торопиться и вылезать из кровати и из-под Чонгука тоже. — Давайте сходим распечатать фото, а потом можем облениться вконец, но уроки с Ханой мне сделать всё равно придётся, — говорит Чимин, повернув голову к Чонгуку, чтобы говорить чётко и понятно, а не жевано и глухо в подушку. — Услышишь, когда скажешь «да», — хмыкает Чонгук и соглашается, конечно же, пойти после завтрака в копировальный центр. Завтрак в этот раз они готовят вместе, как Чимин вчера и хотел. Хана не участвует, только ждёт, когда её вкусно покормят, доедая пока вчерашние панкейки, которые идут у неё на ура. До ближайшего центра по полиграфическим услугам не так далеко — он находится в двух кварталах от дома Чимина и Ханы, в небольшом торговом центре. А потому они уже привычно для них весело прогуливаются туда пешком. Хана снова приватизирует плечи Чонгука, усевшись ему на шею и свесив ножки уже не только фигурально, а Чимин не перестаёт ими обоими умиляться. С появлением в их жизни Чонгука она стала другой, более яркой, весёлой, хотя Чимин не может сказать, что им вдвоём с Ханой было скучно и уж больно одиноко. Но Чонгук будто стал тем самым недостающим элементом, без которого вроде неплохо, но не цело, не полноценно. И Чимин чувствует, что принимает правильное решение, больше не испытывая никаких сомнений. И эти мысли о том, что завтра, в понедельник, Чонгук поедет обратно к себе домой и увидятся они либо к концу рабочей недели, либо снова только на выходных, вызывают самый настоящий протест, но ставят всё на свои места. Чимину не хочется. Очень не хочется отпускать Чонгука. Больше никогда. И пусть его кто-то назовёт дураком, слишком опрометчивым и, может быть, даже импульсивным, чрезмерно доверчивым. Пусть. Это его жизнь, его решения, и только ему нести за них ответственность, а не кому-то другому, так какого хера кому-то лезть в его жизнь и судить его поступки и действия? Всем спасибо, все свободны. Чимин не так уж и доверчив, просто Чонгук из тех, кто смог его доверие и расположение честно заслужить. И когда они вместе выбирают нужный им размер фотобумаги под новые рамки для фотографий, которые Чимин с Ханой выбрали прямо там, Чимин отвлекается от общего процесса — Чонгук его контролирует. В этом копицентре стоит множество всяких аксессуаров: тарелки, чашки, даже ложки, на которых можно по желанию напечатать любую фотографию. Но Чимина интересует кое-что конкретное, а именно всего лишь брелки на ключи. Найти тот, который ему нужен и понравился, не составляет труда: он не хочет ничего вычурного, всё очень просто и лаконично. Обычный круглый брелок с символичной гравировкой на нём. Идеально! Чимин его выбирает, быстренько оплачивает отдельно, пока Чонгук и Хана заняты разглядыванием уже нескольких готовых снимков. Прячет в карман и возвращается, быстро вклиниваясь в обсуждение, отмечая, что фотки и правда крутые. Такие домашние, почти семейные. Чимин жутко не любит эти постановочные фотосессии, которые всегда выглядят искусственно и неправдоподобно. Он за живые эмоции во всём, даже на фото. Домой все возвращаются в приподнятом настроении. Чонгук покупает Хане небольшой букетик из её любимых тюльпанов в цветочной лавке в их доме. Они ставят их в вазу вместе, и Хана просит поставить их в её комнате на столе, чтобы видеть их сразу, как просыпается. В этом ей никто не отказывает. И когда малышка уже с вымытыми руками и полностью переодетая в домашнее идёт к себе в комнату, Чимин почему-то нервничает, сидя за высоким стулом на кухне. Ждёт, когда Чонгук вернётся из спальни Ханы, куда они как раз торжественно унесли букет, чтобы поставить там, где ей хочется. Но нервничает он не от мыслей о том, правильное ли он принял решение; что ответит ему на предложение Чонгук, потому что он знает, каков будет его ответ. Чимин нервничает в хорошем смысле просто потому, что это новый этап в его жизни, который приведёт к неизбежным переменам, но он к ним готов. Нервничает, потому что это его признание. Такое дурацкое, нестандартное, вот такое, какое есть… Он этого не делал со времён его отношений с Суджин. Кроме матери Ханы, от Чимина больше никто, кроме самой же Ханы, не слышал этих слов. А потому Чимину в какой-то степени сложно в этом признаваться. Он просто не привык озвучивать свои чувства так открыто, ему проще проявить их всеми возможными другими способами, через действия, чем сказать. Наверное потому, что сделал определённые выводы из жизненного опыта, что слова словами, но всегда всё оценивается и определяется только поступками. Чонгук возвращается на кухню. Уже привычно Чимину улыбается, но улыбка быстро сходит с его лица, когда он сразу, моментально, будто у Чимина над головой горит красная лампочка, считывает его состояние. — Эй, всё хорошо? — спрашивает он осторожно, встав вплотную и положив руки на колени Чимина, участливо заглядывая ему в глаза. Когда он уходил, Чимин вёл себя нормально, не выглядел так, будто сидит на бомбе, которая взорвётся сразу, как он пошевелится. — Да… — как-то тихо отвечает Чимин. — Поговорить хочу, — заглядывает Чонгуку в глаза в ответ, кусает щёку изнутри, стараясь не так открыто выказывать свою нервозность. Хотя выходит у него хреново, раз от Чонгука прозвучал этот вопрос. — Конечно, давай поговорим, — мягко улыбается Чонгук, показывая, что всегда открыт к диалогу и Чимин может ему сказать, что угодно, не задумываясь о том, как сделать это лучше. Чонгук поглаживает Чимина по коленям, подбадривая продолжить. — Прости, что тебе пришлось так долго ждать от меня ответа… — начинает эту тему первый Чимин. Притягивает к себе ещё ближе рядом стоящего Чонгука за подол его футболки, и тот становится между его ног. Чимин берёт его руку в свою ладонь, гладит большим пальцем. — У меня много тараканов в голове, потому что я семь лет в одиночку растил ребёнка, у меня толком нет опыта серьёзных отношений, а тем более совместного проживания… — Чимин вздыхает. Хочет быть с Чонгуком откровенным и чтобы тот понимал причину, почему Чимин тянул хоть с каким-то ответом. — Но ты… ты перевернул мою жизнь. И Ханы тоже. И за всё это время я понял, что мне так страшно не хватало в жизни именно тебя, — смотрит Чонгуку прямо в глаза, снизу вверх. — Не хочу с тобой расставаться, даже на пару дней; не хочу, чтобы ты уходил. Хочу просыпаться с тобой рядом всегда, каждое утро. Чимин раскрывает ладонь Чонгука, развернув её к себе внутренней стороной вверх. Вкладывает туда связку ключей, на которую уже повесил купленный им брелок с до рвоты банальной, сопливо-клишированной фразой «I love you», но той, что передаёт его чувства и намерения. — Давай попробуем? Переедешь к нам? — спрашивает и задерживает дыхание. Он сказал всё, что хотел, но, наверное, не всё, что мог бы. Но он надеется, что этого хватит, чтобы Чонгук почувствовал всё, что Чимин хотел этим донести. Со временем он научится доносить свои чувства с помощью слов, просто нужно немного времени и присутствие человека рядом, кому будет хотеться это всё говорить без остановки. И он такого уже встретил. Чонгук, кажется, перестал дышать, когда Чимин только начал говорить, потому что внутренне уже ждал отказа, запретив себе надеяться на положительный ответ. Может быть, поэтому голова немного кружится от нехватки кислорода, когда он растерянно смотрит на связку ключей в своей ладони, ощущает холод и тяжесть металла, но не верит. Стискивает пальцы в кулак, и только когда острые края ключей впиваются в его ладонь, наконец понимает, что именно Чимин ему только что дал. Не просто ключ от его дома — а ключ от его сердца. Чимин не может сказать, какую он ждал реакцию. По крайней мере, он думал, надеялся, что Чонгук обрадуется, потому что Чимин помнит, как он сразу сказал ему, что готов — готов переехать к нему хоть прямо сейчас. И он честно дал Чимину время, ни разу не поднял снова эту тему, позволяя Чимину самому принять решение, которое для него будет приемлемым. И из-за того, как искажается лицо Чонгука, Чимину на миг кажется, что он сейчас услышит «прости… я поторопился, я пока не готов», или «я передумал, я этого не хочу», или «я ждал слишком долго, и мне надоело». Но он даже испугаться не успевает, потому что Чонгук через секунду уже сползает вниз, падая на колени, и начинает рыдать у него в ногах, обхватив обеими руками его голень, по-прежнему стискивая в пальцах ключи, которые боится выпустить; которые ни за что не отдаст, если кто-то попробует их забрать. Чонгук пытается себя остановить, как-то сдержать, но чем больше он пробует подавить эти эмоции, тем яростнее они рвутся наружу. Он никого не хотел напугать, но делает именно это: и если Чимин, как взрослый, как-то пытается сориентироваться, среагировать так, чтобы Чонгуку помочь, а не сделать только хуже, то вот Хана, тут же прибежавшая на звуки надрывного плача, сама ударяется в слёзы и рыдания. Не понимает, почему Чонгук плачет, даже не знает, как его утешить, а потому просто обнимает его со спины и ревёт вместе с ним. У Чимина тотальный шок и полнейшая растерянность. Он хватает воздух ртом, как рыба, резко выброшенная на берег. Не знает, к кому кидаться первому, кого утешать, что говорить, как успокоить Хану, что ей сказать? Что всё хорошо? А хорошо ли? Чонгук так рыдает, что Чимин начинает думать, что сказал что-то не то, лихорадочно прокручивает в голове все свои слова, но ничего такого не находит. У него такое ощущение, словно он сейчас сам начнёт реветь, но тогда это точно будет полнейший пиздец. Он глубоко вдыхает, опускает ладонь Чонгуку на голову, вплетая пальцы в мягкие, пушистые волосы. Массирует кожу головы, стараясь немного привлечь его внимание, переключить его на себя. Но тот не реагирует, плачет взахлёб, а с ним и Хана. И в какой-то момент её будто прорывает, и почему-то она решает, что Чимин обидел чем-то Чонгука, а потому с зарёваным лицом отлипает от спины Чонгука, смотрит своими красными, налитыми слезами глазами на отца. — Ты что, обидел его? — и почему-то этот семилетний ребёнок звучит сейчас совсем не как ребёнок. — Папа, извинись, если ты обидел. Чонгук хороший, самый лучший! Вы что, поругались? — сыплет вопросами, глядя так, что Чимину хочется сжаться, провалиться, извиниться за всё, хотя он ни в чём не виноват. — Детка, мы не ругались, и я очень надеюсь, что не обидел. Давай попробуем Чонгука успокоить вместе, ладно? — осторожно говорит Чимин, сам едва держась от подступающих слёз, потому что искренне не понимает, что сделал не так. — Иди ко мне, малыш, — тянет к Хане руку, подзывая к себе. Хана вроде немного успокаивается, хлюпает носом, подходит к папе, и тот её крепко обнимает одной рукой, целуя в макушку, а после старается сползти со стула, придерживая Чонгука за голову, чтобы опуститься перед ним на колени. — Чонгук… — зовёт его Чимин, пытаясь заглянуть в лицо. Тот не перестаёт плакать, но делает это уже не так надрывно. — Всё хорошо, — Чимин его обнимает, крепко обхватывая обеими руками. Глазами показывает Хане сделать то же самое сбоку, где та стоит. И они вдвоём обнимают Чонгука. Чимин гладит его по волосам, успокаивая, Хана что-то тихо лепечет ему, успокаивая по-своему, что-то обещает по-детски и самое главное, неожиданно говорит, что любит. Очень сильно. Для Чимина это срабатывает, как спусковой механизм. Теперь уже он срывается на слёзы, но не на истерику, всё же пытается сдерживаться, но усиленно их глотает, всхлипывая. Для него это так важно. Настолько, что, кажется, сейчас вообще порвёт от всех эмоций. Но знал бы он, что всё выйдет именно так… Однако он даже не может сказать, что бы сделал иначе, потому что по-прежнему не понимает, в чём проблема, что именно он сделал или сказал не так, что так сильно Чонгука стриггерило или даже задело. Осталось только это выяснить, чтобы они с Ханой знали, чего им ждать или, может, не ждать вовсе. — Прости… прости… — начинает повторять Чонгук, и это звучит ещё хуже, потому что мало того, что Чимин довёл его до слёз, сам не зная как и чем, так теперь ещё Чонгук за это извиняется. И ему правда дико жаль, что спустя столько дней, когда ему удавалось держать себя в руках и держать лицо, его так глупо прорвало именно сейчас. Мог ведь в ванную уйти… Хотя, наверное, перепугал бы этим только ещё больше. Чёрт… Просто это было так неожиданно, Чонгук к этому был совершенно не готов — что Чимин, едва только позвав его к себе домой с ночёвкой, вот так через две ночи уже предложит ему переехать к ним жить. И он даже ответить ему не может: если начнёт говорить, опять начнёт реветь, а ему бы успокоиться хоть как-то, подышать, чтобы не заходить на второй круг неконтролируемой истерики. А он чувствует, что и так на грани. — Всё хорошо… всё хорошо, малышка, — Чонгук обнимает Хану, чтобы первой её успокоить, вытирает её зарёванное маленькое личико. — Меня никто не обижал, это от счастья. Такого сильного, что не получилось сдержаться. Улыбнись, — он прижимает её к своей груди, усаживая на колени, и гладит по волосам, сам стараясь перестать ронять слёзы, но они всё равно текут, будто, Господи, реально плотину прорвало. Сколько Чонгук её строил? Три года? Что ж… он должен был предположить, какие будут последствия. Он смотрит наконец на Чимина, видит, что у того глаза тоже на мокром месте, протягивает руку к его лицу и нежно собирает большим пальцем влагу с его щеки, а потом гладит, приобнимая, лаская, стараясь показать, что всё хорошо, и то, что он сказал Хане — правда. Одна её часть. Но вторую он пока не готов озвучить, только не при Хане. Чимин ластится к чужой ладони, поджимая губы. В какой-то степени он успокаивается, что это вроде как от счастья, но всё равно пугает, потому что Чимин хорошо понимает, что вот так не рыдают от счастья. Но поговорят они об этом позже, когда все успокоятся и, вероятнее всего, без Ханы, потому им нужно обсудить всё нормально и открыто, а при ребёнке это, естественно, невозможно. Чимин должен понимать и знать наверняка, что Чонгук перед ним полностью открыт; что больше не осталось ничего, что тот в себе утаивает, боясь поделиться. Потому что отношения строятся на доверии и принятии, и как Чонгук уже мог понять, именно этими качествами Чимин и обладает, всецело доверяя Чонгуку, принимая его и поддерживая. Чимин надеется поговорить сегодня же, не откладывая эту тему; не хочет, как и сказал ранее, отпускать Чонгука, но если тому надо время подумать, переварить всё, Чимин его ему даст. Главное Хане ничего не говорить раньше времени, если Чонгук вдруг в чём-то не уверен и откажется от его предложения. — Пойдём умоемся, — Чонгук подхватывает Хану на руки и поднимается вместе с ней с пола. Оставляет ключи на столе, у него нет кармана, куда их можно положить, и идёт в ванную. Помогает Хане умыться и как следует высморкаться, бережно промокает её мордашку полотенцем после. — Ты такая красивая, даже когда плачешь, — улыбается он ей. — Ты тоже, — гнусавит Хана и без предупреждения порывисто обнимает Чонгука за ноги, прижимаясь щекой. — Если папа тебя обидит… скажи ему, что он будет иметь дело со мной! Я никому не дам обижать моего Чонгука. Чонгук только тихо смеётся, находя это очаровательным, нисколько не воспринимая эту детскую угрозу всерьёз. Но он понял смысл, который Хана вложила в эти слова, и ему становится тепло на сердце. Он вспоминает о других её словах и, поглаживая по макушке, тихо говорит: — Я тоже люблю тебя, принцесса. Они выходят из ванны, держась за руки. Чимин уже тоже привёл себя в порядок. Чонгук понимает, что им нужно поговорить, но не при ребёнке. — Пойдём, найдём тебе посмотреть что-нибудь весёлое, — говорит он, уводя её за руку в её комнату. Ложится на кровать вместе с Ханой, чтобы поискать на планшете какой-нибудь занимательный мультик, и Хана в самом деле успокаивается. Переключается быстро, как и все дети, заинтересованная уже тем, что происходит на экране, а не тем, что случилось на кухне. Тем более, и Чонгук, и Чимин ей сказали, что всё в порядке, и она им верит, потому что они её никогда не обманывали. Чонгук прикрывает дверь в детскую и возвращается на кухню. Молча подходит к Чимину и бережно обнимает его. Не обещает, что не будет плакать, потому что стопроцентно будет, но уже не так удушливо, словно кто-то близкий на его глазах только что умер. Чимин ответно прижимается к Чонгуку плотнее, заводит обе руки ему за спину и мягко поглаживает ладонями поясницу. Щекой прислоняется к плечу, дышит спокойно, размеренно, чувствует, как Чонгук тоже расслабляется. — Всё в порядке? — тихо спрашивает Чимин. — Тебя что-то беспокоит? — с тревогой интересуется. — Я не хотел доводить тебя до слёз, я даже не знаю, что я сказал или сделал не так… прости меня. Я правда не думал… — сжимает футболку на пояснице Чонгука обеими руками в кулаки, резко пряча нос и всё лицо целиком в плече Чонгука, где-то над ключицей. Прячет, потому что вдруг чувствует, что сейчас снова заплачет: ему кажется, что он действительно Чонгука чем-то обидел. Может, не прямо сейчас, не минутами ранее здесь же на кухне. Может, это было раньше? Может, тем, что так долго сомневался и колебался с ответом. — Тш… не надо, не надо извиняться, ты тут не при чём… прости, если напугал… и что довёл до слёз, — шепчет Чонгук и целует Чимина в макушку. — Просто… у меня были очень паршивые дни. Я бы сказал, что это последние недели, но… это всё уже три года тянется… тянулось. А тут вдруг… закончилось, — у него ломается голос, когда он снова вспоминает о том, что Чимин сделал, и сильнее сжимает его в своих руках. — Я правда так счастлив… и так благодарен тебе… и я люблю тебя. Так сильно люблю тебя, — бормочет уже куда-то в волосы над ухом. — И я люблю тебя… — всё же Чимин находит в себе смелость и силы сказать это, не посредством символичного брелока и ключей от своей квартиры. А вслух, как делают все нормальные люди. Кажется, будто он делает это вообще впервые, потому что те разы, когда он это говорил Суджин, были так давно и по факту это не было любовью, не было теми чувствами, которые он испытывает к Чонгуку. Он сказал это тихо, едва не шёпотом, но уткнулся носом Чонгуку уже в основание шеи, так что тот не мог не услышать. И Чимин продолжает прятать своё лицо, нагло размазывая свои слёзы по чужой горячей, но такой приятной коже, сжимая и комкая в кулаках Чонгукову, но по факту свою же футболку в районе поясницы. Он так не хочет отпускать Чонгука ни буквально, ни фигурально. — Я сейчас опять начну реветь… — резко выдыхает Чонгук. Мягко подаётся назад, осторожно приподнимает лицо Чимина, обхватив его сразу обеими ладонями, чтобы увидеть его глаза. Всматривается в них, убеждаясь окончательно, что услышал то, что услышал, что чувствовал всегда, хоть Чимин не решался сказать о своих чувствах вслух, но Чонгуку этого и не было нужно. Но то, что Чимин ему признался, так чертовски много значит для Чонгука, что он даже не может выразить это словами. Вместо этого он Чимина целует, закрывая глаза сразу, как соприкасаются их губы. Целует его долго и плавно, лаская лишь одними губами, ему даже не хочется усиливать или углублять этот лёгкий контакт. Страсть страстью, но когда Чонгук на Чимина смотрит, его переполняют тепло и нежность — и он хочет поделиться этим с Чимином, чтобы тот тоже почувствовал его любовь. И Чимин чувствует, также прикрыв глаза, наслаждаясь этой нежностью. Сердце вроде бы успокаивается, перестаёт желать вырваться наружу. И весь он в руках Чонгука затихает, успокаивается, расслабляется. Ему ещё никогда не было так комфортно. Чимин мог бы сказать, что давно позабыл это чувство, но проблема в том, что за все эти годы он его и не испытывал никогда. Никто ему его не дарил, кроме дочери, но это другое, другие чувства, другая любовь. Чимин почти ничего не делает в ответ, не хватает Чонгука также за лицо, не притягивает ближе, стараясь усилить этот поцелуй. Он только разжимает кулаки на футболке Чонгука, расправляет ладони, которые болят от интенсивности, с которой сжимались секунды назад, и кладёт их Чонгуку на поясницу, мягко поглаживая, аккуратно и нежно сжимая кожу на боках, куда скользит по футболке после. Кажется, что они оба могут захлебнуться в этой нежности друг к другу. Но Чимин готов даже умереть от неё. Чонгук первым прерывает поцелуй, снова гладит Чимина по щеке большим пальцем, мягко улыбается и после предлагает ему переместиться с кухни на диван. Там сидеть намного комфортнее, и Чонгук сразу привлекает Чимина к себе и прячет его в своих объятиях, позволяя на себя целиком откинуться. Играется с его руками, положив голову ему на плечо, и пока молчит, думая, как начать. Ему нужно объясниться за то, что он тут устроил полу часом ранее. — Последние дни… — тихо произносит Чонгук, гладя по очереди ногтевые пластины на левой руке Чимина, чтобы потом перейти на правую. — Я не мог ночевать дома. Не мог себя заставить вообще зайти домой. Когда я открываю дверь, а меня встречают только темнота, тишина и пустота… это сильно давит. Особенно на контрасте с тем, как проходили наши вечера и встречи, — он умолкает ненадолго. — Не знаю, может быть, мама права и мне надо наблюдаться у врача… и пить таблетки… — вздыхает и зарывается носом в основание шеи Чимина, закрывая глаза, застывая в этой позе. — Я не спал по ночам, мечтая о том, что когда-нибудь… вот так буду сидеть с тобой на диване, что мы будем жить вместе, ты, я и Хана… Я знаю, что это была всего пара недель, но… для меня это было похоже на Ад. Больше ничего не говорит. Если бы чувства и эмоции были подвластны, если бы он мог их контролировать и отвечать за них, как за свои слова и поступки, Чонгук бы искренне извинился. Но он сам ничего не может с этим сделать — это просто есть. И думает он сейчас о том, что для того, чтобы этого не повторилось, ему нужно заняться своим психическим здоровьем. Потому что, очевидно, с ним не всё в порядке. Но вины Чимина в этом нет — это всё случилось задолго до встречи с ним. Чонгук не хочет никого больше пугать; не знает, какие есть ещё триггеры, которые могут вот так его сорвать. Когда ему поставили диагноз «хронической депрессии», он только мысленно закатил глаза, убеждённый, что с ним всё в полном порядке: у него нет никаких перепадов настроения — оно просто стабильно отсутствует большую часть времени; нет суицидальных мыслей, потому что они стали появляться много позже — и всё это копилось, нарастая, как снежный ком, который в итоге привёл к сходу лавины. И с одной стороны, Чонгук правда чувствует себя счастливым, не эйфорически, а по-тихому, как будто что-то приятно греет изнутри, вызывая непроизвольную маленькую улыбку. А с другой, он настолько вымотан и опустошён после этого эмоционального всплеска, скорее даже взрыва, что ему ничего не хочется. Даже закончить, как он обещал Хане, их воздушных змеев и пойти в парк, чтобы попробовать их запустить в небо. — Прости… я правда устал… — выдыхает Чонгук, обхватывая Чимина за живот обеими руками, удобнее устраивая голову на его плече, чтобы остаться вот так ещё на какое-то время. Сидеть, вслушиваясь в чужое дыхание, и ни о чём, вообще ни о чём не думать. Такое блаженство. А Чимин в очередной раз не смог сдержать эмоций, услышав всё это. А потому сидит тихо, глотает слёзы, надеясь, что Чонгук этого не услышит. Чимин не хочет начинать всё по новой; не хочет, чтобы его утешали, потому что не его здесь надо утешать. Он только сжимает крепче руку Чонгука на своём животе и не двигается даже. И всё-таки Чимин чувствует свою вину за то, что ничего этого не знал, не видел, что Чонгуку было так тяжело. Возможно, если бы он знал об этом, он бы сразу с Чонгуком поговорил, всё объяснил, рассказал о своих страхах и дурацких загонах. Может, тогда Чонгуку далось бы чуть легче это ожидание. Чимин чувствует себя дураком, но ведь то, что произошло, по факту и было одним из его страхов. Тем, что он слишком долго был один, что он не привык с кем-то делиться своими тревогами, опасениями, навязчивыми мыслями и вообще переживаниями. И сейчас ему предстоит этому научиться, но он совершенно этому не против. С Чонгуком он хочет нормальных, здоровых, крепких отношений, где основополагающие вещи — это доверие и взаимопонимание. Чимин обязательно научится говорить обо всём, особенно о своих чувствах, проявляя их не только действиями, но и подкрепляя словами. — Всё хорошо, — шёпотом говорит Чимин, чтобы не выдать дрожь в голосе. — Хочешь, я тебе сделаю какао? Я всегда делаю его Хане, когда у неё плохой день, или после того, как она плакала, или когда не может уснуть… Ты не ребёнок, конечно, но иногда это даже мне помогает… — говорит чуть громче Чимин, едва не хлюпнув носом, но сдерживается, хоть и чувствует, что скоро сопли начнут течь, как и слёзы. Чимин никуда не встаёт, не пытается убежать быстрее на кухню, но если Чонгук попытается заглянуть ему в лицо, Чимин будет всячески уворачиваться. Ему нужно что-то сделать, чем-то себя отвлечь, потому что глупые мысли крутятся в голове, как назойливая муха. — М-м-м… давай просто так посидим ещё чуть-чуть, — глухо просит Чонгук. Он не настолько погружён в себя, чтобы не замечать, что происходит с Чимином, а поэтому начинает мягко поглаживать его по животу ладонью, практически не сдвигая руку. Трётся носом о кожу вдоль ворота его футболки и целует сквозь её ткань в плечо. — Мне уже хорошо… мне так хорошо, как правда никогда не было, — Чимин слышит улыбку в его голосе, и она не вымученная. — Когда я могу переехать? — спрашивает осторожно. Не знает, какие у Чимина планы на следующую неделю. Сейчас, когда он уже получил ответ, он готов ждать столько, сколько нужно, не страдая из-за молчания и неопределённости. Ему правда было очень страшно, что так сильно и так серьёзно только у него; что Чимин, хоть и ответил на его поцелуй, а потом и пошёл дальше, вообще не планировал никого включать в свою жизнь, собираясь прожить её исключительно с Ханой, потому что по факту его устраивает быть отцом-одиночкой. И когда ночами Чонгук думал и пытался понять, что ему делать, сможет ли он согласиться на отношения, когда они встречаются, чтобы друг друга порадовать и потрахаться, а потом расходятся каждый по своим домам и возвращаются к привычному режиму, он понимал, что не сможет. И его так сильно это ранило, что, прощаясь с Ханой и Чимином, ему правда хотелось сдохнуть где-нибудь в канаве по дороге домой, как сбитой машиной собаке, у которой уже даже ползти сил нет. Чонгук много что ломал себе за свою жизнь. Но никогда не чувствовал себя настолько изломанным, как эти дни после их поездки на конюшню. И даже начал жалеть, что вообще решился… Нет, не вернуться домой, к своей семье. А что сам же себе усложнил жизнь, открыто проявив к Чимину свой интерес. Сейчас, когда Чимин с ним, когда они теперь правда вместе, Чонгук, конечно же, ни о чём не жалеет. И зная наперёд, что ждёт его по итогу, он бы согласился пройти эти круги Ада снова, сколько угодно раз. Наверное, это было его наказание за то, как он жил, каким он был человеком, прежде чем осознал это. Если так, Чонгук его заслужил. Заслужил ли он Чимина и Хану? Чонгук не уверен. Но он сделает всё, что в его силах, чтобы не разочаровать их; чтобы не дать Чимину повода закончить эти отношения. — Я знаю, что тебе тоже было тяжело, — шепчет Чонгук. Не видит и не слышит, чтобы Чимин плакал, держа глаза по-прежнему закрытыми, но ему это и не нужно, чтобы его чувствовать. — Но теперь всё будет хорошо. Я обещаю заботиться о тебе и о Хане и любить вас… И ты, и я… мы оба больше не одни, да? Теперь всё будет хорошо, — он целует его в нежную кожу за ухом, зарываясь носом в мягкие волосы. — Может, хочешь что-нибудь? — Чонгук не знает, что ему сделать, чтобы Чимина подбодрить, поэтому надеется, что тот ему подскажет. Чимин же от его слов ещё больше раскисает. Уже не может сдерживаться и открыто хлюпает носом. Прикрывает лицо ладонями, заглушая всхлип. Но быстро старается прийти в себя, хоть и очень хочется прорыдаться как следует, но если это снова услышит Хана, она точно больше не поверит, что всё хорошо, хоть на самом деле это так и есть. А объяснять ей, почему сначала истерика была у Чонгука, а потом случилась и у Чимина, не хочется, потому что есть вещи, которые ребёнок всё же не способен понять в силу возраста. Чимин быстро стирает слёзы со щёк, глубоко вдыхает и выдыхает. Чёрт, даже салфетки под рукой нет, весь уже в соплях. Видок на миллион. — Хочу плакать, — честно признаётся Чимин. — Но не буду. Надо успокоиться… — снова глубокий вдох и выдох. — Да, мы больше не одни, — с кривой из-за сдерживаемой истерики улыбкой говорит Чимин, поглаживая вновь ладонь Чонгука, лежащую на его животе. — Теперь мы есть друг у друга, и, надеюсь, так будет всегда… Ты можешь переехать, когда захочешь, когда тебе будет удобно. Ключи у тебя есть, даже если я буду на работе, а Хана в школе. Это теперь и твой дом тоже, — активнее растирает чужую ладонь на своём животе, старается этими тактильными ощущениями унять порыв порыдать, который болезненным комом стягивает горло. — Вообще-то, я планировал сбегать сейчас в аптеку и купить тебе зубную щётку. — Только зубную щётку? — хитро спрашивает Чонгук, который явно быстрее Чимина пришёл в себя. — А я думал, за резинками. Может ещё пошутить про секс после ссоры, но не будет, потому что они не ссорились. И Чонгук точно не хочет и не будет с Чимином ссориться и ругаться — рот им обоим, вообще-то, нужен не только для того, чтобы есть и целоваться. — Хочешь, иди поплачь, а я посижу с Ханой, — предлагает он сразу, не дожидаясь реакции: даже если Чимина у него смутить не вышло, не беда. У него будет ещё миллион и одна возможность для этого. Зато, может, его мысли переключатся на что-то более приятное и даже возбуждающее, если он когда-нибудь решится резинки всё-таки прикупить, чтобы использовать их по прямому назначению. — Могу её занять приготовлением обеда. Даже если нам есть не хочется, её надо покормить, — он бросает взгляд на часы. Как раз время обеда. — Не пойду. Хватит сопли на кулак мотать. Сейчас успокоюсь, — похлопывает по руке Чонгука Чимин. — Да, надо приготовить обед. Хочешь, сделаю корейский пибимпап? Это рис с жареным кимчи, яйцом и ещё парочкой ингредиентов. Хана его любит, меня мама научила его готовить, а её — моя покойная бабушка. Считай, почти семейный рецепт, — Чимин уже успокаивается понемногу, улыбается. — А резинки у меня есть, — вдруг отвечает на шутку Чонгука или не шутку. — Но не знаю, там, наверное, уже истёк срок годности, — уже смеётся. — Надо проверить. И смутить Чонгука в ответ он не пытается, это всего лишь правда. И валяются они у него со времён его редких походов на свидания вслепую или просто классического съёма в баре, куда они редко выбирались с Хосоком пропустить по паре стаканчиков. Чимин правда не в курсе, может, они уже действительно давно просрочены. Но смысл, с которым Чонгук об этом сказал, ничуть Чимина не напугал. Он уже понял и принял тот факт, что хотел бы с Чонгуком попробовать много чего. Конечно, возможно, в процессе он и не сможет избавиться так быстро от какого-то смущения и неуверенности из-за отсутствия опыта, но уверен, что давать заднюю поэтому не станет. У них с Чонгуком теперь много времени и возможностей на то, чтобы обсудить всё, чего бы им хотелось, а потом и попробовать это воплотить в жизнь. Чонгук тоже начинает тихо смеяться, уловив иронию, которая ему понравилась. — Я в августе проходил полное медобследование перед приёмом на работу, — внезапно сообщает он. — Я чист. И ни с кем не спал с момента сдачи анализов, так что… можем рискнуть и с просроченными, — быстро целует Чимина в шею и первым встаёт с дивана. Подаёт ему руку с улыбкой, чтобы помочь подняться на ноги. — Давай сделаем пибимпап. Уж кимчи, уверен, я могу пожарить, — не без гордости за свои кулинарные навыки сообщает Чонгук. — И не только кимчи, — подмигивает Чимину, но заканчивает с этим флиртом, а то они точно не обедом займутся, а бурным утешением друг друга, забыв про Хану, что нехорошо. Чимин смеётся на комментарий о просроченных презервативах. Он верит Чонгуку, и ему даже не нужно было этого говорить или, тем более, показывать какие-то справки. Чонгук и без того не производит впечатление трахаря, у которого партнёров — новый на каждый день недели. Но если Чонгуку вдруг будет интересно узнать что-то подобное о Чимине, то у него тоже имеются справки, потому что он ежегодно проходит полную медкомиссию для работы — таковы правила его компании. И он также чист и не спал ни с кем… Бог знает сколько, даже считать и напрягаться не хочет. — Обменяемся справками, как брачными клятвами? — не может успокоиться Чимин. Смеётся, вставая с дивана, ухватившись за руку Чонгука. — Тогда кимчи на тебе, рис и подготовка всего остального на мне. Хане отложим порцию отдельно, а себе можем сделать поострее, если любишь, — с улыбкой говорит Чимин, идя следом за Чонгуком на кухню, так и держа его за руку. Пока Чимин проверяет, есть ли у них все необходимые ингредиенты, Чонгук идёт за Ханой. Предлагает ей отлипнуть от мультика и присоединиться к ним за приготовлением обеда, но Хана не хочет. Чонгук пробует её переубедить и так, и эдак, но ей хочется досмотреть мультик, так что Чонгук перестаёт настаивать: понимает её, сам не любит ставить фильм или сериал на паузу. — Нас променяли на говорящих пони, — трагично сообщает он Чимину и, раз уж выпала такая возможность и детей рядом нет, тут же хватает его сзади за талию и жмётся пахом к его заднице. Без всякой задней мысли, как-то даже машинально, что ли, потому что всё его внимание сосредоточено на шее Чимина, к которой он припадает губами. Чимин уже успел разложить на столешнице все нужные им ингредиенты: может, у него и нет полностью всего списка, но они могут обойтись и тем, что есть — вкус от этого хуже не будет. Достал мамино кимчи, которым она частенько их с Ханой снабжает. Но приступить к своей части готовки не успел: его нагло вжали в столешницу. И он этому нисколечко не против. Только улыбается, опираясь руками о деревянную рабочую поверхность. Эти ощущения сзади совершенно непривычные, но ничуть его не отталкивают, не доставляют дискомфорта, наоборот, хочется подразниться, сделать то, что обычно делает Чонгук словами. И Чимин бы толкнулся задницей назад, в пах Чонгука, чтобы определённо задеть правильный орган, провоцируя на то, на что Чимин пока не до конца сам понимает, готов ли, но сейчас это точно будет не вовремя. Им правда нужно приготовить обед. На ужин, может, что-нибудь и закажут, чтобы не заморачиваться. Это потом Чимин начнёт выготавливать нормально в свои выходные и не только, потому что у него на это появится время: Чонгук сможет забирать Хану из школы, а после рисования они будут возвращаться домой вместе, где Чимин будет ждать их обоих со вкусным ужином на столе. — Ты решил, когда переедешь? — вдруг спрашивает Чимин. — Я могу на неделе отвезти Хану к маме на пару дней. Думаю, с ней надо будет поговорить, я бы хотел ей рассказать о нас, сам, а не чтобы Хана ей проболталась. Зная её, растреплет всё как на духу. Потому что тогда моя мать меня задушит за то, что я такой неблагодарный и даже не удосужился ей рассказать, что у её сына кто-то, наконец, появился. Она давно деликатно старается устроить мне личную жизнь, но, благо, сильно никогда не лезла, за что я ей очень благодарен. Поэтому, думаю, она даже шампанское откроет по такому случаю, — смеётся Чимин. — Ты не против? — спрашивает, имея в виду то, что Чимин готов рассказать об их отношениях своей семье. И судя по тому, как Чимин об этом говорит, он не сильно заморачивается насчёт этого, не переживает о том, что родители могут их не принять. В конце концов, он взрослый человек, это его жизнь и только ему решать, как и с кем ему её проживать. Что бы ни говорили родители, это выбор Чимина, и они либо его примут, либо нет. Но Чимин знает, что его мама, может, и будет слегка удивлена, может, немного сбита с толку, но точно не станет его осуждать, отрекаться или в чём-то винить. Так же, как и отец. Родители Чимина никогда не отличались предрассудками, они же и привили Чимину эту толерантность, уважение, всегда говоря, что все люди разные, и то, что не вписывается в какие-либо рамки, не делает человека автоматически плохим, не таким, бракованным, больным и далее по списку узкомыслящих и приземлённых. — Конечно я не против, — улыбается Чонгук и отпускает Чимина, чтобы вымыть руки и взяться за готовку. Но оставляет ему лёгкий чмок в щёку, прежде чем выпустить его из своих загребущих рук. — Завтра начну собирать вещи, если успею до работы, то перевезу всё. Если нет, то уже во вторник, когда у меня выходной. Пока Хана будет в школе, думаю, управлюсь. Чонгук даже не спрашивает, кто будет забирать Хану со школы, потому что очевидно, что он: и будет либо её домой отводить, кормить и делать с ней уроки, либо в художественную школу — очень удачно, Чимину теперь вообще не надо беспокоиться о том, чтобы вовремя успевать после своей заочной учёбы. Чимин мягко улыбается, внутренне полностью отпустив все свои переживания. Он готов и уже с нетерпением ждёт нового этапа в жизни, новой ступени их с Чонгуком отношений. Это волнует, будоражит, интригует и одновременно как-то успокаивает, потому что наконец появляется какая-то определённость, ощущение, что всё правильно; что именно так быть и должно было. Чимин тоже возвращает всё своё внимание к готовке, и они с Чонгуком довольно быстро и ловко со всем справляются вместе, даже не отвлекаясь на поцелуи и «случайные» обжимания, когда оказываются слишком близко друг к другу. Хана прибегает на вкусные запахи с кухни, как раз когда Чимин и Чонгук финишируют с приготовлением обеда. Малышка сразу начинает спрашивать, когда они пойдут запускать воздушных змеев, и Чонгук говорит, что для того, чтобы змея удержать, нужно хорошо кушать, иначе силы в руках не будет. Хана с этим горячо соглашается и налегает на еду с удвоенным аппетитом, чему Чонгук не может нарадоваться. — Но сначала нужно сделать уроки, — говорит Чонгук в конце, и Хана глядит на него, как на предателя: — Ты прямо как папа! — Все взрослые такие, — примирительно улыбается Чонгук, вытерев пальцем испачканный уголок губ Ханы. — Вредные и нудные. — Я тоже такой стану? — уныло спрашивает Хана. — Поживём — увидим, — смеётся Чонгук. — Давай так. Ты будешь делать уроки, а я натяну ткань на каркасы. И ты, когда закончишь, сможешь добавить хвост и рог, как ты хотела. — Ладно, — обречённо вздыхает Хана. Обычно у Чимина занимает больше времени уговорить Хану сесть за уроки в выходные, когда она явно расслабляется и напрягать мозг не хочет, считая свой отдых заслуженным. Каждый день выходят новые серии её любимого мультсериала, она ж просто не успевает их смотреть! Но Чимин совсем не завидует, а только лишь радуется, что теперь у него появился отличный и безотказный рычаг давления на Хану. Почти готов эгоистично потирать руки и ехидно улыбаться, пока никто не видит. Но сдерживает всё, кроме довольной улыбки — это ему не подвластно. Он мягко и одобрительно гладит Чонгука по спине, сперва между лопаток, а после и внизу, в районе поясницы, безмолвно говоря тем самым, что Чонгук делает всё правильно: с детьми нельзя быть безотказным. Всего всегда должно быть в меру, потому что потом, в будущем, будет гораздо сложнее бороться с последствиями вседозволенности. Будет сложно объяснить, почему раньше всегда было можно, а теперь вдруг нельзя. И Чимин понимает, что хоть Чонгук и младше-то всего на два года и своих детей у него нет, но тот умный и объяснять такие элементарные вещи ему не нужно. Конечно, многое в детском воспитании Чимину придётся Чонгуку ещё поведать, но он уверен, что сложностей у них с этим не возникнет. К тому же, Хана уже относительно взрослая, умная, сообразительная, такая, с кем возможно и вполне реально о чём-либо спокойно и нормально договориться, не прибегая к строгости и наказаниям. Хана заканчивает с уроками за рекордное время, сосредоточившись, уйдя в свою комнату, чтобы её ничто не отвлекало. Чонгук, как и обещал, занимается их змеями. Успеют на часок сходить в парк и позапускать их. Чонгук надеется, он с расчётами не напортачил нигде, и змеи всё-таки взлетят, а то Хана расстроится, что придётся всё переделывать. И он успешно с этой задачей справляется. Когда оба змея поднимаются в воздух, для чего Хане и ему приходится разбежаться, чтобы те смогли поймать восходящий поток, Чонгук останавливается. Стоит, запрокинув голову назад, безотчётно улыбаясь, любуясь тем, как закатное солнце просвечивает сквозь огненные перья феникса, парящего высоко наверху. Ветер треплет его распущенные волосы, обдувает лицо, и Чонгук в какой-то момент закрывает глаза, просто наслаждаясь этим ощущением лёгкости, свободы и тихого, не требующего ни причин, ни подпитки счастья. Раньше он мог почувствовать себя так только с лошадьми, верхом, когда мчался на Барри во весь опор, позволяя ему стелиться по земле — и у него возникало то самое чувство, словно в любой момент они оторвутся от неё и взлетят, распахнув свои крылья. Чонгук отрезал свои, чтобы Барри смог освободиться, и был уверен, что уже ничто не вернёт его к жизни. И тут в его жизни появились Хана и Чимин. И Чонгуку никогда не было так тепло, уютно и хорошо, как с ними. И постепенно Чонгук, хоть ему пока и страшно до конца поверить в реальность, привыкает к мысли, что они теперь вместе; что он больше не один. И ему становится по-настоящему тепло, когда Чимин, подойдя, обнимает его за живот, прижавшись к его плечу, и Чонгук поворачивает голову, чтобы поцеловать его в волосы. Прислоняется щекой к его макушке и улыбается шире, наблюдая за тем, как восторженная Хана босиком носится по газону со своим змеем-единорогом, прыгающим по воздушным потокам. А феникс неподвижно завис где-то очень высоко, развеяв длинный хвост по ветру, и в какой-то момент Чонгук попросту отпускает нить, даря ему свободу. Слышит, как Хана наигранно возмущённо кричит «эй, ты зачем это сделал?!», а потом со смехом бросается догонять змея-феникса, которого ветер уносит куда-то в сторону — он всё равно где-нибудь приземлится и снова окажется у них в руках. Чонгук тоже из рук Чимина никуда улетать не хочет. Разворачивается к нему, чтобы обнять его в ответ, и крепко прижимает к себе. Шумно и глубоко вдыхает его запах, зарываясь носом под ворот его футболки, и улыбается, повторяя то, что готов говорить Чимину каждый день; в чём никогда не устанет ему признаваться снова и снова: — Я люблю тебя. Я так сильно люблю вас обоих… Спасибо, что вы есть… что вы есть у меня. Вы делаете меня таким счастливым. И я сделаю всё, чтобы вы были счастливы. Я сделаю всё, что угодно, ради вас. Вы моё всё.