В погоне за счастьем

Чонгук впервые переступает порог своей съёмной квартиры с лёгким сердцем и приподнятым настроением, потому что в голове у него только одна мысль — он сваливает отсюда навсегда. Скучать он не будет, это точно. Он методично достаёт из всех шкафов вещи, двигаясь из комнаты в комнату. Вещей немного, но он старается ничего не забыть, перепроверяя дважды, чтобы больше сюда не возвращаться. Он расторгнет договор аренды в конце месяца, так что ещё один раз приехать придётся, но это уже не критично, вообще пустяк. Выкинув все вещи из шкафа в спальне на кровать, чтобы удобнее было их сложить и упаковать в сумку, Чонгук видит, как из кармана джинсов, в которых он последний раз был, кажется, на конюшне, что-то выпало. Наклоняется и понимает, что это чёрная визитка, которую ему дал перед отъездом Максвелл. Чонгук её так и не выбросил. Не позвонил и не отказался, как собирался. Почему? Он всё ещё сомневается, колеблется? Допускает, что может передумать и этот номер ему понадобится? Будь он уверен наверняка в том, что уже никогда не вернётся к работе с лошадьми и, тем более, не станет работать на семью Максвеллов, стал бы он его визитку хранить?.. Нет, он уже всё решил. Стать успешным спортсменом, знаменитым, узнаваемым, вписать своё имя в историю конного спорта — это всё не его желания, а амбиции его родителей, которые с детства растили его, как будущего золотого призёра. Чонгуку ведь это и не нравилось до определённого возраста: он хотел общаться с лошадьми, дружить с ними, а не скакать на них и брать препятствия. В детстве он просто любил гулять среди них, пока те паслись, бегать и дурачиться с жеребятами, валяться в траве с Муреной, а потом и с Барри, когда тот наконец появился на свет. Чонгук никогда не стремился к славе, признанию, к каким-то великим целям и рекордам, но его семья сделала так, что он стал этим одержим. И даже когда уже встал вопрос жизни и смерти, когда врачи прямо сказали ему, что ещё одно такое падение, и он очнётся не парализованным, а не очнётся вообще никогда, долго ли Чонгук размышлял, стоит ли этот риск уже не его здоровья, а его жизни? Вообще не размышлял — дождался, когда восстановится чувствительность, и сразу сел в седло, потому что время поджимало: отборочные испытания в олимпийскую сборную должны были вот-вот начаться. Он не видел для себя другой жизни. Он и не хотел другой. И если нельзя жить так, как он привык, то лучше смерть. И ему правда пришлось умереть, когда он отказался от всего; когда он убил себя старого, но так и не смог понять, кто он новый. Кто он вообще? Что он хочет? Для чего живёт? Он нашёл ответы на все эти вопросы, отмучившись три года, чтобы, по итогу оказавшись на самом дне, случайно встретить маленького ангела Хану и её папу. Банки с психотропными средствами и визитка Максвелла летят в чёрный мусорный пакет к остальному хламу, который Чонгук собирается выбросить и не намеревается тащить в свою новую жизнь. Его мечта просыпаться с Чимином каждое утро и засыпать с ним вместе осуществляется. Его мечта больше времени проводить и с ним, и с Ханой, тоже исполняется. Чонгуку ещё требуется время, чтобы привыкнуть к своей новой роли, к тому, что он больше не приходящий-уходящий человек, периодически появляющийся в их жизнях. Привыкание к новому дому и новому распорядку дня даётся Чонгуку очень легко: он даже снова встаёт рано по утрам, чтобы или успеть приготовить для Чимина завтрак, или сделать хотя бы кофе им обоим. Иногда Чонгук остаётся дома, провожая Чимина и Хану на работу и в школу; иногда сам отводит Хану в школу, когда Чимин торопится на работу. Вечера они всегда проводят вместе, находя, чем бы интересненьким заняться. Чонгук то и дело притаскивает со своей работы прикольные настольные игры, в которые можно поиграть втроём, и Чимин даже не помнит, чтобы когда-то столько улыбался и смеялся по вечерам, когда обычно всегда уставший, вымотанный и выжатый до последней капли. Теперь Чимин по вечерам отдыхает и душой, и телом. С появлением Чонгука дома стало будто бы теплее и уютнее, хотя не изменилось ровным счётом ничего: у Чонгука как был минимум его личных вещей, так и остался. Зубных щёток, правда, теперь две, но Чонгук ту, что купил ему Чимин, пока не трогает: сменит её, когда сделает запланированную гигиену у стоматолога. То, о чём Чимин переживал, не подтверждается: они с Чонгуком легко и естественно притёрлись почти сразу. Чонгук оказался на удивление чутким и внимательным к мелочам и ни разу не дал Чимину почувствовать напряжение от нарушения его личных границ. Чонгуку не надо было ничего объяснять или озвучивать чёткие правила: интуитивно тот сам обходил острые углы и без проблем подстраивался. А если у них возникали какие-то недопонимания, они их просто обсуждали и принимали общее решение, которое устраивало по итогу обоих. И всё казалось замечательно, так хорошо, что иногда даже не верилось, что так бывает. Ровно до той ночи, когда Чимин, почему-то проснувшись, перевернулся на другой бок и обнаружил, что кровать рядом пуста. На телефонных часах — третий час ночи. Балансирующий на грани дрёмы Чимин решает, что Чонгуку просто приспичило в туалет, с кем не бывает, и что он скоро вернётся. И снова проваливается в сон, но на краю сознания крутится мысль, что надо Чонгука дождаться. И от осознания, что того по-прежнему нет, Чимин просыпается опять. Смотрит на часы: прошло уже сорок минут. Что-то не так. Почему Чонгука нет в кровати? В квартире тихо. Куда он ушёл? Зачем? Чимину приходится встать: он не сможет заснуть, когда уровень его тревоги растёт в геометрической прогрессии с каждым ускоряющимся ударом сердца. Выходит из спальни, идёт в гостиную — везде темно, на кухне тоже. Почти успевает дотянуться рукой до выключателя, чтобы включить свет, начать Чонгука уже по-настоящему искать, проверять, на месте ли его вещи, не вышел ли он из дома посреди ночи, звонить ему на телефон. Но его останавливает глухой голос, который доносится со стороны дивана из темноты: — Ты чего встал? — Тебя потерял, — отвечает хрипло Чимин. Идёт ближе к дивану. Он не успел нигде включить свет, так что зрение не перестроилось на яркий свет, а потому ориентируется в темноте нормально, но Чонгука всё равно видит смутно. — У тебя всё в порядке? Что-то случилось? Почему не спишь? — у Чимина ожидаемый набор логичных вопросов, которые он вываливает сразу. Стоит у дивана, но не садится, словно готовится услышать что-то плохое, или чтобы иметь возможность сорваться с места в любой момент, чтобы чем-то Чонгуку помочь. Вдруг тому плохо? — Не спится. Много ворочался и ушёл, чтобы тебе не мешать спать, — отвечает Чонгук честно. Смотрит на Чимина снизу вверх. Он тут уже сидит давно, не первый час, глаза более-менее адаптировались, и света от уличных огней ему достаточно, чтобы различить выражение лица Чимина. — Ложись, а то завтра на работу, не выспишься, — протягивает руку и нежно гладит по кисти, обхватив её горячими пальцами. — Я и в худших состояниях вставал на работу, — ровно отвечает Чимин, ясно давая понять, что не уйдёт, пока не разберётся, в чём проблема, и не заберёт Чонгука с собой в кровать обратно. И он не уходит, садится на диван, не льнёт к Чонгуку привычно под бок, а садится так, чтобы видеть его лицо, поджав одну ногу под себя, а вторую оставляя на полу, сидя на диване боком, но лицом к Чонгуку. — Почему не спится? Тебя что-то тревожит? — взволнованно спрашивает Чимин. Его правда это беспокоит. Обычно, когда у человека просто бессонница и он точно знает, что не уснёт или все попытки проваливаются, он старается себя чем-то отвлечь и занять, что-то делает, смотрит фильм или слушает музыку, читает или затевает внеплановую уборку или готовку среди ночи, чтобы хоть как-то скоротать это время, а не сидит на диване в кромешной темноте, молча и тупо пялясь куда-то в стену или в потолок. Логично предположить, что Чонгуку не дают покоя какие-то мысли или тревоги. И прежде чем накручивать себя беспочвенными догадками, Чимин пытается узнать это у самого Чонгука, надеясь, что тот поделится с ним. Ведь, может быть, Чонгуку от этого станет легче, голова немного освободится, они разделят эти тревоги на двоих, и с ними справится будет куда проще. — О чём ты думаешь? — осторожно подталкивает его Чимин, протянув к Чонгуку руку по спинке дивана и запустив пальцы в его волосы. Аккуратно их расчёсывает, перебирая мягкие пряди, и после слабо массирует кожу головы. — Обо всём, — отвечает Чонгук, прикрывая глаза в ответ на эти прикосновения, медленно выдыхая. Он не пытается уклониться от ответа, а говорит правду. — О своей жизни, о тебе и о Хане… много о чём. Но Чимин чувствует, что есть что-то ещё. — И часто ты об этом по ночам думаешь? — задаёт он вопрос, начиная догадываться, что услышит. Просто этой ночью Чимин проснулся. А сколько ещё ночей до этого, пока он спал, Чонгук тут сидел один в темноте и думал? Чонгук — это даже в полумраке видно — смотрит на него виновато: — Последнее время чаще… — коротко вздыхает и, понимая, что Чимин не уйдёт, подползает к нему, чтобы положить голову на его бедро, на что Чимин сразу же реагирует, чуть меняя позу, садясь ровнее и уже облокачиваясь спиной на спинку дивана. Чонгук приобнимает Чимина рукой под коленом его согнутой ноги. И когда Чимин снова запускает руку в его волосы, подтягивает к себе ближе свои босые ноги, сворачиваясь калачиком, и закрывает глаза. Молчит какое-то время, и Чимин уже начинает думать, как правильно спросить, чтобы случайно не наступить на закопанную мину, когда Чонгук сам решает рассказать: — Помнишь, я задержался, когда мы уезжали с конюшни? Я говорил с одним человеком, он влиятельная персона в конном мире, у нас в стране так точно и за её пределами тоже… И он предложил мне работу. На самом деле, работу моей мечты… от которой я давно отказался. И последние дни… я всё время спрашиваю себя, почему меня никак это не отпускает. Я больше не хочу этого… но в то же время не могу избавиться от ощущения, что… должен? Что это мой долг? Что мне нужно пожертвовать собой и своим счастьем во имя большей цели, чем просто счастливо прожить свою жизнь? — он утыкается носом в бедро Чимина, начиная сопеть, потому что перекрыты ноздри, и его голос звучит гнусаво: — И сном, очевидно, тоже. И Чимин догадывается, что Чонгук плакал, но уже успел успокоиться. Или же собирался плакать, но Чимин прервал или подоспел вовремя: тут как посмотреть. — Почему ты решил, что будешь жертвовать своим счастьем, если это работа твоей мечты? — Чимин мягко гладит Чонгука по волосам. — Разве ты не будешь ещё счастливее, если твоя мечта исполнится? — этот вопрос уже скорее риторический, потому что ответ на него кажется более, чем очевидным и логичным. — Что за работу он предложил? — наконец задаёт, пожалуй, ключевой вопрос. — Берейтора… — Чонгук трётся носом о тёплую кожу, не собираясь отлипать от ноги Чимина, даже если тот сейчас захочет встать и уйти — придётся ему волочить Чонгука по полу за собой, как кандалы. — Хочет, чтобы я для его дочери заездил лошадь, которую он купил у нас… без железа. Как сделал с Барри. И, наверное, я бы мог… — он хмурится, но Чимин этого не видит. Чонгуку не нравятся эти предположения, не нравятся эти мысли. Он хочет, сука, чтобы они ушли, оставили его в покое и он смог нормально поспать. — Будь это просто лошадь… это было бы как капля в море. Но через него самого, Максвелла… наверное, я бы смог что-то изменить. Но… я не хочу этого. Я хочу остаться с тобой и с Ханой, — целует тёплую кожу, перестав тереться о неё щекой, и поворачивает голову, чтобы взглянуть краем глаза на Чимина. — Я хоть президенту откажу, хоть Богу, хоть Дьяволу, плевать. Если мне скажут вас оставить, я этого не сделаю, что бы мне ни предложили. Он переворачивается на другой бок, упершись коленками в спинку дивана, а лицом зарывшись уже Чимину в живот, напоминая большого ребёнка, который капризничает и не хочет идти в школу. Чимин не прекращает гладить Чонгука по голове, играясь с его мягкими волосами. Думает, но недолго. Скорее подбирает слова, чтобы правильно выразить свои мысли. — Это правда твоя мечта? То, чего бы ты хотел по-настоящему? — спрашивает Чимин, продолжая раздумывать. Это непростая тема, требующая их общего внимания, потому что они теперь вместе, одна семья. — Только ответь, не думая о нас с Ханой, не опираясь на то, что мы есть в твоей жизни. Я слишком хорошо знаю, что такое жертвовать всем ради кого-то, особенно мечтами, своей реализацией, жизнью в целом. Я занимался этим очень много лет подряд, пока не понял, что так нельзя. Каким бы счастливым меня ни делала Хана, этого мало, как бы это ни звучало. И нет, это не эгоистично — это правильно. Жизнь у нас одна, не две, не три, где одну мы можем прожить, отдав всего себя кому-то, а другие полностью для себя и умереть в итоге счастливыми, с чистой совестью, — Чимин говорит совершенно спокойно, глядя куда-то в окно, где город будто никогда не спит, переливаясь огнями. — Это твоя жизнь, ты и без того уже настрадался. Чимин, если бы мог, дотянулся бы и поцеловал Чонгука в голову, но вместо этого ласково убирает волнистые пряди с его лица, чтобы те не лезли Чонгуку в глаза. — Мы с Ханой никуда не денемся. Если это для тебя важно, это то, чего ты хотел всю жизнь, то, что сделает тебя счастливым, мы только поддержим тебя… Чимин не знает, что на самом деле сейчас чувствует. Его немного пугает то, что Чонгук сказал, что не бросит их с Ханой, потому что, очевидно, для реализации мечты Чонгука ему нужно будет уехать. Чимин не хочет с Чонгуком расставаться, но и вставать на пути его мечты — тоже. Не хочет, чтобы Чонгук чем-то жертвовал ради них, потому что рано или поздно его это догонит, так или иначе, мысленно так точно. Как было с самим Чимином. Но и сказать, что готов рвануть за Чонгуком и его мечтой, не может. Будь Чимин без Ханы, запросто… Но менять кардинально свою жизнь и жизнь своего ребёнка — это сложно. Новая школа, новая работа для Чимина, когда он сейчас сам весь погружён в учёбу, чтобы в конечном счёте реализовать и собственную мечту… Это всё очень сложно и тяжело как морально, так и физически. Чонгук молчит. Это правда не тот разговор, от которого можно отмахнуться и слить его, потому что они сейчас буквально обсуждают их будущее — совместное или порознь. — Это не моя мечта, — наконец глухо произносит Чонгук. — Моя мечта — это иметь семью, и я уже её нашёл. Вы с Ханой моя семья, — он опирается рукой о сиденье дивана и поднимается, чтобы оказаться с Чимином на одном уровне и посмотреть ему в глаза. Темно, но им этого достаточно. — Я не буду счастлив, снова просыпаясь один и засыпая один. Я не буду счастлив, делая то, что должен, не испытывая никакого удовольствия, максимум — удовлетворение, если результат будет меня устраивать, а учитывая, что я перфекционист… Это гиблый номер. Просто… — в этот раз Чонгук уже упирается лбом в плечо Чимина. Он вялый и сонный. Ему бы правда поспать, но он не может… Может, получится, если выговорится. Лишь бы Чимин сам после этого разговора сна не лишился. — Это как будто… моя задача? Судьба или высшие силы дали мне всё, чтобы я её выполнил, а я… отказываюсь? Не знаю, как объяснить это… Как будто правда на одной чаше весов то, для чего меня прислали в этот мир, то, ради чего мне дали второй шанс, когда я в первый почти проебал всё, а с другой — та жизнь, которую я хочу и всегда хотел; люди, которые делают меня по-настоящему счастливым. И я свой выбор сделал, но… кто-то сверху продолжает капать мне на мозги и нашёптывать, что я идиот. Счастливый, но идиот. Прости… у меня такая каша в голове… Обнимает Чимина за талию и ведёт носом выше, к шее, целует в неё, едва ли отдавая себе отчёт. Это не домогательства и не прелюдия к чему-либо: ему просто нравится Чимина трогать и целовать. Особенно теперь, когда он может трогать и целовать его всюду, где захочет и где раньше было нельзя. Чимин принимает эту ласку, даже открывается больше, но разговор ещё не закончен, потому что они ни к чему по сути не пришли, кроме того, что Чонгук никак не может разобраться в себе. Чимин очень хочет ему помочь, но, правда, не знает как. Он готов поддержать Чонгука абсолютно во всём, потому что Чимину важен комфорт Чонгука в жизни, важны его мысли, мнение, важен сам Чонгук. Но это непростая тема. И Чимин сам не знает, что с этим делать. — Этот мужчина, который предложил тебе эту работу… он дал тебе сроки на принятие решения? Миссия, для которой ты рождён, то, чего бы ты хотел от жизни, то, что мог бы изменить, зависит только от него? Других вариантов нет? — спрашивает спокойно Чимин. Он всё ещё весь в размышлениях. — Это просто самый лёгкий путь, по которому я могу пойти… Обстоятельства сложились в мою пользу, когда я сам того не желал. Напоминает упущенную возможность, но… — Чонгук снова тяжело вздыхает. Уже отстраняется полностью и приваливается спиной к спинке дивана, соприкасаясь с Чимином теперь плечами. Запускает обе руки в волосы и закидывает голову назад, пытаясь собраться с мыслями. — Не знаю, может быть, если бы это не казалось так просто… таким идеальным моментом… я бы и не парился. Я даже не уверен, что начну париться, если этой возможностью не воспользуюсь. Путей может быть множество, чтобы прийти к конечной точке… В другой раз, вероятно, уже так легко и просто не будет, если вдруг под старость лет я пойму, что мне это надо; что без этого спокойным и счастливым я не умру… Помнишь, я говорил тебе, что был парализован? — вдруг резко меняет тему Чонгук и даже поворачивает голову, не отрывая затылка от спинки, к Чимину, встречая его внимательный взгляд. — У меня было смещение, обошлось корсетом, даже без операции, спиц или замены позвонков… Был сильный отёк, из-за чего и передавило спинной мозг, так что ноги отнялись. И, тем не менее, из-за разрыва связок и каких-то там ещё повреждений… В общем, одно неудачное падение, даже не обязательно с лошади, сойдёт и велосипед или самокат, — и это инвалидность точно, а может, и летальный исход. Заездка лошадей… сам понимаешь. Не знаю, может, Барри спас мне жизнь? Когда не позволил мне принять участие в олимпиаде. Для меня каждый прыжок мог стать последним в моей жизни. И если до встречи с вами я не сильно своей жизнью дорожил… то теперь всё иначе. Я не хочу ни умирать, ни становиться обузой. Чёрт, я правда не хочу возвращаться к своей прошлой жизни, — стонет, потому что башка уже готова взорваться от всех этих мыслей. — Но настойчивый внутренний голос — может, моего отца, я даже не знаю, чей он, — продолжает твердить мне, что я должен. Кому должен? Зачем? Почему? Сука, как же бесит, — в самом деле злится и треплет себя по волосам, а потом трёт лицо. Есть какие-нибудь таблетки, избавляющие от мыслей в голове? Ну помимо очевидного снотворного… Чонгук бы такую выпил, лишь бы от всего этого мусора избавиться, из-за которого постоянно сбоит. Чимин слушает всё очень внимательно, хмурится, когда слышит про травмы, повреждения и риски, но он прекрасно понимает все издержки этой профессии. Теперь уже это всё мучает и его, не только Чонгука. Потому что если это так долго гложет Чонгука, то дальше легче не будет, а то и хуже, если они не решат этот вопрос. И, судя по всему, пока Чонгук не согласится со своим внутренним голосом, ничего не изменится. Потому что если бы это было иначе, то его бы всё это отпустило, как только он принял решение отказаться или не соглашаться на предложение, выбрав спокойную и размеренную жизнь с Чимином. Чимин тяжело вздыхает. Как бы ему ни хотелось помочь Чонгуку, но этот выбор всё равно должен сделать он сам. Чимин примет любой вариант, даже если он будет для него самого болезненный. — В этой ситуации принимать решение только тебе, я ничем не смогу помочь, потому что это не мой выбор, а твой. И приму я любое твоё решение, потому что я люблю тебя и мне важно, чтобы ты чувствовал себя не просто счастливо, но и комфортно, не думая, что «всё хорошо, но могло ведь быть и ещё лучше». Но лично я вижу в этой ситуации только два варианта её решения: тот, что проще, но на самом деле, таким он только кажется, потому что тогда появится много других проблем и вопросов, требующих решения; и тот, что сложнее, тяжелее, где путь к тому, чего ты так искренне хочешь, будет долгим и нелёгким, но при нём не будет стоять вопрос в нашем с тобой расставании, никого не придётся оставлять, мы сможем вместе, бок о бок, идти к нашим с тобой мечтам, реализовывая их. Я не говорю, что в варианте, который кажется более простым и действенным, нас с Ханой не будет. Мы… Я не хочу с тобой расставаться, не хочу тебя терять, но я просто не смогу всё бросить и поехать с тобой, начав всё с нуля. Нам придётся разлучиться на время, пока у меня не появится возможность вот так всё изменить… — договаривает Чимин всё, что хотел, что крутилось в голове, о чём думал. Нет смысла чего-то недоговаривать, потому что Чонгук должен знать, что Чимин об этом всём думает. И хочет, нет, надеется, что тот поймёт его правильно; что поймёт, что Чимин не отказывается от него, не бросит, независимо от того, что решит Чонгук. Отношения на расстоянии — полная хрень, но они имеют место быть, и если они с Чонгуком друг друга любят по-настоящему, искренне, то переживут и их, выдержат всё, дождутся друг друга, не потеряв своих чувств. — Я уже принял решение, — вздыхает Чонгук и мягко, но настойчиво тянет Чимина на себя, вынуждая его перебраться к себе на колени, после чего крепко его обнимает. Глядит на него снизу вверх, и его улыбка хорошо различима даже в темноте. — И сделал свой выбор. Я выбрал тебя. И Хану. Просто… мне нужно время, чтобы отпустить ситуацию. Я выбросил, на самом деле, визитку, даже не помню номер, не запоминал его, хотя можно заморочиться и позвонить в секретариат… Но я не хочу. Наверное, мне просто нужно вернуться в зал, чтобы начать уставать физически и разгрузить себя психологически… Или можем заняться чем-то более приятным, — почти урчит, и его руки со спины Чимина перемещаются тому на ягодицы. Но это снова не намёк на продолжение. Чонгук резко встаёт на ноги, удерживая Чимина на себе, и идёт с ним обратно в спальню. Попробует поспать, главное, чтобы Чимин вернулся в постель, заснул поскорее и завтра не встал разбитым и уставшим. Чимин чуть расслабляется, даже улыбается от такой наглости, которая ему по душе. Но всё, что сказал Чонгук… Он принял решение, сделал свой выбор. И почему-то Чимина это совсем не успокаивает, потому что раз выбор сделан, а внутри всё равно что-то грызётся, то корень проблемы не исчез. Но сейчас, очевидно, нет смысла продолжать этот разговор: он выматывает морально их обоих. А потому Чимин лишь только крепче хватается за Чонгука, вплетая пальцы в волосы. Он ещё не привык к тому, что Чонгук иногда вот так его запросто закидывает к себе на руки и носит, но не может сказать, что ему это не нравится. С Чонгуком ему всё нравится. И если тому нравится таскать Чимина на руках, он совершенно не против. По дороге Чонгук успевает Чимина увлечь в поцелуй. Он уже прекрасно ориентируется в квартире, так что они успешно финишируют у кровати, нигде не застряв и ни обо что не ударившись. Чонгук опускает Чимина на подушки максимально медленно и бережно, но расставаться с его губами не хочет, особенно когда присоединяется язык, и сразу ложится рядом, крепко Чимина обнимая. Выключается из своего заевшего мыслительного процесса и включается в незатейливую игру губ и языков, начиная довольно постанывать в поцелуй. И если бы не четвёртый или какой там уже час ночи, он бы точно уже полез Чимину в трусы: так удачно, что Хана давно и крепко спит и можно чуть-чуть пошалить, не боясь быть пойманными с поличным. Но Чонгук тормозит сам себя. Больше даже не из-за беспокойства о самочувствии Чимина, а из-за страха, что сорвётся: с каждым разом ему всё сложнее сдерживаться, и петтинга уже не хватает. Чонгук Чимина хочет до умопомрачения, по-настоящему, хочет войти в него, наполнить его собой, сделать окончательно своим. Но не решается об этом даже заговорить. Хотя им когда-нибудь предстоит этот разговор, чтобы хотя бы иметь представление о том, как они себе это всё представляют, совпадают ли их мысли, потребности и желания или нет, и если нет, то что с этим делать. Потому что когда-нибудь сделать придётся. Понятно, что кому-то из них или им обоим по каким-то причинам анальный секс может не зайти. Да и Чонгук, одно время плотно общавшийся с парой геев, знает, что никто его часто не практикует. Но попробовать то всё равно хочется. Чонгуку, по крайней мере. Насчёт Чимина он не уверен. Потому что стоит его пальцам или лицу оказаться где-то в опасной близости от входа, как Чимин не то что зажимается, а скорее словно цепенеет, то ли не зная, как реагировать, то ли из страха вторжения в его тело, то ли непонимания, что вообще происходит. И Чонгук поэтому не давит, ни на чём не настаивает, ждёт ответного сигнала, что Чимин готов; что он этого сам хочет. Или всё будет ещё банальнее: Чимин его сам на лопатки уложит. И Чонгук, который такой вариант тоже рассматривает, приходит к пониманию, что не против; что так его тоже устроит. Потом он всё равно эксперимента ради предложит поменяться. Когда-нибудь… когда-нибудь должна же его запретная мечта осуществиться? Не стала бы она такими темпами его одержимостью… Чонгуку кажется, он даже в подростковом возрасте таким озабоченным не был, как сейчас. Но ему Чимина мало, всегда мало. Он никогда и никого не хотел так сильно, как его. Чимин не продолжает этот поцелуй, также не намекает ни на что, ничего не просит, наслаждаясь тем, что есть, потому что, как бы Чонгук его ни отвлекал внезапными ласками, Чимин всё же озабочен тем, что эта тема всё так долго Чонгука терзает. И раз тот сказал, что ему нужно время, Чимин попытается это время скрасить. Но подумает, как именно, он не сейчас: ему через пару часов вставать на работу, а голова и без того уже гудит от мыслей. Заснуть бы… или уже лучше вообще не засыпать. Но Чонгук такой ласковый, такой тёплый и нежный, и в его объятиях так спокойно и уютно, что, в конце концов, Чимин всё-таки проваливается в сон.

***

Большую часть времени на работе Чимин раздумывает над тем, чем бы отвлечь Чонгука от его переживаний, дать отдохнуть не только физически, но и ментально. Но всё, что ему приходит в голову, требует большего времени, чем свободные выходные. Нужен полноценный отпуск, но у Чимина он только недавно был, хотя если очень надо, он может взять ещё один за свой счёт. А вот за Чонгука он не знает: хоть это и художественная школа, но, вероятно, отпуск у него будет тогда же, когда и у детей каникулы, а это ждать ещё пару месяцев. Нет, этот вариант отпадает. Чимину надо всё запланировать как можно скорее, желательно на эти выходные, когда Чонгук свободен. Себе он эти выходные сделает, если по графику не будет совпадать: поменяется с кем-то, чтобы их свободное время с Чонгуком совпало. И пока что единственный вариант — это снять отель на две ночи, заказать все виды SPA-процедур, чтобы проваляться не просто бездельно дома, а с пользой и приятно. Романтический ужин, прогулка по набережной. В общем, полноценное свидание, которого у них с Чонгуком не было, потому что с ними всегда была Хана и развлекали они в основном её. И для полной и качественной реализации своего плана Чимину необходимо отвезти дочку на выходные к бабушке. В конце рабочего дня он звонит маме, уточняет, сможет ли она посидеть с Ханой. Мама, естественно, соглашается, будучи всегда рада видеть внучку и сына. Чимин намеренно умалчивает, что у него будет к ней серьёзный разговор, чтобы та не нервничала и не накручивала себя раньше времени, изводясь до пятницы, когда Чимин должен будет после школы привезти Хану к ним с дедушкой. Он хочет обсудить всё тихо и спокойно, за чашкой чая или кофе, чтобы у мамы не успели сформироваться какие-либо мысли или догадки на тему их разговора, а потом, когда всё окажется не так, она столкнётся с каким-то разочарованием. А вот отец будет полностью увлечён Ханой, что тоже хорошо, потому Чимин сможет спокойно и открыто обо всём рассказать маме, а та уж сможет после объяснить и посвятить в новости и отца. Чимину бы очень хотелось познакомить родителей с Чонгуком, а потому он надеется, что разговор пройдёт хорошо и они в воскресенье смогут забрать Хану от родителей вместе, чтобы ни для кого это не стало шоком. На радостях Чимин возвращается домой. С появлением и переездом к ним Чонгука Чимину стало действительно легче: ему уже не надо отпрашиваться с работы на пару часов, чтобы забрать Хану из одной школы и отвезти в художественную, успев в промежутке дочку ещё и накормить дома или в кафе. В те дни, когда у Ханы нет художественной школы, Чимин забирал Хану из обычной, и она досиживала несколько часов до конца его рабочего дня вместе с Чимином. Её на работе уже все знают и обожают, сотрудницы и коллеги Чимина нередко брали заботу о ней на эти пару часов на себя, забавляя малышку самыми разными способами. Конечно, это было не всегда, изредка: и мама Чимина забирала Хану из школы, когда у неё была такая возможность, и после работы Чимин забирал малышку от бабушки с дедушкой. Сейчас Чимину можно обо всём этом не заботиться и не переживать, потому что теперь в этом всём ему помогает Чонгук. Как и сегодня, Чимина дома уже ждут его два самых любимых в жизни человека. Это так ново для него, но так чертовски приятно. Даже когда он уставший после тяжелого рабочего дня и мотаний в университет, он возвращается домой с улыбкой и теплом на душе, почти не ощущая усталости, которая нагребает на него потом, в объятиях Чонгука, будь то на диване или уже в кровати. Но сегодня его не задерживали на работе, а потому домой он практически впархивает, воодушевлённый своей задумкой и тем, что пока что всё хорошо складывается: Хана на выходных у бабушки, а хорошие номера с видом на океан на эти выходные свободны; если Чонгук согласится, Чимин сразу же один из них и забронирует, чтобы не упустить. «не опаздывай!!!» — часом ранее получил Чимин смс от Чонгука с кучей смайликов и сразу понял, что отправила его Хана, то ли сама без разрешения взяв чужой телефон, то ли Чонгук попросил её написать папе, потому что руки заняты. И Чимин понимает, что это однозначно второй вариант, потому что его с порога встречает не только Хана, прибежавшая, чтобы открыть ему дверь, но и божественные ароматы с кухни. — Мы испекли твой любимый пирог! — не может сдержать своих восторгов и гордости за себя Хана, спалив с порога весь сюрприз. Хотя это скорее её любимый пирог, который Чимин с ней ел за компанию, зная, как она его обожает. И то, что Чонгук его приготовил… — Ещё горячий, — улыбается ему Чонгук с кухни, не успев снять фартук, но хоть на волосах нет снега из муки, значит, кухня тоже выжила после их игры с Ханой в юного пекаря. В прошлый раз, когда Чонгук затеял с ней что-то печь, пришлось вызывать клининговую компанию, потому что своими силами они не справились — особенно с тем, что в итоге оказалось на потолке. Зато ребёнок остался счастлив, ведь кулинарный изыск удался. — М-м-м… как же вкусно пахнет, — тянет довольно носом Чимин, вдыхая аромат выпечки. — В следующий раз моя очередь встречать тебя с шикарным ужином после работы. Вас! — исправляется сразу Чимин, опустив глаза обратно на Хану и погладив ту большим пальцем по пухлой щёчке. Ведь когда у Чонгука рабочие смены, у Ханы занятия в художественной школе, и возвращаются они с Чонгуком домой вместе. — Тогда ты знаешь, что я хочу на десерт, — блядски улыбается Чонгук, пока Хана не видит, зато видит Чимин и сразу понимает, о каком десерте идёт речь. И Чонгук его догадку подтверждает, поиграв своими роскошными бровями, прежде чем снова скрыться в недрах кухни. Самое время накрывать на стол. Они традиционно ужинают все вместе за обеденным столом, позволяя ужинать вне кухни, в гостиной, в основном в официальные выходные или импровизированные, когда лень готовить и они что-то заказывают, а потом заваливаются все на диван и включают какой-то фильм, подходящий и для детей, или диснеевский мультик, на котором настаивает Хана. Есть и её любимые, которые она может пересматривать бесконечно и они ей не надоедают, и даже Чонгук уже выучил все реплики персонажей, прожив с ними всего-то пару месяцев. Хана управляется с ужином, как всегда, первее всех, благодарит, убирает за собой посуду в раковину и убегает к себе в комнату, захватив щедрый кусок пирога, который в неё точно не войдёт, но она всё равно попытается. Как раз вышла новая серия её любимого детского сериала, на который её подсадили девочки-одноклассницы. Чимин только и вздыхает, понимая, что все слова «дети очень быстро растут» появились не на пустом месте. Хане скоро восемь… От этих мыслей по спине мурашки. Но из раздумий его вырывает Чонгук, который так мило заглядывает ему в лицо, потому что Чимин заметно задумался, и спрашивает: — Как на работе? Всё хорошо? Ты весь ужин будто где-то не здесь, хотя домой ты вернулся в приподнятом настроении. Что-то случилось? — мягко спрашивает Чонгук, пока ещё ни о чём не тревожась. — Да… то есть нет, — Чимин тут же слабо смеётся. — Нет, ничего не случилось, всё хорошо, просто задумался, — улыбается, отодвигая тарелку от себя подальше, чтобы не сидеть над грязной посудой. — А ещё поговорить хотел с тобой… — смотрит на Чонгука спокойно и любяще, и может, капельку взволновано. Делает пару глотков воды из стакана. Чимин не нервничает, в этом ничего такого нет, он же не на Луну Чонгуку предложит слетать. Просто ему очень хочется этих совместных и романтических выходных: такого времени у них друг на друга до сих пор не было, потому что есть Хана. Но он распланировал всё сам, а потому не уверен, понравится ли такая затея Чонгуку. Не сама возможность уединиться, а всё остальное. — Когда ты начинаешь с этой фразы, нервничать уже начинаю я, — посмеивается Чонгук. Тоже отодвигает грязную посуду, которой займётся позже, тем более он уже сделал Чимину сюрприз и подарок. Причём так, что бедный Чимин подумал, будто ему предложение делать будут. Но в итоге его с закрытыми глазами довели до кухни, а там его ждала встроенная посудомоечная машина, которую Чонгук заморочился, съездил купил, чтобы подошла под почему-то нестандартную кухонную стойку; нашёл сантехника, с которым они с горем пополам её установили — в общем, история закончилась хорошо, никто в итоге не пострадал, даже соседи снизу, которых не затопило, и на том спасибо. Чонгук даже на ручку привязал большой розовый бант, ну чтобы подарок был упакован, как положено. Бант теперь украшает комнату Ханы, а Чимин и Чонгук наслаждаются благами цивилизации, когда посуду больше вручную мыть не нужно. Чимин снова хихикает, а потом мягко кладёт свою ладонь поверх руки Чонгука, лежащей на столе. — У нас с тобой за всё это время ещё не было возможности нормально отдохнуть, так чтобы только вдвоём, без Ханы. Поэтому, я подумал, может, съездим к морю? На пляж… на этих выходных. Что думаешь? — спрашивает Чимин, заглядывая Чонгуку в глаза. Он пока только предлагает ему, не озвучивая, что уже всё посмотрел на сайте, узнал и даже договорился, что Хана побудет на выходных у бабушки с дедушкой, чтобы не пугать Чонгука своим напором и рвением, ведь он не знает, вдруг Чонгуку вообще такое не по душе?! — Наше первое романтическое свидание на берегу моря… — влюблённо добавляет Чимин, не удержавшись. Чонгук удивлённо вскидывает брови. Он правда такого поворота событий не ожидал. И хотя планов у него на выходные не было никаких, кроме как провести это время со своими любимыми, Чимином и Ханой, да хоть в образах семейства тюленей все два дня, поездку к морю, романтическое свидание, без ребёнка, он даже не представлял. Такое вообще возможно? Кажется, что возможно. И он будет идиотом, если откажется. — Что я думаю? — Чонгук быстро облизывается и перехватывает пальцы Чимина, переплетая их со своими. — Я думаю, что нам нужен номер для новобрачных. Шучу. Или нет, — он быстро тянет руку Чимина к своему лицу и целует в костяшки пальцев, а потом и в тыльную сторону ладони. — Конечно я очень хочу с тобой поехать. Хоть на море, хоть на край света. И тут же широко улыбается, до лучиков-морщинок в уголках глаз, которые делают его ещё красивее, если есть куда. Чонгук правда как будто похорошел: семейная жизнь явно пошла ему на пользу, убрав нездоровый серый оттенок с лица и вернув блеск глазам. — Вообще-то, именно такой номер я нам и присмотрел. Там такой шикарный вид из окна, я сохранил пару фоток, если хочешь, покажу. Или оставить сюрпризом? — игриво спрашивает Чимин, зная, что там огромная ванна-джакузи находится прямо в комнате, у панорамного окна. — За Хану я уже договорился с мамой, так что, даже если бы ты отказался, эти выходные были бы только наши, но я подумал, что стоит немного сменить обстановку. — Мне надо подготовиться, — смеётся Чонгук, переполненный счастьем, и опять руку Чимина целует, только уже в запястье. — Может, постричься? Сделать какую-нибудь стрижку, укладку? Я бы сделал пирсинг, но он так быстро не заживёт, и от солёной воды будет щипать. Тебе надо было мне заранее сообщить, — прикусывает Чимина за основание ладони в качестве наказания за то, что всё в последний момент сказал. — Ладно, я же мастер импровизации, мне бы первую брачную ночь пережить. Ждёт, что Чимин смутится. Хотя, если тот им номер для новобрачных снял, он ведь не рассчитывал, что Чонгук не захочет попробовать траходром? Потому что кровать Чимина, как они выяснили, немного поскрипывает, и Чонгук уже присматривает варианты замены. Конечно, как на его съёмной квартире, он Чимину предлагать на матрасе на полу спать не станет. Но надо какую-то более устойчивую и массивную конструкцию поставить. И сделать бы хорошую звукоизоляцию стен… И замок на дверь уже поставить. Вот как раз все детали с Чимином и обсудят, пока будут вдвоём. Но Чимин не смущается, его радуют энтузиазм и настрой Чонгука, ведь на это он и рассчитывал: что тот отвлечётся полностью от всех тревожащих его так долго мыслей. На самом деле, когда Чимин листал варианты номеров, видя все их навороты, выбрал именно для новобрачных, самый роскошный, большой, а джакузи прямо посреди номера… Да, Чимин пал перед огромным корытом с бульбашками и пеной. Но выбирая номер, Чимин задумывался о том, что у них появится отличная возможность позволить себе куда больше тихого петтинга и минета иногда. Он решил для себя, что готов пойти дальше, готов предложить Чонгуку такой вариант. И нет, не для того, чтобы таким образом Чонгука отвлечь, используя тяжелую артиллерию. Чимин этого хочет, хоть и знает, что будет смущаться и зажиматься, потому что не знает, как себя вести. И все те разы, когда Чонгук, намеренно или нет, подбирался к его заднице слишком близко и откровенно, Чимин попросту терялся. Но если бы Чонгук попросил его об этом сам, Чимин бы не отказал. Для него нет в этом ничего запретного, отталкивающего. У него в принципе раньше не было никакого опыта, чтобы он мог знать, понимать и определить для себя, что для него приемлемо, а что нет. Но сейчас хочет узнать. Когда-то же надо решиться и попробовать. Секс же, как и с женщинами, может быть многогранным, разным. И Чимину хочется познать эти грани с Чонгуком. — И где бы ты сделал пирсинг? — не удерживается от вопроса Чимин. Чонгук его этим заинтриговал, потому что единственное место, о котором думает сейчас Чимин, — это член Чонгука. Он ведь хотел посмотреть на «красоту». — Там, где его не видно, но ты бы нашёл его сразу, потому что точно бы знал, где искать, — смеётся Чонгук, ответив загадкой, ответ на которую слишком очевиден. Чонгук запомнил, что Чимин ему в прошлый раз сказал. И он правда подумывал где-нибудь по дороге заскочить к пирсинг-мастеру. Но теперь уже всё, до следующего раза. — Ты прекрасно выглядишь, тебе не надо ничего делать, менять, а тем более стричь волосы. Я влюблён в твои кудряшки, — треплет Чимин волосы Чонгука, запуская в пышность всю ладонь. Перебирает пальцами. — Да, у тебя отлично получается наматывать их на кулак, — не перестаёт дразнить его Чонгук. — Ещё бы они тебе не нравились. Он всё же встаёт из-за стола, чтобы собрать посуду, а заодно быстро чмокнуть Чимина в щёку, которая всё-таки покраснела и горит. А может, это из-за острых специй. — Твоя мама сделает с Ханой уроки? Нужно тогда собрать ей портфель на выходные, — Чонгук, несмотря на весь их флирт и очень многообещающую поездку к побережью, не забывает о ребёнке. Уверен, что Хана прекрасно проведёт время с бабушкой и дедушкой, по которым наверняка соскучилась, но ему всё равно немного грустно с ней расставаться, хоть это и возможность для него и Чимина провести это время наедине, говоря и делая то, что они бы никогда не смогли при ребёнке. Чонгук с детства был таким заботливым. Только он думал, его родительский инстинкт лишь на лошадей распространяется, особенно жеребят, но потом с дуру согласился пойти работать в школу — и всё, пропал. Если бы у него была возможность, серьёзно, он бы всех детей-сирот усыновил. Благотворительность благотворительностью, а настоящую семью никакие игрушки, одежда, игры и вкусная еда не заменят. Чонгук сам не знает, из-за чего у него сформировалось такое отношение к семье и детям, ведь он вырос в полноценной, хорошей семье, а не в детдоме, чтобы так остро это всё воспринимать и реагировать на это. — Конечно сделает. Я же сказал, что обо всём договорился, останется её только забрать в воскресенье, и дело в шляпе. Хана уже собрала себе и портфель с уроками, и сумку с вещами и игрушками на два дня. Лично тебе вообще ни о чём париться не надо. Уже всё готово, — играет Чимин бровями. И Чонгук на это только ещё шире улыбается, мычит как-то интимно, приближаясь медленно к Чимину, и целует того в губы. Медленно и сладко, не углубляя поцелуй. У них уже очень скоро появится возможность сожрать друг друга с потрохами. Осталось потерпеть ещё чуть чуть — и наконец нирвана.

***

Когда наступает пятница, у Чимина уже всё свербит. И поскольку у Чонгука сегодня работа, а ввиду их общих с Чимином планов Хана вместо художественной школы должна поехать к бабушке с дедушкой, Чимин сам заберёт малышку из школы, отпросившись с работы на этот день пораньше с концами. У Чимина с начальством хорошие отношения, а потому для него это почти не проблема — он легко отработает свои часы в другой день. Чимин вовремя встречает Хану у школьных ворот. Та не менее довольна тем, что на выходные едет к бабушке с дедушкой, потому что они её безудержно балуют, за что не раз получали втык от Чимина. Не злобный, конечно, но довольно строгий. Он и Хана заезжают домой, чтобы поменять ей рюкзак, в который с утра уже сложили все нужные ей на эти выходные вещи: пижаму, планшет и книги с тетрадями, чтобы не забыли и о домашних заданиях. Чимин кормит Хану, сам же игнорируя приём пищи, потому что весь как на измене. Он предвкушает их с Чонгуком выходные, которые начнутся с вечера этой пятницы, а ещё ему предстоит важный разговор с матерью, который случится куда раньше. Главное, чтобы всё прошло хорошо и у него не испортилось по итогу настроение. Но он почему-то уверен, что всё будет хорошо. Надеется. Хочет в это верить. — Бабу-у-уль! — почти выкрикивает Хана с порога, как только им открывают дверь. Бросается сразу же к бабушке, которая уже раскрыла для неё свои объятия. — Привет, кнопка моя, — бабушка целует Хану в макушку. — Здравствуй, сынок, — она улыбается и Чимину, пока на ней виснет внучка. Но поцелует и обнимет своего сына обязательно тоже, как только Хана насытится их близостью. И та не задерживается, отлипает от бабушки, бегом стаскивает с ног кроссовки и мчится вглубь квартиры поздороваться с дедушкой, спросить, подготовил ли он для неё обещанную поделку из дерева, о которой они договорились ещё в прошлый раз, когда Хана у них гостила. — Привет, мам, — Чимин подходит к матери первым и приобнимает её одной рукой за плечи, потому что во второй у него рюкзак Ханы, о котором она благополучно уже забыла. — Как вы? — привычно интересуется Чимин, хотя они с мамой поддерживают связь: чаще переписываются, чем созваниваться. Но это уже привычное беспокойство и своего рода забота со стороны Чимина. — У нас всё хорошо, дорогой. Вы с Ханой как? — мама от сына не отходит. Забирает у него рюкзак внучки, давая возможность нормально снять обувь и повесить на вешалку джинсовую куртку. Хана свои вещи так и побросала в прихожей, что обычно не делает, но ей было уж больно интересно, исполнил ли дедушка своё обещание. Чимин убирает и её обувь, ставя на полку. Вешает детскую курточку рядом со своей. — У нас тоже всё отлично, — отвечает Чимин, возвращая взгляд к маме, и она точно определяет по нему, что тот не врёт. Глаза выдают. И у неё ожидаемо возникает не один вопрос, но она тактично молчит, поджидая момента. Чимин с мамой наконец проходят также вглубь квартиры. Чимин здоровается с отцом без излишних нежностей, но тепло улыбаясь. Отец уже во всю занят и оккупирован внучкой, Чимин им не мешает. Он идёт сразу на кухню следом за мамой. — Что будешь? Чай? Кофе? Сок? Есть хочешь? — засыпает мама заботливыми вопросами, на что Чимин просит только чашку кофе: он не голоден, кусок в горло не лезет. И пока мама шуршит у плиты, заваривая кофе с помощью турки, считая, что такой кофе самый вкусный, и Чимин с ней не спорит, потому что бесполезно, ей нравится и это главное, — Чимин садится за стол и всё думает, как бы так начать этот разговор. Но ходить вокруг да около он не будет. Его родители понимающие и не осуждающие люди, просто когда это касается кого-то извне — это одно, а когда это твоя семья — совершенно другое. Но он верит в то, что его примут без каких-либо сумасшедших потрясений и глобальных проблем. — Мамуль… — осторожно начинает Чимин. — М? — та всё колдует у плиты. — Я поговорить с тобой хочу. — О чём, милый? — О себе… и не только. О своей личной жизни… — говорит и внимательно смотрит на маму, которая как раз снимает турку с плиты. Она молчит какое-то время в ответ, потому что это та тема, которая её волновала очень давно, но она уважала личные границы сына, никогда не влезая туда, куда не следует, хоть ей и хотелось по-матерински как-то помочь, подтолкнуть, посоветовать. И, судя по всему, вселенная услышала её истинное, искреннее желание, чтобы её сын был по-настоящему счастлив. Чтобы та наконец послала ему его человека, правильного. — Если ты женишься, я задушу тебя вот этим полотенцем, — машет в воздухе вафельным полотенцем, стоя всё ещё к сыну спиной. Шутит, конечно, и Чимин это понимает, как понимает и то, что именно мама имеет в виду. И нет, конечно, он бы так не поступил с родителями, скрывая отношения так долго, а потом просто поставив в известность чуть ли не приглашением сразу на свадьбу. — Нет, мам, — спокойно отвечает Чимин, смеясь. Об этом он даже не думал, не заглядывал так далеко и глобально. И по сути, его вообще не заморачивает этот вопрос: штамп в паспорте — это не больше, чем формальность, которая на искренность и глубину чувств никак не влияет. А потому Чимина этот вопрос никак не тревожит. Конечно, если Чонгук этого захочет или возьмёт и сделает ему предложение, Чимин, естественно, согласится, раз уж для Чонгука это будет иметь значение. Но они оба не начинали и ни разу не обсуждали эту тему. А потому нет смысла о ней думать и сейчас. — Но… у меня кое-кто появился… — чем ближе он к сути, тем больше начинает нервничать. — Это я уже поняла, — спокойно отвечает мама. Ставит на стол две чашки кофе. Смотрит Чимину прямо в глаза. — По глазам всё сразу было видно. Даже если бы ты попытался утаить это, — гордо заявляет мама о своих сверхспособностях, в которых Чимин никогда и не сомневался. Он только улыбается на это, подтягивая к себе ближе свою чашку. — Знаю-знаю, Шерлок Холмс ты мой, — ласково говорит Чимин. — Но… я не хочу ходить вокруг да около, пытаясь это объяснить какими-то другими словами или способами, проще сказать как есть. И я очень надеюсь на ваше с папой понимание… — говорит Чимин, набрав в лёгкие побольше воздуха. Неосознанно водит пальцем по ободку чашки. Мама слушает, не перебивает. Понимает, что чего-то простого или привычно ожидаемого типа: «её зовут Софи, она моя коллега», или «мы познакомились случайно, в кафе», она не услышит. Но её это не пугает. Свой главный и основной вопрос она задаст уже после того, как услышит признание сына, и неважно, что именно прозвучит. На самом деле, она готова ко всему. Она давно поняла, что мир не делится на чёрное и белое, правильное и неправильное — у него очень много разных красок и оттенков. — Это мужчина… Его зовут Чон Чонгук. Забавно, что он тоже кореец, как и мы, — с улыбкой говорит Чимин и только спустя пару секунд поднимает глаза от своей чашки снова на маму. Смотрит, пытается понять её реакцию, определить её по мельчайшим изменениям в мимике, чтобы успеть проработать в голове будущий диалог или, быть может, монолог. Но мама молчит, искусно скрывая все эмоции на лице. И то, что она услышала… Она не может сказать, что безумно этим шокирована, разочарована, расстроена. Нет. Она скорее просто немного удивлена. Но, видимо, из-за того, что Чимин стал отцом так рано, имея отношения, считай, всего с одним человеком, с женщиной, не давало ей повода думать о том, что может быть как-то иначе, заметить что-то в сыне ещё тогда. И теперь её интересует, как давно Чимин это понял, как давно осознал это сам? Трудно ли ему было? Она совершенно не думает о том, что это как-то неправильно, противно, аморально или неприемлемо. Но, наверное, в этом и заключается настоящая, бескорыстная материнская любовь, когда тебя всегда, независимо от ситуации и обстоятельств, будет волновать в первую очередь душевное состояние твоего ребёнка, счастлив ли он, комфортно ли ему. А всё остальное неважно. И прежде, чем Чимин открывает рот, чтобы продолжить, начать говорить, попытаться объяснить маме, что это, вероятно, было в нём всегда, просто не довелось этого в себе открыть раньше, познать эту свою сторону, которая тихонько ждала подходящего времени, мама наконец прерывает молчание первой: — Я не скажу, что не удивлена этому. Это немного неожиданно, но… — Она тянет глубокий вдох, но не досады или разочарования, а, что ли, облегчения? — Ты же знаешь, что для меня самое главное, чтобы ты был счастлив, а с кем именно, это не моё дело. Мы не выбираем, кого любить. Этот выбор делает наше сердце вне зависимости от наших желаний, — она говорит это совершенно спокойно, глядя на сына с той же теплотой и любовью, как и всегда. — И если ты счастлив с этим человеком, то моё материнское сердце спокойно. Если ты в этом Чон Чонгуке уверен, а, очевидно, уверен, иначе ты не стал бы мне о нём рассказывать, то я только искренне за тебя рада. За вас… — И у неё неожиданно наворачиваются слёзы на глазах. Она переживала за сына долгих семь лет, искренне желая, чтобы рано или поздно у него всё наладилось и он не провёл всю свою жизнь в одиночестве. Хана не в счёт, потому что придёт время и она упорхнёт из родительского гнёздышка строить свою жизнь и семью. И мама хорошо знает, что нет ничего приятнее знать, что дома тебя кто-то ждёт. Чимин сразу же встаёт со своего места и подходит к матери, обнимая её со спины, крепко обхватив за плечи. — Ну ты чего?! — кладёт подбородок маме на плечо, а потом прижимается к её щеке своей. Трётся, словно котёнок. Мама роняет слёзы на его предплечье, которое перехватывает рукой, гладит, стирая мокрые дорожки. — Всё хорошо. Я просто очень рада за тебя, правда… — последнее почти шёпотом, боясь снова сорваться на слёзы. Чимин настойчиво разворачивает её к себе лицом и обнимает уже полноценно, прижимая её голову к своей груди. Гладит по волосам, успокаивая. — Да, мамуль, я очень счастлив. Я люблю его, а он меня. И Хану тоже, очень… И она от него без ума. Поэтому я могу назвать себя самым счастливым человеком, — и на этот раз голос дрожит уже у Чимина. Он крепче обхватывает маму в объятиях, сдерживаясь, как может. Но она всё же отстраняется немного, чтобы взглянуть сыну в глаза. Высвобождает свои руки, чтобы стереть непрошенные солёные дорожки слёз с его щёк, которые всё же сорвались с век. — Для меня нет ничего лучше, чем знать это и понимать. Береги своё счастье, сынок, ведь оно такое хрупкое, — мама целует Чимина в щёку, обнимая за плечи сама, привстав на носочки, потому что на голову ниже своего сына. — Ты ведь нас познакомишь? Хочу увидеть того, от кого глаза моего сына так сверкают. Приезжайте, как сможете, все вместе на ужин, папе я расскажу сама, — просит мама, заботливо поправляя Чимину волосы. — Приедем, обязательно приедем. Я надеялся, что мы приедем за Ханой в воскресенье вместе, — с улыбкой отвечает Чимин. — Отлично. Я приготовлю что-то вкусное. Что он любит? — заметно оживляется мама. И Чимин знает, что готовиться она начнёт к воскресенью уже сегодня. — Он не привередлив, но любит мясо. Приготовь что-то из бабушкиных рецептов. Может, корейское? — Договорились. — От былых слёз на лице мамы не осталось и следа. Они ещё немного общаются с Чимином на кухне наедине, а потом перебираются в гостиную к Хане с дедушкой. Уходит Чимин от родителей ещё более окрылённый, чем до своего прихода. С таким же настроением он и достаёт телефон из заднего кармана джинсов. «Птичка в клетке» — отправляет Чимин смс Чонгуку, добавив смайлик с хитрой ухмылкой. «Еду домой за нашими вещами. Встречу тебя у школы. Тачки и бумбокса у меня нет, прости…» — отправляет следом ещё одно cообщение, говоря о романтичном моменте из старенького фильма восьмидесятых годов, который в своё время был очень популярен и некоторые до сих пор пользуются этим методом в ухаживаниях, отдавая дань старому кино. Чимин добавляет грустный смайлик со слезой. И правда, будь у него машина, он бы заморочился и, может, не на бумбоксе, как в фильме, но на портативной колонке бы точно включил для Чонгука его любимую песню, облокотившись поясницей на капот авто, ожидая, когда его возлюбленный выйдет к нему на звуки музыки. Чимин и не думал раньше, что он такой романтик, но есть у него парочка любимых моментов из подобных романтических фильмов. «жду тебя, мой Чимео» — отправляет Чонгук игривое сообщение в своей любимой манере. Он как раз уже планирует закругляться, чтобы самому не задерживаться. Поскольку сегодня пятница, родители сами заинтересованы в том, чтобы забрать детей пораньше, поэтому к тому времени, как Чимин приезжает, Чонгук не только успевает закрыть класс, сдать ключи и попрощаться с охраной до понедельника, но и выйти на улицу. И Чонгук встречает Чимина не один. У него в руках большой букет, и Чимин бы подумал, что это реквизит, который Чонгук вынужден забрать с собой, поскольку к следующему занятию цветы, которые они с детьми рисовали сегодня с натуры, уже завянут, но это любимые цветы Чимина. И он сразу понимает, что этот букет был куплен для него. Чимин попросил таксиста задержаться, как только увидел, что Чонгук уже вышел из школы и ждать его не придётся, а потому они могут на этом же такси и уехать. — Знаю, что мужчинам цветы дарить не положено, но наша соседка снизу их выставила сегодня утром на витрину, они показались мне такими красивыми, что я прошёл мимо, но потом вернулся и купил их, чтобы подарить тебе. Они пахнут так же потрясающе, как и ты, — говорит Чонгук, протягивая Чимину букет, когда тот, выйдя из такси, останавливается напротив. Если бы не камеры на территории и вероятность случайно попасться на глаза кому-нибудь из родителей или, не дай Бог, администрации, Чонгук бы уже Чимина схватил и поцеловал. Но он может пока подарить ему только свою тёплую и светлую улыбку. Ну и роскошный букет пионов, конечно же. — Это мои любимые цветы, — с широкой улыбкой говорит Чимин, принимая этот пышный букет очаровательно красивых цветов кремового цвета. — И про «не положено» — это явно придумали гомофобы, — фыркает. — Не обязательно быть геем или женщиной, чтобы любить цветы. Сюда же можно и «мужики не плачут». Чушь собачья, — бухтит Чимин, утыкаясь носом в букет. — Спасибо, они очень красивые и правда божественно пахнут, — благодарит, глядя Чонгуку прямо в глаза. Чимин намеренно игнорирует комплимент о своём запахе, потому что они не в том месте, где он мог бы за него Чонгука поцеловать, а то и куснуть за мочку уха, заигрывая, потому что увлекаться нельзя, не здесь. Лучше поскорей добраться туда, где они смогут в полной мере насладиться друг другом. — Раз уж я Чимео, — едва не со смешком припоминает он Чонгуку его шутливое обращение, — выходит ты — Куклиет? — спрашивает Чимин с улыбкой и подозрительно косится на Чонгука. Это забавно, но ему нравятся эти прозвища. — Для тебя я буду кем угодно, — соглашается Чонгук, широко улыбаясь. — Запрыгивай, Куклиет, — открывает дверцу такси Чимин, пропуская Чонгука первым. — Не карета, скуза, но довезёт тоже с ветерком, — садится следом. Спортивную сумку с их вещами на эти пару дней он оставил в салоне машины и предусмотрительно отодвинул в самый угол, к другой дверце, чтобы их с Чонгуком ничего не разделяло. Им ехать не так уж долго, да и в такси не потискаешься, как-то некомфортно и неловко, но точно не стыдно. Чимину глубоко плевать на мнение таксиста и любого другого человека о них, о нём, но всё же рамки приличия никто не отменял. Но быть максимально близко, держаться за руки — это можно. Даже нужно. Чимину так точно. — Я рад, что у тебя хорошее настроение, — говорит Чонгук, как только Чимин садится рядом и такси трогается. Гладит Чимина по бедру, улыбаясь тому, как тот всё не может расстаться с цветами: они правда пахнут так приятно. — Я боялся, что тебе на работе его испортят и мне придётся проводить срочную моральную реанимацию. — Нет, всё хорошо. Я бы даже сказал, прекрасно, — говорит Чимин, замолкает на пару секунд, а после поворачивается к Чонгуку снова. — Работа работой, там бы мне вряд ли смогли испортить настроение сегодня, даже если бы случился Апокалипсис, — улыбается со смешком. — Я поговорил с мамой… На самом деле, у Чимина настолько хорошее настроение, что даже если сейчас всё пойдёт не по плану, их номер вдруг окажется занят из-за накладок и других свободных не окажется — плевать. Они придумают что-то другое. Главное, что они сейчас вместе; что у них есть эти два дня друг на друга. — И что она сказала? — с невольным напряжением спрашивает Чонгук. Но судя по тому, какой Чимин радостный, ничего плохо. Так ведь? Но Чонгук всё равно на всякий случай берёт его за руку — наверное, больше для поддержки себя, чем Чимина. — Ну… шампанское не открыла. Плакала, — говорит спокойно Чимин, еле сдерживая улыбку, глядя на Чонгука, у которого заметно меняется цвет лица с нормального на слегка бледноватый. Чимин сам не знает, почему ему захотелось над Чонгуком подшутить немного. Но он такой милый сейчас, что если бы они не были в такси, Чимин бы растерзал губы Чонгука на радостях. — От счастья, рыдала от счастья она, — наконец договаривает Чимин, чтобы Чонгук совсем не поник, а то, кажется, шалость уже стала выходить из-под контроля. — Она счастлива за меня, за нас. Хочет с тобой познакомиться, пригласила на ужин. Я сказал, что в воскресенье мы заберём Хану вместе и останемся поужинать. Ты же не против? — спрашивает ласково Чимин, чуть приподнимая козырёк бейсболки Чонгука, чтобы лучше видеть его глаза. Чонгук молчит как-то тревожно долго, только смотрит неотрывно на Чимина, и напрягаться начинает уже Чимин, не понимая, что означает эта тишина. Чонгук ведь дал своё согласие на то, чтобы Чимин рассказал обо всём своим родителям, а если вдруг передумал, почему не предупредил заранее? Да нет, он бы так не сделал. Чонгук резко выдыхает, с трудом собравшись с мыслями. — Это несколько… — не может подобрать правильное слово. Неожиданно? Слишком быстро? Наверное, это всё отголоски корейского воспитания, что у него мандраж из-за встречи со старшими, к которой он морально как-то совсем не готов. Хоть он нисколько не сомневается в том, что родители Чимина чудесные, добрые и прекрасные люди, но его собственных тараканов это не успокаивает. Может, даже с гомофобами ему из принципа встретиться было бы проще, чем вот так… полностью войти в семью Чимина, который хочет представить его, как своего мужчину, своим родителям. И это… ответственно? Чонгук правда чувствует какое-то давление из-за этого, хоть не может найти этому причины. Наверное, ему просто сложно сходиться со взрослыми людьми. С животными и детьми проще. Ему даже к Чимину подступиться было непросто. Сколько месяцев он даже смотреть на него дольше трёх секунд не отваживался? А тут семейный ужин… — Хорошо, я не против. Но если я буду тупить, заикаться, ронять столовые приборы и выглядеть, как невпопад кивающий головой болванчик, надеюсь, твои родители не подумают, что ты из жалости у себя дома дурачка приютил, потому что больше никто его не хотел с улицы забирать, — Чонгук пытается шутить, но его глаза серьёзные, улыбка в них не отражается. Для него это правда серьёзный шаг. Одно дело — строить отношения с Чимином, что и так приходится делать по наитию, ошибаясь и исправляясь, пытаясь больше полагаться на интуицию, чем на знания, которых нет. Другое дело — завязывать отношения с семьёй Чимина, что сложно вдвойне. Чонгуку обычно плевать, кто и что о нём подумает, но ему совсем не плевать, что подумают о нём родители Чимина, потому что… это, чёрт возьми, его родители. Чонгук даже не знает, скажет ли своим, хоть отец и прямо дал ему понять, что он догадывается о природе их отношений. И дело не в том, что мама и папа не смогут их принять; что Чонгука осудят; что он их разочарует, не оправдает их ожиданий и надежд уже в который раз. Нет. Дело в том, что семья для Чонгука — это то, что выбрал и создал он сам, это Чимин и Хана. У Чимина, очевидно, совершенно другие отношения с родителями, и Чонгук точно знает, что будет весь вечер бороться со своим навязчивым ощущением, что он в этой семье лишний. Он знает. Он со своими тараканами знаком лично, хорошо и давно. — Моя мама очень проницательная женщина, она так не подумает. Отец тоже ко всему и всем относится с уважением и пониманием. К тому же, когда я сказал, что у меня кто-то появился, мама сказала, что сразу же поняла это по моим глазам. А ещё я сказал ей, что люблю тебя, поэтому вряд ли она подумает о том, о чём ты волнуешься. С одной стороны, это волнение Чимину кажется забавным, но с другой, он чувствует некое напряжение в голосе Чонгука. Он не хочет на него давить, понимая, как это всё может выглядеть для него. Чимин просто счастлив, и ему хочется этим счастьем поделиться с семьёй, чтобы в будущем не было вопросов или недосказанностей. Но также понимает, что это для Чонгука может быть слишком поспешно. — Если ты пока не готов, не страшно. Мы можем в другой раз к ним приехать, когда захочешь. Я не хочу тебя торопить или к чему-то обязывать. Просто так вышло, я лишь поделился с ней частью своей жизни, а она захотела с тобой познакомиться. Не хочу, чтобы ты чувствовал себя неуютно или обязанным это делать, — Чимин говорит и кладёт руку Чонгуку на шею сзади, мягко растирая кожу и мышцы, массирует, пытаясь расслабить и показать, что всё в порядке, даже если Чонгук не хочет сейчас встречаться с его родителями. — Нет, всё нормально, — Чонгук чуть улыбается. — Правда. Я совсем не против познакомиться с твоими родителями и поужинать всем вместе. Тем более, если вы уже договорились, не хочу придумывать глупые причины, по которым я не смогу. Я могу. И хочу, — говорит и понимает, что даже не лукавит. Ему в самом деле хочется, но по другой причине: увидеть Чимина в иной среде; как он взаимодействует со своими родителями; как ведёт себя в другой обстановке; увидеть Хану тоже, чтобы узнать их ещё ближе, узнать об их жизни до Чонгука практически изнутри. — Хорошо тогда, — отвечает Чимин, немного расслабившись на этот счёт. Доставлять Чонгуку дискомфорт, будь то моральный или физический, — это точно не его желание. По приезде в отель Чонгук доверяет Чимину только его самого и букет цветов. Сумку перекидывает через то же плечо, что и свой рюкзак, то и дело стреляя в Чимина глазами из-под козырька бейсболки, улыбаясь вполне невинно. Будто он и не замышляет, что, как только они останутся наедине, он сразу Чимина зажмёт где-нибудь, желательно поближе к горизонтальной поверхности. Но уже в лифте сдержаться не получается. И Чонгук жмётся к Чимину сзади, жарко дыша ему в затылок. Забирается горячими пальцами под его футболку и ненавязчиво и деликатно поглаживает по коже вдоль пояса джинсов, даже не пытаясь проскользнуть под них или нагло облапать за живот. Но эти лёгкие касания вызывают волнения и трепета больше, чем если бы Чонгук сразу решительно схватил его за член, не дожидаясь, когда лифт привезёт их на нужный этаж. У Чимина ожидаемо бегают по телу уже табуны мурашек. Он планировал, что они сперва поужинают в ресторане на первом этаже, на летней террасе, практически на берегу океана, как заселятся в номер, но… к чёрту этот ресторан, закажут ужин в номер. У них будет завтра целый день, чтобы воспользоваться всеми благами этого отеля. У Чимина в планах целый SPA-комплекс процедур. Но это всё завтра. Как только Чимин открывает дверь номера, потому что карта у него, Чонгук скидывает кроссы, наступив по очереди на пятки, и проходит сразу в общую спальню и гостиную, чтобы положить их вещи в изножье кровати. — Вау, — не может он сдержать своего приятного удивления. — Выглядит роскошно. Даже не хочу знать, сколько это стоит, — смеётся и оборачивается на Чимина через плечо. Тот уже нашёл для своего не менее роскошного букета вазу — куда без неё в номере для молодожёнов? — Приятно знать, что тебе ничего для меня не жалко, но это… Это джакузи? У окна? — у Чонгука случается когнитивный ступор, когда он наконец понимает, что перед собой видит, заглянув в соседнюю комнату, которая не отделена сплошной стеной, а лишь частично, наивно полагая, что это ванная. — Оно самое, — шепчет Чимин ему на ухо, быстро и незаметно оказавшись так близко сзади. — Хочешь, можем забить на ужин и опробовать его прямо сейчас?! — урчит Чимин, обнимая Чонгука за живот со спины. Чимин смотрит поверх его плеча на волшебный вид в панорамном окне за джакузи и понимает, что этот номер полностью стоит своих денег. Чимину ни цента не жалко. Да и не было бы, даже если бы такого вида не было и номер был бы куда проще. Он вообще никогда не относился так к деньгам и любым другим материальным вещам. Ему важно, кто рядом с ним; важно то время, которое они могут провести наедине, а потому он готов заплатить и больше, если понадобится, несмотря на то что зарабатывает не миллионы. — На самом деле, я очень голоден, — соблазнительно понизив голос, зная, как на Чимина действует проскальзывающая в нём хрипотца, отвечает Чонгук, повернув голову, чтобы увидеть хитрую, лисью мордашку Чимина. Он точно знал про джакузи. И про вид из окна. Ух, коварный соблазнитель. — Но съесть мне давно хочется тебя. Накрывает руки Чимина своими и поглаживает, забираясь пальцами под рукава, массируя подушечками пальцев кожу предплечий. — Давай потом закажем ужин в номер, — соглашается Чонгук, который понимает, что до утра они точно отсюда никуда не выйдут. Это завтра, вероятно, им захочется куда-нибудь сходить, посидеть в каком-нибудь уютном местечке, может, даже пойти поплавать. Чонгук хочет предложить Чимину сделать это ночью, по идее, если пляж частный и принадлежит отелю, он может быть открыт. — Тогда давай джакузи протестируем. Расслабляющий гидромассаж, аромамасла, все дела, — игриво шепчет Чимин, готовый уже буквально выпрыгнуть из одежды и утащить за собой Чонгука. Но джакузи ещё надо набрать и включить — засада. Чимин не подумал, а мог бы позвонить на рецепцию заранее и попросить подготовить для них джакузи. Чёрт. Ну ничего, потратят ещё пару минут — не беда. У них вся ночь впереди. И не одна. — Мне нравится твоё нетерпение, — посмеивается Чонгук и паровозиком, потому что Чимин от него отлипать не хочет, а Чонгук его отпускать — тоже, они доходят до джакузи. Чонгук наклоняется, намеренно или нет толкаясь задницей в пах Чимина, и угадывает, как джакузи включается — обозначение кнопки питания на всех приборах одинаковое. Вот дальше уже сложнее. И не потому, что куча каких-то кнопок непонятных, а потому что руки Чимина непроизвольно перемещаются Чонгуку на бёдра, так как за живот его уже обнять не получается, если только нагло навалившись сверху, и Чонгук отвлекается. Оборачивается через плечо, смешливо сверкнув глазами из-за спавших на лицо длинных волос: бейсболку, которая хоть немного усмиряла хаос на его голове, он оставил вместе с их вещами на кровати. — Нравится? — насмешливо выдыхает Чонгук, даже не пытаясь как-то снизить градус возникшего напряжения. Напротив, уже откровенно и провокационно он начинает о Чимина притираться, довольно скалясь, потому что практически сразу ощущает ответную реакцию. Это льстит. А ведь он даже ещё не старался. — Если продолжишь в том же духе… — как-то слишком низко говорит Чимин, сжав обе руки на тазовых костях Чонгука поверх штанов. Тот в такой позе, откровенно трётся о стремительно твердеющий член Чимина под плотной тканью его джинсов. У Чимина мгновенно выстраиваются ассоциациативные картинки в голове, от которых сердце ускоряет свой бег. Об этом он не думал, если честно. Последние дни он думал о том, что хочет предложить Чонгуку себя в пассивной роли; готов попробовать, но сейчас… Чёрт. Чимин не знает, как теперь от этого всего избавится в голове. — Я хочу попробовать… — вдруг говорит Чимин. Тихо, но не шёпотом. Голос почти вибрирует от возбуждения, а взгляд стремительно темнеет. Уже как-то совсем не до шуток. Чимин готов озвучить свои желания и предложения. Наверное, в самом деле, стоит обсудить это сейчас, заранее, чем это вырвется из Чимина неожиданно прямо во время разгара их прелюдии, когда остановить себя будет сложно, а портить всё с самого начала так не хочется. — Что попробовать? Режим вибромассажа с гидроструями? — шутник Чонгук себе не изменяет никогда, даже в столь пикантной ситуации. Стоит, опершись обеими руками о борт джакузи, и не спешит выпрямляться, даже если это не самая удобная поза. — Тут ещё есть какая-то барботация, наверное, должно быть весело… — И начинает смеяться, когда по лицу Чимина видит, что тот уже на грани и ему сейчас вообще не до шуток. И Чонгук смотрит на него мягко, как-то даже томно. Улыбается краешком рта и выдыхает интимно: — Хочешь попробовать сверху? Просто спрашивает, ничего не предлагает. Надеется, что Чимин вспомнит, что он уже взрослый мужик, не девственник однозначно — Чимин Чонгука не обманет, сказав, что Хана не его ребёнок или что зачатие было святым. И у Чимина есть язык, такой, сука, длинный и подвижный, чтобы прямо сказать о своих потребностях. Чонгук абсолютно расслаблен, потому что он тоже не маленький мальчик. Он прекрасно понимал, почему они едут в отель — не только для того, чтобы сменить обстановку и отдохнуть от бытовой рутины. И точно знал, что анальному сексу быть так или иначе. Конечно, он и не думал, что Чимин его сюда привёз для того, чтобы тупо трахнуть — они с ним не в тех отношениях, чтобы у Чонгука даже мысль такая закралась. Может быть, если бы он сам не был готов, он бы понервничал, но он эти выходные предвкушал аж до мандража. И ему плевать, на самом деле, кто из них по итогу будет сверху: он просто этого хочет, хочет уже слиться с Чимином воедино, не сдерживаться ни в своих желаниях, ни в проявлениях; разделить одно удовольствие на двоих. Чонгуку очень хочется сделать Чимину приятно, и неважно, будет он в этот момент сверху или снизу. Чимин сглатывает вязкую слюну. У него пульс уже скачет, как сумасшедший. Сейчас вообще потеть начнёт. Но скользит одной рукой выше, на поясницу Чонгука, и ныряет сразу под футболку, касаясь пальцами голой кожи. — Просто хочу тебя… — выдаёт низким голосом. — Думал, предложить тебе себя, но… Чёрт… — выдыхает резко. — Ты так стоишь, что у меня сейчас от возбуждения кровь из носа пойдёт. Ты такой сексуальный… — гладит ладонью мощную, развитую спину Чонгука вдоль позвоночника в районе поясницы. — Ты хочешь этого? — сам же притирается пахом к чужой крепкой заднице. Не может сдержаться, ему уже до чёртиков хочется лишиться одежды, почувствовать Чонгука всей кожей, ощутить на своём члене. Фак! — Я готов ко всему… — уточняет на всякий случай. — Тогда подготовиться стоит мне, — закусывает губу Чонгук, жалея, что не сделал этого раньше. Но у него попросту не было на это ни времени, ни возможности: слишком большой промежуток между тем, как он ушёл из дома на работу, и когда он закончил и Чимин сразу его встретил. Если бы он у охраны попросил ключ от душевой, они бы точно заподозрили неладное. Чёрт. Чонгук впервые испытывает раздражение из-за того, что они оба мужчины и спонтанный секс — не их конёк. И даже если резко приспичит, всё равно придётся тратить время на подготовку. Бесит. Чонгук роняет лохматую голову вниз. Пытается думать. Но не может. Потому что рука Чимина блуждает по его напряжённой спине, и это так приятно, что хочется податливо прогнуться. Что Чонгук и делает, и так уже заведённый не на шутку: он давно подловил себя на том, что как только на него реагирует Чимин, он сам из-за чужого желания возбуждается. Наоборот работает тоже: когда первым встаёт у Чонгука, ему практически не требуется прилагать никаких усилий, чтобы Чимин сразу захотел его в ответ. И это так чертовски приятно — упиваться обоюдным желанием, которое за столько месяцев не стихло, а, напротив, стало ещё сильнее, не находя полноценного выхода. Но это изменится в самое ближайшее время. Если они смогут оторваться друг от друга хотя бы на минут десять. Чонгук планирует управиться за пять. Главное не кончить в процессе. А то если вдруг мозги протрезвеют, может и пойти на попятную, чего ему бы не хотелось, но… Он не настолько раскрепощён и уверен в себе, насколько хочет казаться. Но ничего, стрёмно только в первый раз — так во всём, в чём нет опыта. Чонгук уверен, они очень быстро втянутся и войдут во вкус. И, может, вообще эти ближайшие дни проведут, не вылезая из номера. Чимин далеко не дурак и прекрасно понимает, о какой подготовке идёт речь, ведь он был готов сам лечь под Чонгука, а потому пошерстил интернет, чтобы в случае чего не возникло никаких казусов и неожиданных ситуаций. И где простата, он тоже уже знает, пока только теоретически, но ничего не мешает ему это исправить. Не мешает ведь? — Ты хочешь сам? Или мне можно тебя подготовить? Я бы хотел… попробовать и это, — Чимин тянет Чонгука на себя за футболку, заставляя наконец выпрямиться. Прижимается к его спине плотно грудью и заводит руку вперёд, укладывая ладонь на внушительный стояк в районе ширинки. Чимин довольно улыбается: Чонгук уже такой твёрдый, что ему почти крышу сносит окончательно. Не сорваться бы, а так хочется… Блядство. Чонгук уже не может сдержать своего стона: у него по телу сходит волна дрожи, стоит руке Чимина, этим его маленьким, пухлым пальцам, от которых Чонгук с ума сходит, оказаться на его члене. Но — что за издевательство! — только через одежду, а ему уже давно надо, чтобы кожа к коже. — Я не против… кончить на твоих пальцах, — хрипит он. Надо что-то делать. Срывать одежду. Прыгать в воду. Ах, чёрт, надо же вернуться к рюкзаку, там смазка и резинки, которые Чонгук купил, не зная, решится Чимин или нет, а потому решив сам перебдеть, чтобы в самый ответственный момент не пришлось себя тормозить из-за невозможности продолжить. Он бы такой удар точно не пережил. Но Чимин не намерен над Чонгуком издеваться, как и над собой тоже. Он убирает руку и разворачивает Чонгука к себе лицом, чтобы сразу же поцеловать, обхватив одной рукой его шею, а другую удерживая на щеке, поглаживая по ней большим пальцем. Чонгук жадно на поцелуй отвечает, напирая, сразу забирая инициативу, и сам уже нетерпеливо, вслепую разбирается с одеждой Чимина. Хочет поскорее избавить их обоих от всего, что так сильно сейчас мешает, и отрывается от сладких губ лишь на секунду, чтобы жарко выдохнуть: — Всё в рюкзаке. Кому-то из них придётся туда пойти. Чонгук резко опускается вниз на одно колено перед Чимином, чтобы снять с него джинсы и бельё: с верхней одеждой тот сам справится, они оба не хотят терять время. В другой раз насладятся томным стриптизом. Чимин как раз стягивает с себя футболку — куртка уже давно валяется на полу, — и давится смешком. — Я тоже прихватил с собой всё, что нужно. Резинки купил свежие, — уже смеётся, не в силах сдержаться. — Теперь у нас этого добра на выходые — утрахаться. — Мой внутренний кролик одобряет, — широко улыбается Чонгук, вскинув сверкающие глаза на Чимина. Тот помогает Чонгуку стащить с себя джинсы, вытягивая и приподнимая ноги по очереди. А потом, не теряя времени, едва не срывая, стягивает одежду с Чонгука, стоит тому выпрямиться. Сразу начинает с джоггеров и приседает перед Чонгуком на корточки. Освобождает от штанов и белья, но за всем необходимым не торопится срываться. Перед его глазами такой шикарный член, что сейчас Чимин не отказывает себе в желании попробовать его на вкус. Плевать, что он не умеет. Он мужчина и понимает, как не сделать больно или неприятно. Справится. Если что, попросит Чонгука направить его, показать, как тому нравится. И пока Чонгук не успел опомниться и не решил сам пойти за своим рюкзаком, Чимин ловко обхватывает губами горячую, такую блядски влажную и красивую головку его члена. Едва не давится довольным стоном, хватаясь за чужие мощные, накачанные, жилистые бёдра. Чимину всё равно, если Чонгук кончит сейчас от минета. У них ведь нет ограничения по количеству оргазмов за вечер и на эти выходные. К тому же, если Чонгук кончит, Чимин будет безгранично этому только рад, довольный собою. Чонгук хватается за голову Чимина едва ли осознанно — скорее это инстинктивный жест, который он не успел проконтролировать, словно испугавшись, что голодный Чимин ему член откусит, и попытался это предотвратить. Но эффект момента неожиданности проходит, и Чонгук вплетает пальцы в волосы Чимина, не пытаясь ни отстранить его, ни притянуть ближе, даже если хочется, а лишь отвечая ответной лаской на его прикосновения. Закусывает губу, боясь издать хоть звук, который может решившегося на оральные ласки Чимина спугнуть или заставить резко одуматься. Чёрт. Чонгук много фантазировал на эту тему, но ни одна его фантазия не идёт ни в какое сравнение с реальностью: с тем, как на самом деле ощущаются мягкие, полные губы Чимина, когда обхватывают головку; какая текстура у его языка, когда он касается чувствительной слизистой; как Чимин выглядит, когда сидит перед ним на корточках, держась за его бёдра для устойчивости, и с таким упоением ему отсасывает, словно ему это правда нравится. Да нет, точно нравится. Чонгуку кажется, он умрёт раньше, чем узнает, чем всё закончится. — Мин-а… — он впервые так сокращает его имя, он даже ни разу не слышал, чтобы Чимина так кто-то называл, если только его родители или кто-то из корейских родственников. Но Чонгук про себя так звал его очень часто. Особенно в моменты, как этот, о которых смел лишь фантазировать. Напряженный, рельефный живот Чонгука ходуном ходит от участившегося дыхание. Ему так приятно и горячо, что хочется запрокинуть голову назад, в блаженстве закатив глаза, и застонать в голос. Но Чонгук молчит и только неотрывно смотрит на лицо Чимина, не моргая, чтобы не пропустить ни секунды. И поджимает ягодицы, сдержав порыв дёрнуться навстречу, когда Чимин, уже осваиваясь, пробует взять его член глубже. У Чонгука уходит полминуты на тяжелую внутреннюю борьбу, чтобы обломать самому себе кайф, но по-другому сейчас не получится. Ему нельзя кончать — это лишит его запала и желания получить оргазм любой ценой, даже дав себя трахнуть в зад. — Ещё рано… не сейчас, — выдыхает он сипло, пробуя осторожно, приобняв лицо Чимина ладонями, отстранить его от себя. Не хочет это делать силой, но надеется, Чимин догадается, по какой причине он попросил его притормозить: вовсе не из-за того, что Чонгуку не понравилось. Учитывая, как продолжает дёргаться его член, когда Чимин уже выпускает его изо рта, и какое у Чонгука ошалевшее выражение на раскрасневшемся лице, не может быть сомнений в том, что ему понравилось и ещё как. Даже если ничего особенного Чимин не сделал. Но это Чимин. И всё, что он делает, вызывает у Чонгука экстаз. Чимин облизывается, стирая внушительную каплю слюны с губ большим пальцем. Улыбается. Он не расстроился, может, самую малость, потому что хотел увидеть и почувствовать, как Чонгук кончает от его языка и рта в целом, но ничего… В другой раз Чимин доведёт это до конца, удовлетворив не только Чонгука физически, но и себя морально. Чимин поднимается на ноги, скользя руками вдоль шикарного тела Чонгука вверх. Доходит до сосков и неизбежно их касается, чуть придавливая и массируя большими пальцами. Целует Чонгука без промедления, как финальный штрих перед чем-то большим. И всё же быстро отстраняется, идёт к кровати и первым на глаза попадается рюкзак Чонгука. Чимин открывает его, чтобы не тратить время и не лезть в ту сумку, что он собирал дома сам. И благо, в рюкзаке Чонгука не так много вещей, а потому найти всё нужное занимает буквально пару секунд. Возвращается Чимин к Чонгуку уже с флаконом смазки и пачкой презервативов в одной руке. — Хочешь тут, прямо в воде? Или пойдём в кровать? — спрашивает Чимин. Ему самому абсолютно насрать, где это делать. У него уже руки едва не трясутся от желания побыстрее до Чонгука дорваться, почувствовать, каково же это — быть внутри него. Чимин не против даже потрахаться в джакузи, но, вероятно, для их первого раза стоит всё же опробовать этот траходром с горой подушек, а джакузи и этот умопомрачительный вид за окном не убегут. Чонгук много чего хочет, а потому определиться сложно. Но им определённо будет удобнее на кровати: хотя бы потому, что ноги скользить не будут и смазка не смоется. Или надо было брать тогда силиконовый лубрикант. Но Чонгук ведь про джакузи не знал. Хотя мог бы догадаться. Его промах. — Кровать, — озвучивает Чонгук наконец и двигается в её направлении, нисколько не стесняясь того, что Чимин на него смотрит. Вообще, Чонгуку это нравится: видеть восхищение и жажду в его взгляде, ведь посмотреть есть на что. Зря, что ли, Чонгук столько часов в зале каждую неделю упахивается, чтобы держать себя в такой форме? Но тут даже больше не его заслуга, а его родителей, которые наградили его такой генетикой. Чонгук стопорится у самой кровати, даже не зная, как на неё лечь. Забраться на четвереньках и сразу встать в коленно-локтевую? Или расположиться ближе к изголовью среди всех этих декоративных подушек и развести ноги? Он как-то не думал о себе в пассивной роли провокатора-соблазнителя, чтобы у него было хоть какое-то представление о том, что и как делать. Почему-то он себя чувствует неловко, всё-таки он не девушка, которой проще включить в себе дикую кошечку и в нужный момент удачно прогнуться, подставив аппетитный зад. Чонгук не настолько пластичный. Он себя всегда больше позиционировал как машину для секса, потому что обычно подразумевалось, что потеть и удовлетворять обоих — это его задача и прерогатива. Ему только один раз повезло с девушкой, занимавшейся также конным спортом, у которой были очень сильные ноги, а потому всю дистанцию она легко проскакала на нём верхом, и это был первый и последний раз в жизни Чонгука, когда он просто лежал и получал удовольствие от процесса, пока его всячески ублажали. Чонгук оборачивается на Чимина. Медленно садится на край кровати. Чимин неспешно подходит, а Чонгук с хитрой улыбкой, словно дразнясь опять, отползает от него всё дальше, пробуждая в Чимине его охотничьи инстинкты. И ему приходится поймать Чонгука за щиколотку, чтобы не дать ему сбежать, хоть Чонгук и не собирался. Он только освободил Чимину место на постели для манёвра, перебравшись к середине кровати. Чимин аккуратно бросает на покрывало лубрикант и резинки рядом с Чонгуком, забирается коленями на постель, не отпуская чужой щиколотки. Ведёт рукой вверх по внешней стороне ноги Чонгука, медленно подползая ближе. Его взгляд блестит, переливается возбуждением. От волнения сердце рвётся из груди, и Чимин старается не показывать, что, по правде, он нервничает. Не хочет облажаться и сделать Чонгуку больно. Ведь если с минетом и дрочкой всё проще, можно провести параллели с самим собой, то вот с растяжкой всё не так. Но он будет максимально нежен и осторожен, он уже вслушивается в неровное дыхание Чонгука, чтобы вовремя считать его реакцию на свои действия. Ему это важно, он не хочет просто тупо отключить мозг и действовать неосторожно, лишь бы быстрее. Чонгук невольно облизывается от этого роскошного вида: Чимина, крадущегося к нему по постели, словно он хищник, настигший свою жертву. И взгляд Чонгука то и дело соскальзывает с его лица вниз по торсу к паху. Чёрт, ещё ни одна мужская эрекция не заводила Чонгука так сильно одним своим видом. Хочется уже что-то сделать, но Чонгук запрещает себе двигаться. Ему волнительно до лёгкой, нервной щекотки узнать, что будет дальше и что Чимин собирается с ним сделать. А Чонгук ему это по-любому позволит. Чимин останавливается, садится на согнутых в коленях ногах на постель. Гладит обеими руками мощные бёдра Чонгука, бегая глазами от них к лицу и обратно. Чуть подталкивает ноги Чонгука, подбираясь к нему ещё ближе, без слов заставляя того раздвинуть ноги пошире, помогая ему своими руками. И чувствует лишь секундную заминку, похожую на сопротивление, прежде чем Чонгук снова расслабляется и раскрывается перед ним. Он не испытывает стыда, разве только лёгкое стеснение, потому что ему правда непривычно кого-то между своих ног пускать. Но у него нет с этим проблем, никаких. — Обещай, что скажешь, если что-то будет не так, больно или неприятно, — просит Чимин, но за смазкой не тянется, а склоняется к Чонгуку, шагая руками по постели вдоль его тела, чтобы дотянуться до губ и поцеловать. Даже если Чонгук с виду не нервничает, Чимин всё равно не хочет делать всё методично, как по инструкции, сразу же пытаясь вставить Чонгуку палец в задницу. В конце концов, они ведь занимаются любовь сейчас. Именно так Чимину и хочется это называть. Он целует сладко, тягуче, медленно пристраиваясь у Чонгука между ног, прислоняясь своим членом к чужому, влажному и подрагивающему от любых касаний. Сам коротко и глухо стонет в поцелуй, потому что, мать вашу, это так приятно ощущается. Прижимается к Чонгуку плотнее, зажимая их члены между их животами, и немного двигается, чтобы создать дополнительную стимуляцию для них обоих. Чонгук тут же хватает Чимина за плечи и зажимает его между своих бёдер — не так сильно, как мог бы, но достаточно, чтобы Чимин понял: он всё делает правильно, Чонгуку нравится, и в поцелуй он стонет так протяжно и сладко точно не от боли. Проскальзывает ладонями вниз по бокам Чимина на его напряжённую спину, хватает его сразу за ягодицы, сжимает и давит, прижимая его таз ещё ближе к себе, побуждая продолжать эти имитирующие фрикции движения, от которых его начинает плавить раньше, чем они даже толком начали. Для Чонгука эти ощущения в новинку. И ему требуется время, чтобы разобраться, подстроиться, понять, как действовать, когда контроль над процессом и ситуацией ему не принадлежит. Но он не пытается забрать инициативу, лишь даёт Чимину подсказки своей рекцией, в каком направлении двигаться, чтобы им обоим было в кайф. И в какой-то момент Чимину едва не срывает крышу окончательно. Он отрывается от истерзанных губ Чонгука, спускаясь своими ниже, по шее, оставляя влажную дорожку из слюны языком. Слегка прикусывает выпирающую ключицу, спускаясь мелкими, слабыми укусами ниже по груди, до самого соска, слыша, как Чонгук шумно, резко выдыхает. Обхватывает сосок губами и изводит чувствительную горошину кончиком языка, прокручивая пирсинг, в то же время на ощупь шаря рукой по постели в поисках смазки. Находит и открывает одной рукой, щёлкнув крышечкой. Отстраняется от груди Чонгука, садится обратно у него между ног удобнее и выдавливает на пальцы правой руки пару капель, растирает, согревая. А после медленно касается упругого и напряженного входа указательным пальцем, только размазывая лубрикант, ещё ничего не пытаясь сделать. Больше массирует, сам изучает, следит за реакцией Чонгука, поглаживая свободной ладонью его бедро и живот: старается отвлечь, если вдруг тот нервничает так же, как и он сам, хоть Чимин и пытается выглядеть уверенно. Но Чонгук, наоборот, полностью сосредотачивается на том, что происходит сейчас между его ног. Хочет прочувствовать, разобраться, освоить этот новый опыт, который его не пугает и не отталкивает. И раз у Чимина нет никаких проблем с брезгливостью или чем-то ещё, то у Чонгука тем более. Он не зажимается, когда Чимин пробует протолкнуть палец на одну фалангу, и резко выдыхает, напрягая живот, на котором бугрится не только пресс, играя под гладкой кожей, но и видимо пульсируют взбухшие вены в паху. — М-м-м… — издаёт Чонгук невнятный звук, словно хотел что-то сказать, но в итоге прожевал все слова вместе со своей многострадальной губой, которую продолжает нещадно покусывать. Он так любит брать пальцы Чимина в рот, играться с ними языком, сосать их по очереди или все сразу, но так даже лучше. Он сжимает палец Чимина в себе, как только тот его проталкивает до основания, словно хочет затянуть его ещё глубже — и этот контакт такой сильный и плотный, что и одному пальцу в Чонгуке тесно. Чимин не представляет, как сможет в него войти, не причинив ему вреда и боли, а вот Чонгук думает только о том, как наконец почувствует в себе член Чимина, который ловит в свой кулак, начиная чуть поглаживать, словно и в голову не берёт, что Чимин может кончить раньше, чем ему вставит. — Ах… Чонгук… — Чимин роняет голову, опираясь рукой о живот Чонгука. Замирает весь, не двигая пальцем внутри Чонгука. — Я могу сейчас кончить… пожалуйста, — просит хрипло. Он так не может сосредоточиться совершенно, у него сейчас пар из ушей повалит, он держится из последних сил, чтобы не торопиться, потому что Чонгук всё ещё тугой, поддаётся медленно. Чонгук неохотно член Чимина выпускает, будто жадный ребёнок, которого попросили расстаться с любимой игрушкой: надул бы губы, но в его же интересах, чтобы Чимин сейчас не кончил. Чонгук уверен, ему не составит труда его снова возбудить, но в его розовых фантазиях они должны кончить одновременно, как в порно-сказке. Чимин шумно выдыхает. Несмотря на то, что Чонгук перестал над ним ненамеренно издеваться, Чимину легче не стало, но он переключается обратно на свои пальцы. Не выходя полностью одним из Чонгука, выдавливает прямо вот так смазку. Входит до конца снова, двигает и в итоге пробует ввести второй палец. — Я попробую два, — предупреждает, мягко сдавливая бедро Чонгука свободной рукой. Снова гладит, проталкивая аккуратно два пальца другой понемногу глубже. Медленно и осторожно. Чонгук тихонько фыркает, вдруг находя забавным то, насколько Чимин с ним трепетен, будто никак не перестроится, привыкнув так проявляться с девушками. Но Чонгук не против, если Чимину хочется о нём позаботиться. И всё же он ему решает напомнить о том, что он не хрупкая барышня весом пятьдесят килограммов и тело у него не такое нежное и чувствительное. Так что он сам толкается навстречу руке Чимина и стонет довольно, заполучив разом оба его пальца. Пробует их снова сжать, явно пытаясь разобраться, как это работает, и резко привстаёт на локтях, чтобы Чимину не пришлось прерываться и к нему тянуться. — Мне не больно, не останавливайся, — жарко шепчет он, схватив Чимина рукой сзади за шею, чтобы тот наклонился к нему, и жадно его целует — уже не может терпеть, когда Чимин ему делает так хорошо, что хочется начать скулить и просить о большем. Мычит в его губы, когда Чимин вместо поступательных движений пробует раздвинуть пальцы, и расслабляется, позволяя ему беспрепятственно себя растягивать. Он вообще думал этот процесс скипнуть, посвятив ему минимум требуемого времени, но теперь даже рад, что согласился на предложение Чимина сделать всё иначе. — Мне нравится, — выдыхает, прежде чем снова упасть на подушки, и облизывает влажные, покрасневшие губы. И Чимин наконец полностью расслабляется сам на этот счёт, получив чёткое подтверждение того, что делает всё правильно. Он толкается пальцами в Чонгука уже интенсивнее, раздвигая их внутри, и двигает на себя их медленно вот так, чтобы постепенно усиливать давление разведённых пальцев на смягчающееся колечко мышц. Едва не рычит сам, когда Чонгук не сдерживает протяжного стона с мычанием, и это действует, как электрошок, благодаря которому Чимин наконец вспоминает все эти чёртовы анатомические картинки, вновь толкается пальцами глубже, но уже не раздвигает, а старается найти нужную ему точку. Блуждает подушечками по гладким стенкам, немного крутит пальцы внутри Чонгука. И, достигнув своей цели, слышит громкий, порывистый стон, похожий на выкрик. Чонгук то ли не был к этому готов, то ли Чимин слишком сильно надавил, но Чимин на мгновение пугается такой резкости, замирая. Но быстро понимает, что всё хорошо, потому что Чонгук не просит остановиться, не говорит, что больно или что-то не так. Наоборот, он вцепляется пальцами в покрывало, сжимая его в кулаки, и толкается рефлекторно бёдрами навстречу Чиминовым пальцам, желая это повторить. — Ещё… хочу ещё… — рвано, на выдохе. И Чимин улыбается так блядски и довольно, закусывает губу и проделывает то же самое вновь. Полностью себя отпустив и выбросив из головы все мысли на тему того, как ему бы стоило выглядеть и звучать, Чонгук запрокидывает голову назад и стонет. Громко. Так, как Чимин ещё ни разу не слышал, потому что им всегда приходилось сдерживаться, даже в ванной. Но Чонгуку совершенно не хочется сдерживаться сейчас. И чтобы Чимин так делал тоже. — Хочу тебя, — почти рычит он, резко вскинувшись обратно, чтобы увидеть лицо Чимина. — Хочу тебя внутрь, быстрее. Он хватает Чимина за колени, словно в самом деле его хочет притянуть к себе ещё ближе. И хотя он сказал, что не против кончить на пальцах Чимина, отчётливо для себя понимает, что сделать это жаждет на его члене. И даже если это случится сразу, как Чимин войдёт или только начнёт двигаться, его желание будет в любом случае удовлетворено. Чонгук сам находит сначала взглядом резинки, а потом и дотягивается до них рукой. Вытрясает один блистер, надрывает его зубами и вытаскивает презерватив. Мог бы его сам по члену Чимина раскатать, но ему неудобно из такого положения. Зато он может насладиться эстетикой того, как это делает сам Чимин — в этом может не быть ничего особенного, но для Чонгука это как обещание чего-то большего, что он уже очень ждёт. Буквально ощущает, как внутри всё пульсирует от неудовлетворённости после того, как Чимин раздраконил его простату. Будут ли ощущения от члена отличными от пальцев? Чонгук хочет это выяснить как можно скорее. Чимин не знает, как должно быть, но что-то ему подсказывает, что Чонгук ещё недостаточно растянут. Но тот уже для него даже презерватив достал, а лицо такое требующее, что Чимин всё же вытягивает из него пальцы, чтобы забрать резинку и раскатать по своему члену. — Мне нравится твоя несдержанность, но ты уверен, что готов? Я не хочу, чтобы тебе было больно, — говорит Чимин, раскатав презерватив до самого основания. Кладёт обе руки Чонгуку на согнутые колени. — Ты узкий, боюсь, я сойду с ума и кончу, как только войду, — давит глухой смешок Чимин. Вроде шутит, но нет. Он так возбуждён, а вид Чонгука, который буквально требует его член в себя, доводит до помутнения картинки перед глазами. — Хочешь растянуть меня так, чтобы вообще ничего не почувствовать? — усмехается Чонгук, любуясь Чимином между своих ног. Чёрт, это та картина, которую хочется нарисовать сразу, как они закончат, но по закону подлости Чонгук с собой даже рабочий планшет не взял, потому что принципиально решил не работать и все выходные посвятить только Чимину, а не своим заказам: те у него уже давно в очереди висят — ещё повисят. — Вставляй уже. Чимин подхватывает флакон с лубрикантом, снова выдавливает, но уже себе на член, размазывая по головке. Презерватив в смазке, но её мало, а Чонгук такой узкий, что Чимин готов выбулькать хоть весь флакон, лишь бы смягчить проникновение. У них всё равно есть ещё один в сумке, которую он взял из дома. Но даже если бы он не прихватил пузырёк из дома, уверен, в номере должна быть и смазка, и презервативы. По классике в прикроватной тумбе. Это ведь люкс для молодожёнов — здесь не может быть иначе. Чимин приставляет головку ко входу, делает глубокий вдох, зная, что эти ощущения его сейчас просто порвут на куски. Надо продержаться. И наконец медленно проталкивает головку, помогая себе рукой, придерживая Чонгука другой за тазовую кость сбоку. Сдавливает пальцы по мере проникновения, ощущая это убийственное давление. — Фак! — срывается Чимин, резко выдохнув. Чонгук в лице не меняется, даже если хочется поморщиться или нахмуриться: он ощущает дискомфорт от растяжения, но в то же время эта ноющая боль приносит какое-то мазохистическое удовольствие, что даже его член согласно приподнимается, выпустив ещё одну порцию предэякулята. Чимину приходится приложить усилия, чтобы в Чонгука войти, но тот даже не пытается отстраниться или уйти от этого проникновения, чтобы его избежать. Он согласен перетерпеть, точно зная, что потом станет хорошо — это как после долгого перерыва снова сесть в седло. Первые пару дней не можешь встать с кровати, а потом тебя вообще уже ничего не беспокоит, когда мало используемые в повседневной жизни мышцы адаптируются. И Чимин достаточно аккуратен и нетороплив, чтобы не причинить ему настоящей боли. — Всё хорошо, — шепчет Чонгук, словно это ему нужно Чимина успокаивать и уговаривать расслабиться, а не наоборот. Он мягко поглаживает его предплечье, а после укладывает свою ладонь поверх руки Чимина на своей подвздошной кости. Видит, насколько Чимину сейчас правда хорошо, и пьяно улыбается, потому что это усиливает его собственное удовольствие. Пока не физическое, но это только пока, потому что Чимин ещё не двигается. И Чонгук его просит начать это делать: так привыкнуть будет проще, когда вместо ощущения от натяжения можно будет сосредоточиться на усиливающемся трении. И Чимин двигается, но не без усилия, конечно. Шипит от своих ощущений, не может сдержать стона после того, как получается войти в Чонгука почти до основания. Он перемещает обе руки на постель, опираясь ими о неё по обе стороны от Чонгука. Подтягивается всем телом чуть выше, не разгибая ног в коленях, чтобы дотянуться и поцеловать Чонгука. Мычит прямо ему в губы, попробовав не просто медленно подвигаться в нём с нулевой амплитудой, а несильно толкнуться. И это ощущается так чертовски приятно, что Чимин разрывает поцелуй, не выдержав, упирается своим лбом в лоб Чонгука и хрипло стонет, толкаясь ещё раз. Слышит ответный, ласкающих слух стон Чонгука. Чувствует, как тот сжимается, но, очевидно, не от боли, потому что ничего такого не говорит, только быстро дышит, опустив обе свои руки Чимину на бока. Ведёт ими ниже до ягодиц и сжимает их в ладонях до ответного почти рыка куда-то себе в шею, куда Чимин медленно сполз головой, и Чонгук властно прижимает Чимина к себе ещё плотнее. — Боже… — хрипит Чимин. — Ты такой охренительный… такой узкий и горячий… Блять, — он, кажется, сейчас отлетит раньше времени. Он будто в дурмане целует шею Чонгука, вылизывая солоновато-сладкую кожу. Чувствует себя настоящим животным. И чтобы он был не один в своём безумии, он начинает наконец уже нормально двигаться, ощущая податливость чужого тела под собой. Увеличивает амплитуду толчков, неспешно наращивая темп. Слышит первое хлюпанье смазки, эти пошлые и немного влажные шлепки. Нет, его определённо надолго не хватит. Как бы Чимин ни старался, но Чонгук его доводит до сумасшествия. Чонгук сам думает, что с ума сходит. Потому что впервые от «грязных разговорчиков» в постели его прошивает насквозь — глубже, чем возможно проникнуть физически. И Чонгук принимает — всё, что Чимин готов ему дать. И ему всё равно хочется ещё. Он никогда не чувствовал себя в постели настолько жадным. Провоцирует Чимина двигаться активнее, подмахивая ему, подстраиваясь под него, поощряя его всё более громкими стонами — он вообще никогда себе раньше такого не позволял, даже если в какой-то момент хотелось. Быть настолько очевидным казалось ему каким-то неправильным для мужчины, по правилам это ведь женщина должна несдержанно стонать и извиваться по постели, а мужчина — только сосредоточенно и молча её сношать. Но все привычные стереотипы, призмы восприятия ломаются, потому что Чонгук думает только об одном — как сильно он Чимина любит и как сильно ему нравится, когда тот любит его так, как сейчас. Чимин пробует сменить немного угол, хочет достать до нужной ему точки. Он подхватывает одну ногу Чонгука под коленом, приподнимает и чуть отводит в сторону, пропустив свою руку под его ногой и опершись ею снова о постель, чтобы раскрыть Чонгука для себя ещё больше. Чимин видит, как его член погружается внутрь. Блять. Только от этой картинки уже можно слететь с катушек нахрен. И не с первого раза, конечно, но Чимин всё-таки достаёт головкой до простаты Чонгука. Понимает, что попал точно в цель, когда Чонгук вместе со стонами начинает ронять и маты, впиваясь в его плечо одной рукой и в предплечье другой. Чимину не нужно спрашивать, хорошо ли Чонгуку: он это видит, слышит, чувствует. А потому нещадно долбит его, понимая, что самому осталось совсем немного до момента, когда его наконец-таки порвёт. Но Чонгук первым подходит к пику. Начинает срываться в тихие, хнычущие стоны, больше похожие на скулёж. Хватает Чимина за запястье, словно пытается или его удержать, или сам удержаться, потому что он летит куда-то, то ли вверх, то ли вниз. — Не останавливайся, пожалуйста, Мин-а, не останавливайся, — горячо шепчет, как в бреду, повторяя снова и снова, и стонет имя Чимина, протяжно и высоко, кончая под ним без рук, обильно забрызгивая густой спермой свой живот. Слышит, как ещё более пошло звучат звуки проникновения, когда рефлекторно сжимается на члене Чимина, и почти сразу, ещё не отойдя от оргазма и с ума сходя от сверхчувствительности, впивается взглядом в лицо Чимина. Хочет видеть, как тот кончает, когда находится в нём. Хочет это почувствовать, плевать, что через резинку, чёрт, надо было взять старые и просроченные, которые бы стопроцентно порвались. Но он легко сможет испытать второй оргазм от самого факта, что Чимин кончит, когда будет в нём. И намеренно уже сам сжимает его в себе, создавая максимально плотное трение и давление, чтобы усилить ощущения Чимина и продлить его удовольствие, даже если самому Чонгуку это может принести дискомфорт. И Чимин не заставляет себя ждать. Его унесло уже тогда, когда Чонгук выстонал его имя, кончив под ним. Чимин отпускает ногу Чонгука обратно, чтобы тот мог обвить обеими ногами его за пояс. И трахает, как одуревший, из последних сил, чувствуя такое давление внутри на свой член, что, кажется, он потеряет сознание вместе с тем, как кончит. Но этого, слава Богу, не происходит, и он крупно вздрагивает, срываясь наконец. Почти что падает плашмя на Чонгука, продолжая неспешно двигаться, пока оргазм на самом пике. Хаотично осыпает мелкими поцелуями кожу на груди, шее, за ухом, там, где получается, — Чимин делает это почти бездумно, просто на эмоциях. А потом останавливается в Чонгуке полностью, когда чувствительность становится едва терпимой. Резко и шумно выдыхает, таки завалившись на Чонгука — Чимину нужна небольшая передышка перед тем, как собраться с силами и выйти из него. Чонгук ничего не имеет против: он мягко обнимает Чимина, улыбаясь ему в волосы, когда целует его. — Я люблю тебя… — хрипит Чимин будто не своим голосом. Тяжело дышит. Приподнимает голову и, словно слепой котёнок, ищет губы Чонгука, чтобы поцеловать. Он, кажется, и правда глаз открыть даже не может — так его накрыло. Чимин и представить не мог, что так может быть. Чонгук в ответ тихо, счастливо смеётся, потому что это звучит как признание всех его заслуг. Хоть по сути он не делал ничего, только лежал и наслаждался тем, как хорошо Чимин любит за них обоих. — Я тоже люблю тебя, — бормочет он в губы Чимина, и когда тот из него выходит, Чонгук борется с каким-то колким разочарованием, будто чего-то теперь не хватает для целостности. Поэтому сразу хватает Чимина и валит обратно на себя. Хочет так поваляться с ним ещё несколько минут, прежде чем придётся встать, пойти помыться и заказать ужин в номер. Уже очевидно, что ни до какого ресторана они сегодня не дойдут. И Чонгук совсем не против поужинать вот так вдвоём, расположившись в мягких креслах напротив панорамного окна, только с Чимином, без посторонних людей, включив фоном ненавязчивую, атмосферную музыку на переносной колонке, которую предусмотрительный Чонгук прихватил с собой из дома. Из-за того, что Чонгук по-прежнему отказывается с Чимином расставаться, и даже душ им пришлось принимать вдвоём, в кресле они тоже удобно и уютно устроились одном. Чонгук и не думал, что ему, как маленькому, так понравится, когда его кормят с рук. Свои он с талии Чимина, сидящего на его коленях, не убирает, для надёжности сцепив ещё и пальцы замком, чтобы тот точно никуда от него не делся. И когда кончается не только еда, но и алкоголь, Чонгук тянет Чимина к себе, занимая его поцелуем. Самый лучший и вкусный десерт после столь замечательного ужина. И после еды проходит достаточно времени, что Чимин всё-таки Чонгука утаскивает в джакузи. Зря, что ли, они его набрали? Хорошо, что у того есть функция подогрева и вода всё ещё тёплая, идеальная. Чимин устраивается позади Чонгука, массируя ему шею и плечи, пока гидромассаж делает свою работу внизу, расслабляя им обоим поясницу и ноги: Чимину это сейчас очень, очень кстати. Он отпахал не так долго и много, но достаточно интенсивно и усердно, что сейчас только и чувствует блаженное удовольствие от расслабления нижней части своего тела. Чимин не упускает возможности снова поприставать к Чонгуку, пока массирует ему кожу головы, запустив туда обе руки: целует шею, плечи, возвращается наверх и покусывает мочку уха. Его начинает разносить снова, и Чонгук отчётливо ощущает твердеющий чужой член позади себя. Но Чимин не предлагает всё снова повторить только уже здесь, в джакузи. Он вообще не предпринимает никаких попыток снова взять инициативу в свои руки. На самом деле, он хочет наоборот, хочет на этот раз поменяться местами, потому что ему интересно, каково это? Что Чонгук чувствовал, когда Чимин его с полной самоотдачей трахал? Так ли это приятно, как читалось на лице Чонгука? Но Чимин уверен, что с Чонгуком быть иначе не может, даже если Чимину будет больно или уж слишком неприятно, что маловероятно, но всё же он не воспримет это как негативный опыт, чтобы это потом триггерило или вызывало какие-то неприятные побочные реакции. Чимин уверен, что Чонгук сделает всё, чтобы всего этого избежать и сделать всё максимально комфортно и хорошо. Потому что Чимину хорошо с Чонгуком и без секса — это лишь приятный, хоть и очень приятный бонус в их отношениях. — Я хочу почувствовать то же, что и ты… — томно шепчет Чимин на ухо Чонгуку, оставляя за ним крошечный, немного влажный поцелуй. — Хочу тебя в себе, — наконец перестав издеваться над чужими волосами, Чимин опускает обе руки Чонгуку на плечи. Скользит ими медленно, считывая подушечками рельеф и твердость объёмных мышц, которыми поистине восхищается, не скрывая этого. — М-м-м… — Чонгук чуть поворачивает голову и совершенно сонно и лениво прищуривает глаза, чтобы увидеть лицо Чимина, на плече которого успел даже задремать. И на первую фразу ему хотелось в своей привычной манере глупо пошутить, прикинувшись наивным дурачком, но последующее признание Чимина отрезвляет и возбуждает его нервную систему мгновенно. Он думал к Чимину поприставать, когда они лягут в кровать вроде как спать, и надеялся его склонить поцелуями и ласками к чему-то большему, но Чимин пошёл на опережение. И Чонгук даже на пару секунд подвисает, не найдясь так сразу с ответом, который и так очевиден: конечно же, он согласен и готов. Ему даже время на восстановление не требуется: это же не трехчасовая фуллбоди тренировка в зале, он вообще по сути и не напрягался. Пришла очередь Чимина ничего не делать и только получать удовольствие. — Как удачно, что ты уже весь мокрый, — Чонгук всё-таки не может удержаться от плоской шутки. И снова начинает гладить ноги Чимина под водой, но в этот раз проходится по ним с нажимом, ощутимо сдавливая мышцы, словно делая массаж. — Хочешь прямо здесь? — он сразу уточняет, какие фантазии успели Чимина посетить, пока они оба отмокали в джакузи, любуясь панорамой побережья. Чонгук готов даже самую безумную идею или позу претворить в жизнь — Чимину надо лишь осмелиться озвучить своё желание вслух. Чонгук никогда не был особым экспериментатором в сексе, потому что ему всегда хотелось почувствовать больше эмоционального наслаждения, чем тупо получить физическую разрядку, но с первым всегда были сложности и проблемы. С Чимином всё иначе: Чонгук ощущает их близость, даже когда они физически не соединены в единое целое. Он не представляет, что с ним произойдёт, когда это впервые случится — когда он почувствует Чимина изнутри, войдя в него максимально глубоко. Наверное, это будет первый секс в его жизни, после которого ему захочется или закурить, или поплакать. — Грешно не осквернить такое джакузи с таким-то видом, — игриво отвечает Чимин, улыбаясь, и прикусывает губу от предвкушения. Он опускает обе руки Чонгуку на плечи и, не теряя времени и возможности, ведёт ими вниз по груди, тормозя прямо на сосках. Те такие приятно твёрдые, а ещё пирсинг, который никогда не может оставить Чимина равнодушным — приятнее, конечно, это делать языком или покусывать зубами, но и ладони тоже сойдут сейчас. Чимин не перебарщивает и не издевается над чувствительными сосками и дальше: ему хватило полустона и крупного вздрагивания чужого тела, чтобы насытиться этой волной горячего возбуждения, прошедшей по его собственному телу, от кончиков пальцев ног до самых корней волос, что те едва не встали дыбом. Он оставляет грудь Чонгука в покое, не ведёт ладони ниже по торсу к паху, а наоборот, немного отстраняется и ловко перебирается из-за спины Чонгука вперёд, садясь тому на бёдра, лицом к лицу, когда Чонгук занимает его место у борта джакузи, сев на сиденье. Теперь Чонгуку хорошо видно это хитрое, бесстыжее, возбуждённое лицо Чимина, а тот даже не скрывает своей похоти в глазах. Он Чонгука хочет каждой своей клеточкой, так какой смысл это скрывать?! Даже если бы попытался, вряд ли бы получилось: слишком уж красноречивы его лицо и взгляд сейчас, и бороться с собой и своими желаниями он не может и не хочет. А потому вместе с тем, как прикоснуться губами к чужим в несдержанном поцелуе, Чимин опускает ладонь вниз, под воду, прямо на член Чонгука. Не массирует, потому что под водой это, как ни странно, может быть не очень комфортно, а только нежно, но ощутимо сдавливает в кулаке головку, давая Чонгуку ощутить лишь приятное давление. И слышит в ответ довольно-согласное мычание и ответный толчок бёдер, когда Чонгук невольно поджимает ягодицы и одновременно с тем сдавливает пальцами упругие бока Чимина, отчаянно желая его притянуть и прижать к себе, но не может из-за его руки между их животами. Чонгуку обычно достаточно одного поцелуя, даже не развязного, с минимумом языков, чтобы завестись с полоборота. На самом деле, ему достаточно даже вдохнуть запах Чимина, чтобы возбудиться — он боролся с реакцией своего тела всё время, что они спали вместе, но интимной близости у них не было. Это до сих пор доставляет неудобства, когда они в общественном месте или в другом неподходящем окружении, а ширинка уже по швам трещит. Чимина это забавляет и льстит ему, конечно, и Чонгук чувствует его улыбку в поцелуе, потому что и десятка секунд не прошло с момента непристойного предложения и ещё даже произойти ничего толком не успело, а у Чонгука на Чимина уже крепко стоит. И он рывком всё-таки привлекает Чимина к себе, используя своё преимущество в силе и устойчивости положения. Тут же обхватывает его одной рукой поперёк поясницы, сползая чуть ниже, откидываясь назад, чтобы им было удобно продолжать самозабвенно целоваться, а второй рукой проскальзывает ниже. Гладит, мнёт упругие ягодицы, наслаждаясь своими ощущениями и прислушиваясь к ответной реакции. В воде, конечно, сильно не разгонишься, любое трение без смазки может приносить дискомфорт, но с другой стороны, мышцам проще расслабиться и адаптироваться, и Чонгук постарается всё делать достаточно медленно и осторожно, чтобы сделать Чимину только приятно. Чимин ответно льнёт ближе, вообще не сопротивляется. Он готов позволить делать с собой всё, что Чонгук только захочет. И ему действительно интересно, что именно, как его хочет Чонгук, что готов сделать с ним?! Сейчас Чимин в той стадии возбуждения, что готов на всё, даже, наверное, на самые извращённые и изощрённые желания, в пределах адекватного, естественно. Он довольно мычит и на мгновение замирает, когда пальцы Чонгука приближаются к его входу, нежно и мягко касаются, проскальзывая то вниз, то вверх, обратно к копчику. Чимин готов, но для него эти ощущения новы, он прислушивается к ним, к своему телу, разуму, хоть тот и мутный. И пока что ему всё нравится и даже хочется большего. Несдержанно двигает бёдрами, словно ища пальцы Чонгука, чтобы почувствовать их ласку снова и чтобы Чонгук перестал дразняще скользить ими, а уже остановился и сделал что-то более решительное. — Может, спустим немного воду? — хрипло и слегка заторможенно спрашивает Чимин. Он знает, она им не помощник тут, а только замедлит их, чего ему очень не хочется. — Я думал, ты предложишь поскорее спустить пар, — хрипит Чонгук, чей голос звучит непозволительно низко. Пока его тело двигается плавно и размеренно, мысленно он уже успел перетрахать Чимина во всех позах по несколько раз, что терпения ему в текущей ситуации, конечно же, не прибавляет. Но чувство юмора даже в такой ситуации ему не изменяет — худо-бедно, но мозги ещё функционируют. И перед тем, как лезть в Чимина пальцами, Чонгук оглядывается в надежде, что рядом по волшебству окажется то, что ему нужно. И он сипло смеётся, сразу найдя взглядом то, что искал. Потому что Чимин предусмотрительно прихватил с собой флакон смазки и оставил его на внешней ступеньке джакузи, когда залез в него и сел у Чонгука за спиной. Если Чонгук изначально ни на что не рассчитывал, то вот Чимин чётко понимал, чего хочет и ждёт от этого вечера и ночи: пока они не утрахают друг друга, не успокоятся. Чимин так точно. Чимин никак не успевает оправдаться, хоть Чонгук и не говорит ничего, зато сразу, властно схватив его рукой за шею, притягивает к себе и утягивает в новый поцелуй. Не хочет торопиться, но выдержка начинает ему изменять, поэтому он всё-таки не удерживается и, в очередной раз погладив колечко входа, пробует проникнуть в него пальцем. Убеждается, что Чимин не зажимается, хоть и замирает, уже не так рьяно отвечая на его поцелуи, и медленно проникает глубже. Прикусывает в порыве Чимина за нижнюю губу, нежно прихватив зубами, и осторожно сгибает палец внутри, лаская и изучая бархатистые, горячие стенки, не пробуя им двигать, потому что зная, что это может быть неприятно. — Фак, — выдыхает он и уже не может сдержаться от того, чтобы не рассказать Чимину, какой тот потрясающий внутри. А мозг в параллели судорожно планирует их дальнейшие действия. Потому что скакать на его члене, даже если они воду спустят, на скользкой ступеньке джакузи для Чимина точно не вариант. Хорошо бы схватить его и перетащить на соседнюю кровать, прихватив с собой и лубрикант, но это может подождать. Начать они могут тут, как Чимин и хотел, а потом Чонгук или уговорит его, или настоит на том, чтобы сменить дислокацию на более комфортную: трахаться в ванной или тупо стоя в коридоре им всегда успеется. Чимин только довольно улыбается, наслаждаясь реакцией Чонгука и собственными необычными ощущениями. Пока что ничего неприятного он не почувствовал, а оттого ещё более интересно, как будет ощущаться в нём член Чонгука, который такой красивый и немного пугающе большой, если сравнивать с пальцами, даже если с двумя сразу. — Давай поменяемся, — Чонгук сам садится и поддерживает Чимина, пока тот перекидывает через него ногу, слезая. Чонгук сразу ловит его за талию, подталкивая обратно на ступеньку и ближе к борту, и не даёт Чимину толком осознать, что его практически поставили на четвереньки, как уже наваливается на него сверху и жадно целует в первую лунную фазу, мазнув губами по чернильному полумесяцу и сразу же припав к родинке на выступающем позвонке. Его руки, живущие отдельной жизнью, напротив, быстро, а не неспешно, проскальзывают под живот, и левая уверенно ложится на чужой член, крепко его сжимая, точно зная, с какой силой сдавить, чтобы вырвать громкий стон, но не причинить боли. — Хочешь, чтобы я кончил только от твоих руки и пальцев? — с усмешкой спрашивает Чимин, но потом тут же закусывает губу и не сдерживает ещё одного стона, когда Чонгук немного рвано двигает кулаком прямо на головке. И приходит очередь Чимина материться и сжимать пальцами крепче борт джакузи. Не прерываясь даже на их привычную болтовню, продолжая осыпать спину, плечи и шею Чимина градом горячих поцелуев, не позволяя его влажной после воды коже остыть, но уверенно заставляя её вновь и вновь становиться гусиной, Чонгук на ощупь дотягивается до флакона лубриканта. Перехватывает его удобнее, чтобы большим пальцем поддеть крышечку, и поскольку другая рука у него занята, выдавливает его сразу Чимину на копчик. Извиняющееся целует его в пунцово-красное ухо за временный дискомфорт — от холода геля Чимин под ним ощутимо вздрогнул — и сразу же переключает его на другие мысли и ощущения: уверенно, уже не ходя кругами и не колеблясь, проникает в него снова одним пальцем. Чимин роняет голову, но не зажимается. Крепко держится за борт и размеренно дышит, намеренно контролируя своё дыхание. Но ему пока что только щекотно-приятно. Никакого дискомфорта, не считая холодной смазки, так неожиданно оказавшейся на разгорячённой от джакузи коже. Но и это быстро прошло, а ещё Чонгук вовремя и ловко отвлёк его, не дав сосредоточиться на не тех ощущениях. И в какой-то момент Чимин даже начинает сам двигаться, насаживаясь на чужой палец, давая понять, что всё в порядке, можно продолжать, желательно не тормозить. Но сказать хоть что-то он не может: другая рука Чонгука по-прежнему на его члене и двигается почти в такт с пальцем, что если Чимин откроет рот, то попросту бессвязно простонет всё, что мог и хотел сказать. И он и без того постанывает, коротко и не слишком громко, не в состоянии держать всё в себе. Боже, в нём всего-то один палец и рука на члене, а по ощущениям он готов вот уже сорваться и позорно кончить, едва они только начали. — Я люблю тебя, — почти мурчит Чонгук Чимину на ухо, целуя за ним долго и влажно, едва ли отдавая себе отчёт в своих действиях, когда всё его внимание сосредоточено внизу. Он приставляет второй палец и глухо стонет от того, как легко оба пальца проскальзывают в тесное и нежное нутро, которое облегает их так плотно. Его член от предвкушения уже истекает естественной смазкой. И будь Чонгук эгоистичным мудаком, он бы Чимину прямо здесь и засадил. Но ему хочется позаботиться о его удобстве и удовольствии, чтобы тот не отвлекался и не испытывал дискомфорта, пока Чонгук будет его любить, но уже в плоскости постели, как давно мечтал об этом. — Боже, я правда так сильно люблю тебя, — выдыхает жарко уже Чимину в загривок, зарываясь носом в его волосы, жадно вдыхая чужой запах. И не только его рука на члене двигается всё увереннее, поймав нужный ритм: пальцы тоже не отстают, и их в Чимине уже три. И с каждый разом мышцы поддаются всё легче. И Чонгуку достаточно кисть развернуть, толкнуться глубже и надавить на нижнюю стенку, чтобы почти сразу найти нужную точку внутри — ту, расположение которой он уже узнал на собственном опыте. И теперь точно знает, что делать, чтобы заставить Чимина под собой дрожать, скулить и кончать. — Ах… — только и выдаёт Чимин, не в силах сказать что-то внятное, как-то ответить, хотя, кроме его громких стонов и ахов, Чонгуку ничего и не нужно. — Боже, — почти кряхтит, срываясь. Дышит учащённо. Чимин теряется в собственных ощущениях. Это так необычно, но так блядски приятно, что он неосознанно толкается немного назад каждый раз, насаживаясь ещё глубже на чужие пальцы. И он точно знает, чувствует это всё отчётливее и интенсивнее, что кончит раньше, чем в нём окажется уже член Чонгука. Чимин крупно дрожит и весь сжимается. И когда он пытается собрать себя в кучу, чтобы сказать, что он сейчас кончит, Чонгук это и сам чувствует — раньше, чем Чимин вообще произносит хоть звук: его тело говорит за него лучше любых слов. А потому Чонгук ускоряет ладонь на его члене, и Чимин взрывается, выкрикивая его имя. Его всего мелко трясёт, он выпрямляется, насколько позволяет положение их тел, продолжая держаться ладонями за борт джакузи, чтобы не потерять равновесие окончательно. Он в оргазме и плохо контролирует своё тело сейчас. Поэтому Чонгук надёжно Чимина поддерживает, снова обхватив его рукой поперёк живота, выпустив его член. Оставив ещё один поцелуй у основания шеи, Чонгук медленно достаёт пальцы, стараясь всё делать максимально бережно, точно зная, насколько Чимин сейчас чувствительный — это может быть неприятно. — Какой же ты сладкий. Я так сильно хочу тебя, — жарко выдыхает Чонгук на ухо Чимину и хватает край ушной раковины сначала губами, а потом вбирает её в рот, чтобы облизать, помять и пососать. Не оставляя члену Чимина даже шанса до конца спасть — Чонгук обхватывает его уже правой рукой, и благодаря лубриканту скольжение наконец идеальное. Чимин дёргается, так очаровательно дрожит, словно ноги его уже не держат, но Чонгук упирается коленями по обе стороны от его, фиксируя на ступеньке, и бесстыже притирается стояком к чужой беззащитной заднице, довольно постанывая Чимину прямо в ухо. Чонгук его ещё даже трахать не начал, а Чимину от всех его действий и слов уже дышать нечем. Но Чимин не возражает, с готовностью принимая любые действия Чонгука, наслаждаясь ими и упиваясь чужой реакцией. Ему чертовски нравится, как Чонгука буквально от него ведёт — это возбуждает куда быстрее и эффективнее физических ласк и стимуляций. — Тогда не останавливайся… — еле выдавливает из себя Чимин осипшим голосом. Немного прогибается в пояснице, подставляясь задницей ещё больше. Мог бы, насадился бы на член сам, прямо вот так. Но сил и ловкости на это у него сейчас нет. Может, когда-нибудь, когда Чимин наберётся опыта и сноровки во всём этом, обязательно попробует так. Ну а пока он может только тереться о чужой член, прося большего. Но брать Чимина в джакузи Чонгук не собирается — слишком неудобно и травмоопасно, ещё кто-нибудь из них в порыве страсти поскользнётся или ударится обо что, лучше этого избежать. Чонгук же долбаный перфекционист — у него всё должно быть идеально. — Иди ко мне, — Чонгук помогает Чимину выпрямиться. Он не собирается его заставлять идти до кровати, поэтому первым выбирается из джакузи и сразу же подхватывает Чимина на руки, едва тот встаёт из воды — так легко берёт его вес, что Чимина не устаёт восхищать, хоть он и знает, что Чонгук одержим спортзалом: ему в рабочие дни даже не лень вставать в пять утра, чтобы успеть сгонять в зал перед тем, как собирать и вести Хану в школу. Чонгук сместил привычный вечерний график на утро, чтобы вечером иметь возможность проводить время со своей семьёй — он больше не боится её так называть, хоть вслух они этого и не произносят. Но Чонгук уже давно не чувствует себя третьим лишним или кем-то временным. Они правда сильно привязались друг к другу, словно живут вместе много лет, а не каких-то пару месяцев. Чонгук переносит Чимина на кровать и сразу его роняет на покрывало. Улыбается блядски, любуясь пару секунд его мокрым, распростёртым телом, ещё не успевшим отстыть, и вынужденно возвращается к джакузи. Быстро включает режим слива воды и хватает смазку, чтобы поскорее вернуться обратно. Смеётся, понимая, что Чимин всё это время голодных глаз с него не сводил, и восхищение и жажда обладания в его взгляде чертовски Чонгука заводят, хотя куда уже дальше — ему кажется, Чимину достаточно на его член подышать, чтобы заставить его кончить. Поэтому Чонгук тянет время, чтобы немного успокоиться и остыть. Сразу же накидывается на Чимина, начиная покрывать его всего поцелуями, уверенно сдвигаясь от его лица вниз, собираясь вновь возбудить его до той степени, когда он начнёт истекать смазкой, подёргивать бёдрами и изнывать от желания снова под ним кончить. Но Чонгуку этого словно мало, поэтому он то и дело вскидывает на Чимина кажущиеся абсолютно чёрными глазами — и каждый раз это словно контрольный в голову. Особенно когда Чонгук неизбежно добирается до его члена и смотрит Чимину прямо в глаза, не моргая, медленно вбирая в рот головку. — Бо-о-оже-е-е… — протягивает глухо Чимин, не в силах сопротивляться порыву запрокинуть голову назад. У него почти глаза закатываются от удовольствия и ощущений. Это не впервые, когда ему делают минет, и не впервые это делает Чонгук, но сейчас Чимин будто чрезмерно чувствительный, слишком возбуждённый. Наверное, оттого, что знает, что его ждёт впереди, а потому предвкушение подливает масла в огонь, доводя все ощущения до их апогея. Он неосознанно, рефлекторно кладёт ладонь Чонгуку на макушку, но не давит, стараясь войти членом ему в рот глубже или, наоборот, отстранить. Нет, это абсолютно непроизвольное действие, которое не несёт в себе никакого смысла или подтекста. И Чимин правда словно в бреду вплетает пальцы в густые тёмные волосы, бездумно их перебирая. — Ты сводишь меня с ума, — почти шёпотом говорит Чимин, вскинув обратно голову и вперив в Чонгука свой едва ли не разьярённый взгляд. Но это лишь от сумасшедшего удовольствия, которое Чонгук ему доставляет, что Чимин буквально злится на то, что ему так неебически хорошо; что Чонгук именно такой; что Чимин готов не только кончать, но и умирать от него. Злится, потому что любит до чёртиков. Идиотское и парадоксальное чувство, но Чимин ничего с этим поделать не может, а со стороны это выглядит очень забавно. И Чонгук не сдерживает улыбки, которую Чимин буквально ощущает своим членом. Чонгук видит, как Чимин очаровательно хмурит брови, смотрит так по-детски грозно, что хочется только продолжать делать то, что делал, и довести Чимина снова до разрядки. Но нельзя. Чимину снова кончать ещё рано — Чонгук его всячески возбуждал и ублажал не для этого. Успев на своём опыте прожить все этапы, Чонгук уже точно знает, как сделать так, чтобы Чимин испытал максимум удовольствия от всего процесса и минимум дискомфорта. — Ты первый начал, — жарко выдыхает Чонгук, выпустив член изо рта, и довольно улыбается, когда тот, ещё более красный, блестящий от слюны шлёпается Чимину на живот. Чонгук не удерживается и несколько раз широко проводит языком по стволу от основания до бороздки, вдавливая выступающие под тонкой кожей набухшие вены, вылизывая его, как животное, которым отчасти себя и ощущает. — Когда я тебя первый раз увидел, — следует внезапное откровение, но Чонгук не просто болтает, словно ему вдруг резко приспичило, а уже берётся за резинки и смазку, предусмотрительно оставленные на тумбочке, — ты появился на пороге студии вместе с Ханой, в лучах заходящего солнца, которые просветили твой лёгкий силуэт. Боже, я влюбился в тебя с первого взгляда и следующего удара сердца. А ты меня в упор не замечал столько месяцев, что я уже начал отчаиваться. Я даже не знал, как к тебе подступиться. И имею ли я вообще право это делать, когда у тебя есть дочь и, вероятно, любящая жена. Мне тогда казалось, что мне никогда не будет места в твоей жизни. Чимину почему-то вдруг хочется расплакаться. Все эмоции и чувства сейчас бурлят в нём таким диким вулканом — лишь бы он не рванул так не вовремя, потому что рыдать сейчас очень некстати. Но то, что говорит Чонгук, попадает прямиком в сердце, и оно сжимается. Наверное, Чонгук и не думал о такой реакции, говоря всё это, но Чимину теперь внезапно хочется не трахаться, а просто обниматься. Зажать Чонгука в объятиях и никогда не отпускать, даже если тот будет усердно брыкаться и вырываться. — Прости… — тихо и виновато шепчет Чимин. Это не пустое извинение. Ему правда жаль, что он был так слеп и глуп. — Но, наверное, то, что у меня ничего не сложилось с матерью Ханы, а после и с любой другой женщиной, — не просто так. Очевидно, я ждал тебя, — дотягивается ладонью до щеки Чонгука и мягко гладит большим пальцем. Глаза влажные, но Чимин мужественно держится. — Долго, но это того стоило. Чимин улыбается слегка дрожащими губами. Ему бы хотелось сейчас Чонгука поцеловать, но он не может, неудобно, поэтому он просит об этом Чонгука: — Поцелуй меня… пожалуйста, — Чимину правда это сейчас нужно. Очень. И Чонгук ложится рядом, чтобы Чимина поцеловать. Обнимает его, сразу же жадно прижимая к себе, создавая максимальный контакт между их обнаженными телами, который им обоим так приятен. Переходит на шею, оставив полные, раскрасневшиеся губы, пока не впился в них зубами от уже еле подавляемого голода, и нежно целует Чимина за ухом, вместе с тем уверенно переворачивая его на бок, спиной к себе. Прижимает к себе ещё плотнее, сам притираясь сзади, и с наслаждением ласкает горячее, влажное от воды тело, сдвигаясь постепенно ниже, от груди к животу и потом к бедру. Просит Чимина согнуть ногу в колене и сразу же соскальзывает пальцами к его входу, прихватывая губами мочку уха, когда Чимин не сдерживает трепетного стона. Боже, такой чувствительный, что Чонгук в самом деле чувствует себя не в себе: помешанным на Чимине и, очевидно, одержимым им и всем, что с ним связано. А Чимин жадно поглощает все свои ощущения, поражаясь тому, как, оказывается, может быть приятно. Опыт у него был до Чонгука только с женщинами, и мало кто из них старался сделать ему аж так приятно. Но причина этому Чимину известна: тотальное отсутствие каких-либо чувств, кроме банального физического желания. И сейчас он познаёт весь спектр и диапазон любви. Чимин снова подставляется, пятится задом назад, всё ближе и плотнее к Чонгуку, в надежде наконец заполучить то, чего так сильно хочется, и погасить уже эти чёртовы интерес и пыл, который Чонгук в нём всё больше разжигает. Так и сгореть недолго. — Я хочу тебя… — тянет хрипло Чимин. Не хочет ломать такой момент своей несдержанностью, требуя в себя член Чонгука, но всё же пытается мягко подогнать Чонгука, иначе Чимина сейчас просто разорвёт. Он и подумать не мог, что когда-нибудь будет вот так отчаянно хотеть чей-то член; так плавиться от мужских прикосновений, как никогда не плавился от женщин. Да, Чимин с уверенностью может сказать, что он скорее бисексуал, чем гей, но вот влюбиться по-настоящему и искренне, глубоко и сильно полюбить ему посчастливилось прекрасного мужчину. Счастливее, чем сейчас, Чимин не чувствовал себя ещё никогда за исключением осознания, что он стал отцом. — Ты не представляешь, как сильно я хочу тебя, — жарко шепчет Чонгук Чимину на ухо. Просовывает под него руку, перехватывая его поперёк груди, с силой прижимая к себе, но не причиняя дискомфорта, лишь давая ощутить крепость и надёжность своих объятий, в которых Чимин всегда находится в полной безопасности. Чонгук никогда не посмеет причинить ему вред, а потому действует очень аккуратно, даже если в порыве едва подавляемой страсти и хочется войти в Чимина одним слитным движением, сразу насадив на свой член по самые яйца. Возбуждение уже достигло того пика, когда приносит неприятные ощущения, стоит Чонгуку взяться за свой член. Он приставляет головку ко входу, но не входит. Трётся, делая приятно им обоим, но по сути дразнится, распаляя нетерпение Чимина ещё больше, что подтверждают слова Чонгука, когда он тянется к его уху и жарко выдыхает: — Хочешь это узнать, м? Но возможности ответить он Чимину не даёт. Прижимается горячими губами к его виску, невольно прикрывая глаза от удовольствия, когда наконец максимально плавно в него погружается, растягивая его собой сантиметр за сантиметром. Не чувствуя сопротивления, он входит до конца, полностью в Чимина погружаясь. Вторит его стонам, уткнувшись носом в его плечо, с трудом удерживаясь в трезвом сознании от зашкаливающих, нереальных ощущений, которые едва не лишают его потери контроля над собой и своим телом. Он ещё даже не начал двигаться, но то, как Чимин ощущается изнутри, уже сводит его с ума. Член Чонгука далёк по ощущениям от его пальцев, хоть те восхитительные и так приятно ощущались внутри. Но член куда лучше, приятнее. Чимин и не думал, что ощущение заполненности и лёгкого словно бы распирания внутри будут сносит ему крышу. Теперь он понимает, что чувствовал Чонгук, когда Чимин был в нём. И Чонгук ещё не двигается, а Чимин уже понимает, что стоит тому начать, и всё, Чимин закончится как человек. Он бы начал ёрзать на чужом члене сам, чисто интуитивно, если бы мог собрать себя в кучу и сосредоточиться на том, что надо делать. Но он не может не то что сказать что-то, попросить Чонгука уже наконец начать двигаться, но и думать. В голове крутится только одно: как же ему охуительно хорошо сейчас. И будет ещё лучше. Он это знает, а предвкушение щекочет все нервные окончания. — Боже… — Чонгук тут же жадно припадает ртом к его шее. С трудом терпит, позволяя себе лишь чуть покачивать бёдрами, с нулевой амплитудой, словно проверяя, получится ли войти ещё глубже. Перехватывает Чимина второй рукой за живот, ещё плотнее вжимая в своё горячее, твёрдое тело, и Чимина прошивает насквозь не только удовольствием, когда Чонгук наконец начинает двигаться, но и жаром. Кожа под губами Чонгука тоже уже пылает, пульсирует, и он всасывает её глубже, зная, что останется синяк. Он хочет его на Чимине оставить, словно клеймо, как знак его принадлежности Чонгуку и никому больше. И прикусывает его невольно, уже плохо справляясь с берущими над ним верх эмоциями — ему хочется затрахать Чимина до смерти, сожрать его целиком, потому что он так давно желал обладать им, что это уже превратилось в одержимость. И когда он наконец дорвался до желаемого, когда Чимин согласился ему отдаться, Чонгук уже на грани. И он знает, что Чимин позволит ему сорваться, но не сейчас, чуть позже, потому что пока тело Чимина ещё не готово, и Чонгук об этом помнит. Двигается плавно, позволяя их обоюдному удовольствию усиливаться мучительно медленно, словно в отместку сводя Чимина с ума этим невыносимо приятным, но недостаточно интенсивным трением. И не позволяет ему даже подмахнуть в ответ, полностью зафиксировав его тело, которое уже покрывает поцелуями всюду, куда дотягивается, испытывая какое-то особое изощрённое удовольствие от того, как Чимин вздрагивает и дрожит, стоит его губам коснуться повреждённой, покрасневшей кожи на шее, на которой он оставил смачный засос — свою роспись на самом безупречном шедевре, который только могла создать природа. И это Чимин. Его Чимин, который принадлежит теперь ему одному и только ему. И Чонгук жадно поглощает его всего: его трепетные стоны, его сбивающееся дыхание, его естественный запах, его сладко-солоноватый вкус от появляющейся на коже испарины, потому что Чонгук медленно, но верно наращивает темп. Точно знает, что долго не продержится, но ему и не надо — Чимин от переизбытка ощущений уже сам на грани. Чонгук, выбирая эту позу, думал о комфорте Чимина, а уже в процессе понял, какой удачный выбор сделал: из такого положения, двигаясь неглубоко или выходя почти целиком для резкого толчка, он каждый раз неизбежно задевает головкой простату, вырывая из Чимина всё новые и новые стоны, ощущая, как напрягается и извивается чужое, пронзённое насквозь удовольствием тело в его руках. И вместо того, чтобы Чимину подрочить, помогая ему достичь оргазма, Чонгук, наоборот, перехватывает его член, зажимая его у основания, не давая Чимину кончить так скоро. Он хочет, чтобы они сделали это одновременно. Но Чимин готов уже просто разрыдаться. Ему хочется кончить — эти ощущения копятся внутри, покалывая, что кажется, когда это произойдёт, он взорвётся буквально, а не фигурально. Как фейерверк. — Чонгук… — с одышкой, еле говорит негромко Чимин. — Пожалуйста… б-быстрее. — Чонгук резкими толчками выбивает из Чимина последние крупицы не только воздуха, но и, кажется, сознания. — Хочу… хочу тебя сильнее. Чимин ничего не может сделать, кроме как просить об этом Чонгука. Надо будет, будет умолять. Но ему это нужно, так сильно, что от всех ощущений и эмоций у него уже слёзы наворачиваются в уголках глаз. Когда Чимин планировал их романтические выходные с желанием не только помочь Чонгуку расслабиться, отвлечься от всех тяжелых и болезненных мыслей, но и им насладиться друг другом полноценно, стопроцентно планируя и рассчитывая на полноценный секс, он даже представить не мог, что тот окажется именно таким. Сейчас Чимину кажется, что до этого он реально был девственник, и как Хана появилась на свет — просто загадка. И ему не надо просить Чонгука дважды. Тот привстаёт, принимая более устойчивую позу, и перехватывает ногу Чимина под коленом, поднимая её, удерживая его в этом положении, чтобы ему было удобнее двигаться. Начинает в Чимина долбиться уже без остановки и ненадолго закрывает глаза, полностью погружаясь в процесс и свои ощущения — жар стремительно распространяется от низа живота по всему телу, рождая истому, и Чонгуку приходится прикладывать больше усилий, чтобы не сбиться и не кончиться раньше, всё-таки дойдя до финиша. Чувствует, видит, слышит, как Чимин кончает — без рук, даже не попытавшись к себе прикоснуться, и Чонгука от чужого оргазма самого прошивает жарким удовольствием. Стонет глухо, толкаясь через силу, подстёгивая их обострённые ощущения, и через пару замедленных, глубоких фрикций останавливается, весь дрожа с головы до пят от пережитого наслаждения — всё равно, что выжить в ядерный взрыв. Чонгук отпускает ногу Чимина и кладёт руку просто ему на бедро. Загнанно дышит, упёршись лбом в спину, и какое-то время даже не может себя заставить пошевелиться, не то что из Чимина выйти и хотя бы спросить, как он. Чимин сам задыхается так, будто они только что закончили бежать спринт, и Чонгук неосознанно снова Чимина хватает в охапку и жадно к себе прижимает. Лежать так слишком жарко, но Чонгук готов потерпеть, лишь бы чувствовать Чимина максимально близко, всё ещё ощущая, как он пульсирует внутри. И покидать его тело очень не хочется, но Чонгук это делает — максимально плавно и осторожно. После чего сразу закидывает ногу на бёдра Чимина, обвивая его уже всеми конечностями, наплевав на резинку, которую снимет позже, потому что расстаться с Чимином даже на десяток секунд выше его сил. Чимин только мычит и кряхтит, не в силах пошевелиться или воспротивиться тому, что с ним делают, бесцеремонно зажав в тиски. Но он и не против. Ему всё нравится, но сказать об этом сил нет: язык не поворачивается, во рту пересохло — тяжело сглотнуть. Но по губам неизбежно ползёт какая-то едва не маниакальная, довольная улыбка, и Чимин всё-таки заводит руку назад, чтобы вплести её во влажные волосы Чонгука и мягко помассировать кожу головы. Это было лучше, чем он мог себе представить. И это определённо совершенно разные вещи между тем, когда Чимин был в Чонгуке. Но выбрать, что из этого ему понравилось больше, не может. Осталось выяснить у Чонгука, что ему больше по вкусу, и дальше будет видно, как будет развиваться их интимная жизнь. Чимин согласен на любой вариант. — Кажется… мне пора начинать снова ходить в зал, — хрипло смеётся Чимин. — Ты будешь повыносливее меня, жеребец, — сотрясается Чимин от тихого смеха. Не смог удержаться от уместной шутки. Знает, что Чонгук точно не обидится на сравнение с лошадью, а скорее примет это за комплимент. Потому что именно так Чимин это и хотел преподнести. И ему, на самом деле, хочется ещё. Снова. Слишком острые и яркие были впечатления и ощущения, сродни наркотической эйфории. Но сил прямо сейчас у него правда не хватит. Ему нужен небольшой тайм-аут. — Как думаешь, мы сможем заниматься сексом тихо? Я теперь уже не смогу и не хочу без этого всего, а выделять такие выходные раз в месяц — чистая пытка… — не перестаёт посмеиваться Чимин. Он в приподнятом настроении, весь на эндорфинах. — Иго-го, — охотно подыгрывает Чонгук, очень натурально изобразив конское ржание, и Чимин даже знает, кого Чонгук пародирует — Барри, конечно же. Даже фыркает так же и зарывается ему в волосы, но только шумно сопит в затылок и, слава Богу, не жуёт их. У Чонгука тоже отличное настроение — почти с самого утра, хоть он и сгорал от нетерпения поскорее дождаться вечера, когда они наконец с Чимином укатят в их импровизированное свадебное путешествие. — Считаю, брачная ночь удалась, — хмыкает он и, потихоньку приходя в себя и оживая, начинает поглаживать Чимина сначала по бедру, а потом и по животу. Быстро, но громко чмокает Чимина в ухо, заставив вздрогнуть и поежиться от щекотки, и наконец его отпускает. Нужно всё-таки снять резинку и кинуть её куда-нибудь на пол — потом уберёт. И заодно вытереть Чимина влажными салфетками — сначала его зад от смазки, чтобы та не стыла на коже, а потом и живот от спермы. Чонгук улыбается от того, какой Чимин весь разнеженный и расслабленный, лежит такой красивый и томный, рассматривая его из-под ресниц, и Чонгук наклоняется, чтобы его поцеловать. — Тебе всё-таки придётся согласиться сделать ремонт в спальне, поставив звукоизоляцию и замок на дверь, — посмеивается он, потому что они с Чимином уже этот вопрос обсуждали. Но так ни к какому решению и не пришли. Потому что ремонт — вещь такая: её можно начать, но нельзя закончить. — Мне слишком понравилось, каким ты можешь быть громким, — целует уже в щёку. — Не хочу вставлять тебе пальцы в рот вместо кляпа… только если сам попросишь, — ещё один поцелуй в губы даже без шанса успеть на него ответить, и Чонгук снова садится. Ведёт рукой по изгибу талии Чимина и наклоняется, чтобы поцеловать уже в неё. — Когда вижу, какая у тебя светлая и безупречная кожа на фоне моих чёрных рукавов, у меня случается эстетический оргазм, — не думает даже и выдаёт сразу, решив рассказать то, о чём Чимин ещё не знает: — Когда я первый раз фантазировал о том, как тебя трахаю, я держал тебя за талию, а ты стоял на четвереньках. Не помню, чтобы так быстро кончал от банальной дрочки. Чимин такого откровения был явно не готов услышать. Но ничего, кроме неконтролируемого смешка, у него не выходит. Но он не насмехается над Чонгуком. Совсем нет. Наверное, это больше нервное от какой-то глупой растерянности. Он прикусывает нижнюю губу, прокручивая в голове услышанное, почему вдруг смущается, думая о том, что Чонгук о нём фантазировал и ласкал себя, представляя, что делает это с ним. Боже. У них только что был секс. Самый настоящий и самый охренительный, а Чимин краснеет от таких мелочей. — Значит, это следующая поза, которую мы опробуем, — томно сообщает Чимин, не сводя с Чонгука своего тронутого поволокой взгляда. Ему нравится, как Чонгук на него смотрит, как трогает его, как целует везде, где хочет. Чимин сходит от всего этого с ума, не представляя, как жил без всего этого раньше. — Первый раз… — задумчиво тянет Чимин. — Значит, это был не единственный, — улыбается. — И сколько же раз ты это делал, а, бесстыдник? — ласково журит Чимин. Ему правда интересно. — Ну… — Чонгук подбирает под себя одну ногу, чтобы удобнее было сидеть. Не рискует рядом с Чимином ложиться, потому что тогда точно опять его сграбастает в свои медвежьи объятия и зацелует всего, а потом и на четвереньки поставит, чтобы отодрать как следует. И он-то и не против. Но что-то ему подсказывает, наверное, его собственный опыт, полученный недавно, что Чимину нужен перерыв для восстановления. — На самом деле, когда это случилось в первый раз… я испугался. Надрался в слюни. Ты ещё тогда приехал… И мне было так дико стыдно, что я ещё долго не решался это повторить. А потом… не знаю, дошёл до той стадии отчаяния, когда уже не мог иначе? Я так долго грезил тобой и мечтал, что ты когда-нибудь станешь моим… — понимая, что опять перебарщивает с трагизмом, который сейчас совершенно ни к чему, он поспешно переводит всё в шутку, чтобы не затрагивать эмоционально тяжелые темы и связанные с ними переживания: — Не знаю, как бы я выжил, если бы не дрочил на тебя тихонько, пока ты не видишь, представляя всякое разное, что я мог бы с тобой сделать, а ты был бы этому только рад? — И как? Реальность лучше фантазий? Или мне стоит стараться больше? — шутливо спрашивает Чимин, приподнимаясь на локтях, но садиться полностью не торопится. Если они продолжат сейчас об этом всём говорить, а Чимин будет неизбежно это всё визуализировать в своей голове, он возбудится по новой, и никакие влажные салфетки ему уже будут не нужны: он утянет Чонгука обратно на себя, и следующего раза, когда бы они могли воплотить все былые фантазии Чонгука, ждать не придётся. Чонгук смущённо хмыкает, знакомо встряхнув чёлкой, а потом как-то забавно морщит нос, который тут же неосознанно начинает тереть. Чимин уже давно заметил, что Чонгук всегда так делает, когда чувствует себя неуверенно и неловко, словно пытается себя так отвлечь и успокоить. — Мне кажется, я теперь не засну, у меня сейчас мандраж, как у кобеля в течку… прости, — тихо смеётся, подумав, что это неудачное сравнение, но они тут позу по-собачьи обсуждали, и аналогия с миром животных пришла сама собой. — Мне правда сложно было остановиться. И если бы не резинка, я бы продолжил. И ты бы на утро сбежал от меня, подумав, что я сексуальный маньяк, — смеётся уже в открытую, тянет руку к рёбрам Чимина, чтобы погладить чернильные буквы татуировки, которая ему так нравится. И снова зависает на контрасте своей руки и кожи Чимина. Когда-нибудь он это нарисует. Но не уверен, что сможет закончить, потому что со стояком рисовать — хрен сосредоточишься. — Ты такой красивый, — шепчет тихо, но восторженно, вновь следуя рукой за пленительными изгибами. Не знает почему, но именно для него тело Чимина, его пропорции, конституция — идеально. Чимин настолько потрясающий, что Чонгук от него глаз отвести не может. И не хочет, околдованный без всякой магии и добровольно порабощённый. И Чимину даже не нужно стараться — ему достаточно просто быть. Чимин смеётся вместе с Чонгуком, потому что понимает, что от шутки там совсем ничего: он чувствует то же самое. — Это кто от кого бы ещё сбежал! — смеясь, заявляет Чимин. А после затихает. Смотрит как-то внимательно на Чонгука. Иначе. И продолжает уже совсем серьёзно, но негромко, как-то вкрадчиво: — Я не хочу, чтобы ты сдерживался или подавлял какие-то свои желания. Я хочу тебя, я люблю тебя, я весь твой… — говорит, словно клятву даёт. — И я точно не сбегу от тебя никуда. Если ты меня затрахаешь, это будет невозможно чисто физически, — а вот теперь снова смеётся. И хоть он закончил очередной шуткой, в целом он был предельно серьёзен и искренен. И сбегать или уходить от Чонгука Чимин не собирается. Если только тот сам когда-нибудь не прогонит. — Я подумал, ты сейчас скажешь, что в таком случае сам меня затрахаешь, и я не смогу потом не то что бегать, а вообще ходить, — Чонгук осторожно опускается на постель рядом с Чимином, обнимает его за расслабленный живот и целует в плечо, надолго задержав губы и закрыв глаза. Ему кажется, нет таких слов, чтобы выразить всё то, что он сейчас испытывает, но он может попробовать дать Чимину это почувствовать через свои прикосновения. Ведёт носом по его шее и, целуя уже в щёку, бормочет: — Я люблю тебя. И с каждым днём, кажется, всё больше, — вздыхает шумно, наслаждаясь запахом Чимина, и ластится к нему, как и всегда, но сейчас это ощущается как-то особенно трогательно и интимно. — Я так безмерно рад и благодарен, что встретил тебя и Хану… Ты веришь в судьбу? Чимин принимал всю эту ласку с прикрытыми от удовольствия глазами. Но когда Чонгук задаёт вопрос, Чимин поворачивает к нему лицо и смотрит, снова выдерживая какую-то паузу. Но не потому, что ему нечего сказать, а потому, что сказать хочется так много, но ни одних слов не хватит, чтобы рассказать, что он чувствует. — Никогда не верил, если честно… Но с появлением тебя в нашей с Ханой жизни теперь охотно верю и также благодарен ей, что она подарила нам тебя. Я бы ничего не поменял в своей жизни, даже если бы выдался такой шанс, — заканчивает тихо, протянув к Чонгуку руку и погладив его по щеке, нежно коснувшись контура губ большим пальцем. — Ты такой красивый… — уже почти шепчет Чимин, упав обратно лопатками на постель, но утягивая к себе Чонгука за шею. Чимин не думает о том, чтобы продолжать сейчас это всё и идти на второй, а точнее уже третий заход, но не поцеловать Чонгука не может. Приподнимает немного лицо, не отрывая затылка от постели, и целует. Мягко и нежно, вкладывая в этот поцелуй свои чувства. Сожрать и затрахать он ещё Чонгука успеет. В данную секунду он испытывает совершенно другие потребности. Как и Чонгук, переполненный нежностью, которая наконец находит выход в этом трепетном и неспешном поцелуе, в мягких объятиях и ласковых поглаживаниях. Но целоваться мешает непроизвольная улыбка, которую Чонгук не контролирует — она то и дело появляется на его лице, и хотя дурью он никогда не баловался, ему кажется, у него приход. Потому что в какой-то момент он вовсе начинает посмеиваться из-за того, что Чимин настроен серьёзно, а он ему весь настрой сбивает, и по итогу Чонгук отстраняется первым, чтобы сразу уронить голову Чимину на плечо. Он перестаёт гладить его бок и бедро и просто приобнимает его за талию, застывая в этой позе. Продолжает, как дурачок, улыбаться, пока Чимин так приятно перебирает его волосы, запустив в них пальцы. — Я так счастлив, — невнятно проговаривает, но по нему и так видно, что он уже всё, отлетел, и ему бы вернуться и как-нибудь смочь прийти в себя к вечеру воскресенья, потому что в таком неадекватном состоянии появляться перед родителями Чимина — это перебор. У Чонгука всё равно какой-то мандраж из-за предстоящей встречи, хоть он и понимает, что ничего страшного не случится. Но ему будто хочется произвести на родителей Чимина хорошее впечатление? Чтобы получить их одобрение и благословение? А он их получит? Чонгук в этом не уверен. У него не столь престижная и высокооплачиваемая работа, на которой он трудоустроен официально; подработка, приносящая ему основной доход, не в счёт: по сути он работает фрилансером, принимая заказы по цифровой графике для различных сайтов и проектов. Он жил этим последние два года, как отучился на нужных курсах и собрал необходимое портфолио. В художественную школу его пригласила его хорошая знакомая, когда когда-то брала у них лошадь: они случайно встретились на улице, где Чонгук рисовал таких же случайных прохожих, набивая руку, и она сама предложила ему пройти нужную профпереподготовку, чтобы можно было преподавать детям, и пригласила в свою школу. Учитель по художественной живописи или цифровой художник? Боже, Чонгук даже не знает, как представиться и как отвечать на все эти вопросы, касающиеся его жизни — до встречи с Чимином она была ужасно скучной и серой, Чонгуку даже рассказать нечего. По сути он никто, просто какой-то двадцатипятилетний раздолбай, который непонятно чем был занят все эти годы; у кого нет ни своего жилья, пускай даже в ипотеку, как нынче модно, ни машины в кредит, что ещё популярнее. Похвастаться ему нечем, а вспоминать свою прошлую жизнь, которой уже нет… Чонгук не хочет. Не потому, что пытается её какими угодно способами забыть, а потому что там тоже гордиться нечем. Что он скажет? «Знаете, мама и папа, я почти двадцать лет эксплуатировал и истязал невинных животных в угоду своим эгоизму, тщеславию и амбициям, ставя рекорды чужими потом, кровью и болью, так что едва не загнал собственную лошадь до инвалидности. И даже олимпийским золотом не утешишься — хотя выиграй его Чонгук, он бы, наверное, прямо с этой медалью и утопился. Если бы, конечно, как и Барри, дожил до этого момента. Чонгук давит тяжелый вздох. Хочется трусливо слиться ещё на берегу, пока они не зашли на борт, потому что с судна деваться уже будет некуда, если только прыгать за борт. Но если он так сделает, родители Чимина этого точно не поймут. — Я последний раз ужинал со своей семьёй… шесть? Семь лет назад, — внезапно произносит он. — Когда мы все вместе сидели за столом. Помню, праздновали, что я прошёл отборочные. И с тех пор… — всё-таки тяжело вздыхает. — Честно, я не знаю, как не запороть послезавтра ужин. Если я буду всё время жевать и молчать, это же будет выглядеть странно? Ты что-то рассказывал обо мне? Чёрт, я правда не знаю, как всё не испортить. Чонгук сначала перекатывается на спину, отпуская Чимина, а потом и вовсе садится, рывком подняв себя с кровати. Запускает обе руки в растрёпанные стараниями Чимина волосы и треплет их ещё больше, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями. Он уже пообещал Чимину, что вместе с ним поужинает с его родителями, а потом они поедут с Ханой домой, и своих слов назад брать не собирается. Но боится, что так по факту произойдёт, что семья Чимина его не примет; что они начнут на Чимина давить и так или иначе влиять на него; что Чимин, быть может, задумается, с кем он свою жизнь собирается связать. Не говоря уже о том, что Чонгук тоже мужчина, и маму для Ханы не заменит, чего родителям Чимина наверняка бы хотелось. У Чонгука внутри мерзкое чувство, словно он уже родных Чимина подвёл — просто тем, что не родился женщиной. Отец был прав. Он правда никчёмный — один из миллионов бестолково болтающихся по жизни парней, не имеющих ни цели, ни достижений. Недостаточно же будет сказать, что он просто домохозяйка? Чонгуку нравится обустраивать быт, создавать комфорт и уют, заботиться о Хане и Чимине, но это тоже не то, что стоит включать в своё резюме и озвучивать вслух. Наверное, стоит правда весь вечер просто молчать и улыбаться, давая максимально односложные ответы. Нет, так ещё хуже, подумают, что у него отклонения в психике или развитии и точно запретят ему не только к Чимину приближаться, но и к Хане — такому идиоту ребёнка не доверишь. — Твою мать, — Чонгук стонет и падает обратно на спину, после чего начинает тупо пялиться в потолок, словно может там прочесть ответы на все терзающие его вопросы, разрешив свои тревоги и сомнения. С одной стороны, Чимина забавляет то, как Чонгук нервничает перед встречей с его семьёй, а с другой, его беспокоит то, что Чонгук так сильно загоняется. Чимин полностью поворачивается к Чонгуку, упёршись одним локтем в постель. Свободную руку тянет к его лицу и мягко поворачивает его за подбородок пальцами к себе. Улыбается, стараясь успокоить. — Тебе нет смысла так нервничать. Мои родители мало чем отличаются от меня. Разве что только возрастом. В конце концов, они меня воспитали таким, какой я есть. Мама была так счастлива, что заплакала. И да, я рассказал ей о тебе почти всё. И знаешь что? Она пришла в дикий восторг, когда поняла, что это ты научил Хану так рисовать. И что это тот самый учитель, о котором она прожужжала все уши, что мне, что ей с папой. Чонгук… — мягко тянет Чимин его имя. — Тебя ещё не видели, но тебя уже приняли, потому что я тебя выбрал, я тебя люблю, Хана тебя любит. А на другое моим родителям всё равно. Поэтому единственное, что ты должен делать при встрече с ними, — это быть собой. Они ценят искренность, как и я. Выбрось все дурные мысли, — просит Чимин, уложив ладонь Чонгуку на щёку. Тот внимательно смотрит и слушает. — Как бы ни прошел завтрашний ужин, а я уверен, он пройдёт отлично, это абсолютно никак не повлияет на нас с тобой, на наши отношения. У моих родителей никогда не было предрассудков. Иначе Хану бы я растил в тотальном одиночестве, без чьей-либо помощи. Чимин говорит и продолжает неотрывно смотреть Чонгуку в глаза. Хочет, чтобы он не только слышал его, но и видел, насколько Чимин серьёзен и искренен во всём, что говорит. И Чонгук слышит. Выдыхает, чувствуя, как его отпускает. И чёрт знает вообще, почему его так стриггерило на ровном месте. Наверное, Чимин всё-таки затрахал его недостаточно, чтобы все ненужные мысли, не стоящие никаких переживаний, вылетели из его головы. И Чонгук это упущение собирается исправить. Пользуется тем, что Чимин сел так близко, и набрасывается на него без предупреждения — в уже почти неконтролируемом порыве залюбить его до смерти. Чонгук не может сдерживаться, когда Чимин такой — его попросту не хочется выпускать из своих объятий ни на секунду, жадно впитывая то тепло, не только физическое, но и душевное, которым он всегда готов с Чонгуком поделиться. До встречи с Чимином Чонгук и не знал, что так сильно замёрз. А теперь наконец чувствует себя живым и полным энергии. Чувствует себя счастливым, как никогда.