Чёрный огонь

      — Нет, думаю, я всё же жив, — Иво Мартен говорит это без улыбки, но в голосе сквозит прохладная ирония. Тина, вжавшаяся в подлокотник дивана, смотрит на него во все глаза. Приор. Чёрт его дери, бывший Приор Инквизиции. Некогда второй человек после Викария. Третий — после Единого. Быть может, всё-таки попытаться поджечь на нём одежду?..       — Позволите? — не делая резких движений и не приближаясь, он указывает глазами на плед в своих руках. Тина судорожно выдыхает. Медленно молча кивает, машинально облизывая пересохшие губы.       Когда мягкая тёплая ткань укрывает всё её тело до самого подбородка, Мартен отходит и собирается сказать что-то ещё, но резко возникшая мысль заставляет Тину распахнуть глаза, вновь дёрнуться на своём месте:       — Лу! — собственный голос звучит хрипло и незнакомо. — Она тоже здесь? И Йонас?!       Звук отлетает от высокого потолка и стен, вязнет в тишине паузы перед ответом. На долю секунды Тина испытывает такое невероятное нечеловеческое облегчение — это всё был сон, да она всегда знала, что это сон! — а потом оно проходит, застывая привычным ледяным комком в груди.       Бывший инквизитор качает головой, выражение угольных глаз прочитать невозможно.       — Нет. К сожалению, нет, мадемуазель Моро.       Она снова кивает.       Это и не могло случиться.       — Я сделаю нам кофе, если позволите. И объясню, почему вы здесь.       Тина смотрит на него несколько секунд. Прямая стройная фигура, спокойная речь, отсутствие попыток причинить вред. Плед.       И она здесь, а не в тюрьме. Для начала — неплохо.       Снова кивает. Бросает, как само собой разумеющееся:       — Мне со сливками и корицей.       Бывший инквизитор поднимает бровь и, молча развернувшись, направляется к виднеющемуся в противоположном конце гостиной кухонному блоку.       Тина смотрит ему в спину, подтягивает колени к подбородку, удобнее устраиваясь на диване, подворачивает под себя края пледа. Действие деблокатора почти отпускает, мысли начинают приобретать относительную ясность.       Мозг медленно тасует воспоминания, выкидывая на поверхность наиболее подходящие случаю.       «Нет, думаю, я всё же жив».       Тину передёргивает. Она отлично помнит видео-трансляции с участием Мартена, которыми церковь запугивала — и успешно — нелояльных псиоников.

***

      На предводителе мятежников, бывшем Приоре, Инквизиция, похоже, решила опробовать всю обойму своих занимательных разработок. А заодно продемонстрировать каждому, что ждёт тех, кто посмеет пойти против воли Единого.       Тина старалась не смотреть, но телевизор работал нон-стоп — они с Доганом ждали официальных заявлений по погибшим, списки имён.       В один из дней дождались.       Металлический голос диктора, гулкий шум крови в ушах.       — Кейтилин Грин, Ирма Бэр, Томас Морис, Джереми Дафф…       И ещё около пятнадцати погибших. Восставший профсоюз псиоников, задействованных в сельском хозяйстве.       После объявления выпуск новостей вновь сменился изображением ослепительно белой комнаты, полностью забранной в кафель.       Тина так и застыла перед экраном, в голове на безумном репите крутился голос ведущего новостной программы.       Ирма Бэр.       Томас Морис.       Бывший Приор, раздетый до пояса, был прикован наручниками к металлическому столу. Гематомы и кровоподтёки в ярких лучах флуоресцентных ламп совершенно не ассоциировались с чем-то, имеющим отношение к живому человеку. Скорее холст, измазанный краской. Много бордового, чёрного, синего. Голова с длинными спутанными волосами безвольно болталась, опущенная вниз. Иногда ракурс камеры менялся, была видна ярко-алая кровь, пузырящаяся на разбитых губах. Тина отстранённо подумала, что это ведь снимает человек. У него есть семья, друзья, хобби. Работа оператором. И прямо сейчас он ищет наиболее выигрышный кадр, чтобы показать того, у кого больше никогда ничего не будет. Беспристрастно смотрит на изувеченное тело, щёлкает настройками камеры.       — Отвечай на вопрос. Кто помогал тебе при подготовке мятежа?       Это был голос Марка Жонсьера. Она уже научилась его узнавать.       Молчание.       Шипение, треск, электрическая дуга.       Нечеловеческий крик, переходящий в вой.       — Отвечай на вопрос.       Стон, кашель, тело начало безвольно сползать вбок.       — Отве…       Доган выключил звук.       Тина обернулась, увидела, что он куда-то звонит. Пальцы, набирающие номер, дрожали.       Ирма Бэр. Томас Морис.       Она поняла, что не справляется, просто никак не может удержать себя. Хотелось кричать, рыдать, крушить.       Через секунду окно в квартире Догана разлетелось вдребезги под напором ревущего пламени. Горели шторы, рамы, обои, стена.       Чёрный едкий дым медленно ворочал тяжёлые маслянистые клубы, переваливаясь на улицу.

***

      Над чашками поднимается пар, распространяя умопомрачительный запах кофе и корицы. Тина делает глоток, обводит взглядом помещение, в котором теперь горит пара ламп тёплого жёлтого света. За окном непроглядная ночь, это значит, что отключилась в Термитнике она не меньше суток назад.       Под кожей зудит желание воспользоваться пси. Упорядочить хаос, выплеснуть пережитый стресс, успокоить мысли. Всегда помогает.       Она бездумно трёт средний палец о большой, словно готовясь щёлкнуть ими, — замечая это, сжимает ладонь в кулак.       — Так что насчёт объяснений? — Поднимает подбородок, в упор смотрит на человека напротив. Иво Мартен отставляет свою чашку кофе на столик, складывает пальцы домиком, опираясь локтями на колени.       — Я так понимаю, представляться неуместно. Поэтому сразу к делу. Я знаю, что все эти годы вы не отказывались от использования пси.       Он оставляет небольшую паузу, словно давая возможность ответить, но Тина только молча делает ещё один глоток, глядя на него. Тело оттаивает, приходит в норму. Хорошо. Ещё немного, и она сможет эффективно постоять за себя при необходимости.       — Я разыскиваю тех, кто смог поддерживать в себе способности к псионике на дореволюционном уровне. И хочу предложить участие в некоем проекте.       — В таком же, как семь лет назад? — Тина поднимает бровь. — Смерть во имя борьбы с системой? Наслышана.       Она выделяет последнее слово голосом, произносит с нажимом. Потому что она, блядь, не наслышана, она чуть не тронулась башкой, мать его, когда проходила все круги ада с Доганом, она реально чуть не сошла с ума.       — Наслышана о ваших проектах, месье бывший глава Инквизиции.       Иво Мартен отклоняется на кресле назад, принимая позу расслабленную и безучастную. Блестящие чёрные волосы волнами лежат на плечах, и Тина пытается заткнуть рой гудящих мыслей: «Разве после пережитого ты не должен быть седым? Сколько тебе лет вообще? Какого хера ты такой спокойный? Почему. Ты. Жив?»       Под кожей зудит.       — Если вы достаточно хорошо погружены в материал тех событий, — он говорит медленно, тёмный взгляд будто бы сканирует её, — вы должны понимать, что на смерть псиоников отправляла и отправляет Церковь Единого.       — А вы… — Она вдруг запинается, криво ухмыляясь. — Мне будет удобнее перейти на «ты». Возражения? — Склоняет голову на бок, с неожиданным удовольствием наблюдая, как его глаза сужаются, а ноздри тонкого длинного носа расширяются. Он в бешенстве? Возможно. Если использование пси неосмотрительно, то можно хотя бы вывести из себя этот кусок льда и самоуверенности.       Мартен, видимо, берёт себя в руки, пожимает плечами:       — Если вежливость вам неудобна — разумеется.       — Отлично. — Она улыбается с издевательской пародией на любезность. Продолжает без паузы: — Так ты себя считаешь спасителем всех псиоников, верно? — Поднимает бровь. — Про религии должен лучше меня знать. Но какая интересная параллель получается. — Тина перестаёт улыбаться, чувствуя, как внутри плавится злоба. — Принять мучения в прямом эфире, а потом воскреснуть. Так и было задумано? А, великий инквизитор?       Он смотрит на неё долгие мгновения, минуту или дольше. Потом заговаривает. И звучит так по-человечески, так нормально… Словно он действительно человек.       — Тина, я знаю о ваших потерях. — Он не переходит на «ты» вслед за ней, это смешит и бесит одновременно. — Я не думаю, что нужны мои соболезнования или извинения, но если они…       — Заткнись. — Тина резко встаёт, отбрасывает плед. Босые ступни обжигает ледяной пол, голова слегка кружится. — Мне действительно это не нужно. Можешь засунуть свои извинения... Так же как правительство компенсации, и…       Она делает глубокий вдох, замолкает. Вновь оглядывает помещение, пытаясь сохранять разум спокойным, а внешний вид бесстрастным. Стеллажи вдоль стен, тёмные поверхности, каменная отделка, погасший камин недалеко от кухонного блока.       — Зачем здесь столько свечей?       Если приглядеться — они повсюду. Белые и цветные, короткие и длинные, маленькие и круглые, в подсвечниках и стаканах, тонкие и толстые, синтетические и, очевидно, восковые, ароматические, фигурные, с фитилями разной длины.       — Для тренировок. — Иво не сводит с неё глаз, в них что-то похожее на интерес. Или на вызов? Не разобрать.       Внутренний зуд становится невыносимым. Надо успокоиться. Большой палец трёт средний и… И какого черта, в конце концов, он и так уже видел.       — Для таких тренировок? — Она ухмыляется и щёлкает пальцами.       Мысль привычно распадается на десятки фрагментов, в голове пустота, пульс замедляется.       А за спиной и по сторонам от бывшего Приора загораются фитили не менее чем двадцати свечей.       Тина придирчиво обводит их взглядом. Круто. Очень круто. В последний раз такая точность удавалась после трёх дней тренировок нон-стоп. А тут — с первого раза. Два десятка объектов, точечное воздействие, нигде не промазала.       — Да, для таких, — Иво кивает, приподнимает уголок губ в улыбке. — Впечатляет.       Он не меняется в лице, не шевелит и бровью, но пламя свечей вдруг взмывает на десятки сантиметров вверх с гудящим шипением, словно в реакцию поступила огромная порция кислорода. Тина заворожённо следит за тем, как всё усиливающееся пламя за считанные секунды поедает свечи, превращая их в блестящие восковые лужицы.       Мягкий дым плывёт по комнате.       Несмотря на абсолютную дикость ситуации, Тина не может сдержать улыбку. Она не видела пирокинетиков уже полжизни. Одни эмпатики да хилеры кругом.       — Вау.       — Это комплимент?       Единственное, в чём она по-настоящему хороша — пирокинез.       Кто-то говорит, что Тина создаёт прекрасные картины — настоящее искусство; кто-то, что умеет быть яркой и стильной; кто-то восхищается умением заводить друзей и нравиться людям. Сама в себе Тина больше всего уважает уровень контроля над пси, которого смогла достичь. И поэтому сейчас не может врать, чисто физически не может ответить этому безэмоциональному мессии, или кем он там себя возомнил, неправду. Не может не признать…       — Это… Вау. Я так не умею.       Он улыбается по-настоящему. Приятен комплимент? Так просто? Доброе слово и инквизитору приятно?       — Спасибо. А я не умею как вы.       Она замирает с открытым ртом. Потом хмурится:       — Мало тренировок?       Мартен встаёт со своего места, вырастая над ней сразу на несколько десятков сантиметров, бросает взгляд в сторону кухни.       — Много. Другие тренировки.       В камине взмывает яркий столб пламени, ревущий как лесной пожар. Такой мощи, что жар доходит даже до них, замерших в противоположном углу огромной гостиной. Огонь отбрасывает оранжевые блики на тёмные стены и глянцево-чёрные окна, трещит, взрывается снопами искр.       — Просто охереть, — Тина не сдерживается.       Иво Мартен стоит рядом с ней, глядя на гаснущий огонь, слишком быстро израсходовавший всё топливо. На секунду ей думается, что, вырвавшийся на мгновение на свободу, теперь этот огонь снова внутри него. И живёт в нём всегда. Как и в ней. Два последних дракона из доштормовых сказок.       — На способ использования пси влияет склад ума. Пирокинеза такого типа, как у вас, я раньше не встречал.       Кривоватая ухмылка трогает губы Тины, она качает головой:       — Это не склад ума.

***

      Когда ей впервые вкололи блокатор продолжительного действия, Тина думала, что закончит в психушке.       Это произошло спустя неделю после речи Викария.       Они с Доганом уже знали про Ирму и Тому. Уже ездили на церемонию прощания. Ходили бледными тенями по заваленной хламом квартире и почти не говорили друг с другом.       Тину уже выставили родители. Снова. Теперь навсегда.       Они боялись — видели, что натворили такие, как их дочь. И знали, что Инквизиция считает заговорщиками даже чистых, если подтверждена их связь с теми, кто попал под подозрение.       Доган поначалу пытался опекать Тину, но быстро понял, что куда безопаснее просто не лезть. Они замкнулись каждый в своём горе. И в общей надежде — про Лу и Йонаса всё ещё ничего не было известно.       А потом первая доза блокатора.       Мягкая вата, невозможность дотянуться до огня. Они сидели в сквере возле «Пси-пункта», ели хот-доги, день казался херовым, но как будто бы не лишённым какого-то странного шарма — солнце облизывало стеклянные высотки Центра, люди на улицах казались успокоившимися, пытки Приора уже не транслировали по государственным каналам. Словно бы наступила передышка.       Тина доела свою сосиску в тесте, когда у неё зазвонил мобильный.       Под рёбрами похолодело.       Звонки с незнакомых номеров несли дурные вести, она уже это отлично узнала.       — Хочешь, я возьму? — Доган всё прочитал по её лицу.       Тина протянула ему мобильный.       Спустя пару минут он закончил разговор.       Молча отдал телефон.       Потёр длинными пальцами переносицу.       Закрыл глаза.       Тина не торопила. Внутри стихли все бури, время остановило бег.       — Это мать Лу… — Он не открыл глаза. Яркое солнце лежало на его чёрных кудрях пятнистыми бликами. — У Лу было завещание. Половина всех её денег и имущества теперь твоя.       — Какого… Блядь.       К вечеру того дня она поняла, что её пламя, не способное выйти наружу, просто сожрёт её изнутри. Она переставляла предметы в квартире Догана, протирала пыль, разобрала все шкафы, десять раз проверила исправность всей техники, три раза почистила зубы перед сном…       — Доган, мне нужен деблокатор. Я слышала о них, они…       — Малая… — Доган пил. Он поднял на неё косматую голову, красные глаза. — Мы оба знаем, что тебе нужен психиатр.       Внутри неё всё заорало, завыло — «мы оба». Их осталось двое. Только двое. Про Йонаса новостей не было, но ни во что хорошее уже не верилось.       — Да, — она кивнула. — Психиатр. И деблокатор.       Она стремительно вышла из дома, а очнулась через восемнадцать часов в каком-то жутком притоне Термитника, без денег, зато с пси. Там приходили в себя те, кто кинулся первыми опробовать деблокатор.       Там же она познакомилась с Кейт. Рыжая, странная, громкая. Она была телепатом. Говорила, что как только отключились способности, начала слышать голоса в голове.       Тина быстро ретировалась, а по пути домой, не глядя, подожгла три мусорных бака.       Полегчало.       А уже через пару часов оказалось, что вернуть пси — не значило вернуть друзей.       Но с пси всё же было лучше.       Она заперлась в ванной и начала жечь ватные диски.       Сначала получалось, только если свалить их большой кучей вместе и находиться совсем рядом.       Потом стало возможно отходить на шаг. На два. На полтора метра.       Потом пошли в ход кончики ватных палочек.       Она не попадала по цели, жгла либо пластик посередине, либо огонь заполнял слишком большое пространство.       Это было похоже на медитацию и «Дартс» одновременно.       Надо освободить разум, надо установить контроль, надо бросить пучок энергии точно в цель.       Так прошло много дней.       До момента, когда она сможет одновременно поджечь два ватных кончика на одной и той же палочке, не спалив пластиковую середину, оставался год.       Упражнения помогали не думать ни о чём постороннем. Избавляли от навязчивых идей, успокаивали.       Теперь Тина не отказалась бы от использования пси даже под дулом пистолета.       Иногда, покупая деблокатор на деньги, взятые из банковской ячейки, оставленной Лу, Тина думала, что подруга бы её одобрила. Она и сама вечно возилась со своим телекинезом, стараясь прокачаться на максимум.       Чем больше старалась Тина, тем чётче понимала — предела нет. Или, во всяком случае, до него далеко.

***

      Двадцать тончайших свечных фитилей за раз — шутка ли?       — Это не склад ума, — она хмыкает, поднимает взгляд на Иво. Замечает напряжённое внимание в его глазах, морщинку между бровей. — Это упорядоченное безумие.       Короткая полуулыбка:       — Возможно, и так. И всё же я буду весьма благодарен, если вы выслушаете то, ради чего здесь оказались.       Он смотрит ей прямо в глаза, возвышается чёрной скалой уверенности, учтивости, льда, и с этим совершенно невозможно мириться. Тина делает маленький шаг к нему. Крошечный. Ровно такой, чтобы нарушить личное пространство провокацией, заставить отойти, потерять лицо или равновесие.       Иво Мартен не шевелится, лишь едва сужает взгляд. Тина приподнимает уголок губ — инквизитора так просто не смутить, это даже хорошо.       — Я думала, что оказалась здесь, потому что была благородно спасена от смерти в Термитнике после деблокатора.       Ей на мгновение мерещится огонь в густой тьме его взгляда.       — Разумеется, это не так.       Тина улыбается широко и искренне — ей нравится ответ.       — Окей. Я готова слушать.       — Присядете?       Хочется зайти ещё дальше за грань, просто ради эксперимента. Ответить какую-нибудь душераздирающую пошлость. Но Тина с улыбкой кивает и делает шаг назад, возвращается на диван, устраивается на нём, сложив ноги по-турецки.       — Мне нужно около десяти псиоников для участия в одном деле через месяц. Никаких подробностей вы знать не будете, нужно будет выполнить только свою часть работы. Остальные участники операции уже набраны. Если согласитесь, отряд будет укомплектован, и мы приступим к совместным отработкам частей плана. Участие может предполагать денежное вознаграждение.       — Может? Или предполагает?       — Предполагает. Но некоторые от него отказываются.       — М-м, бесплатная смерть? В любом случае я пас. — Она пожимает плечами, отводит взгляд, чувствуя себя до предела наэлектризованной, неспособной выдерживать зрительный контакт ещё чуть дольше.       — Можно узнать почему?       Она пожимает плечами:       — Я не дура. Семь лет назад тебя опрокинули. Ты жив, готов жечь священным огнём пирокинеза всех вокруг и набираешь соратников. Нет. Не интересно. Спасибо.       Иво едва заметно улыбается:       — Священный огонь пирокинеза? Забавно. Я правильно понимаю, вы считаете, что я предлагаю участие в новом мятеже?       — Да, я так считаю. Ошибаюсь?       — Вас устраивают нынешние порядки, мадемуазель Моро? Испытываете удовольствие от ежемесячного подтверждения лояльности? Вам нравится, что псионикам невозможно устроиться на нормальную работу? — Его голос холоден и твёрд, но Тина только качает головой:       — Мне нравится, что бывший великий инквизитор Иво Мартен уговаривает меня помочь ему. Но ответ всё равно «нет». Где здесь курят?       Короткая пауза, спокойный ответ:       — Завтра утром вас отвезут в Нью-Пари. Курить можно во дворе. Тапочки... — он равнодушным взглядом касается её обнажённых стоп, — можете взять у двери.       Она выходит на квадратный пятачок между несколькими зданиями, похожими на то, в котором была только что.       Ночь, тьма, прохлада. Прямоугольники света из больших окон ложатся на землю.       — Добрый вечер. — Совсем рядом чиркает зажигалка, Тина видит высокого совершенно седого мужчину с густыми усами.       — Добрый.       — Мадемуазель Моро?       — Да. — Она тоже закуривает. Не скрываясь, щёлкает пальцами, даже не поднося их к сигарете — маскарад ни к чему.       — Гектор Баретти.       — О… — Она знает, кто это. Бывший начальник Лу и Кея. Тоже выжил, значит. — Слышала о вас.       Мужчина молча кивает.       Затяжка, мягкий дым, глубокий вдох.       В непроглядной вышине мерцают холодные огоньки звёзд. Отовсюду доносится стрекот сверчков, шорох трав, по которым гуляет ночной ветер. Должно быть, это какой-то пригород. Бывшая ферма?       — Месье Баретти, не подскажете, где мы? Далеко до Нью-Пари?       — Пара часов на машине. — Мужчина делает затяжку, красный огонёк пульсирует в полутьме. — До периметра. — Выдыхает дым, слова звучат глухо.       — В каком смысле? Зачем ехать к периметру? Я про город. — Тина хмурится, не понимая, что он имеет в виду.       — А-а, вы не знаете, понял. — Кивает, как чему-то само собой разумеющемуся, но вылетевшему из головы. — Мы сейчас находимся не внутри периметра. Мы снаружи.       Тина чувствует, как брови поднимаются наверх, как глаза округляются. Тупо переспрашивает:       — Но… Это точно?       — Точнее не бывает, мадемуазель.