Чёрный огонь

      — Гектор, у меня к тебе дело… — дверь открывается, на пороге Иво Мартен.       — Подождите, — Тина, всё ещё потрясённая словами Баретти, впивается цепким взглядом в лицо бывшего Приора. — Мы за периметром? Это не шутка?       — Всё верно.       — Но… Чёрт, да почему вы такие спокойные? Здесь же опасно! Периметр не зря…       — Мадемуазель, мы живём здесь уже пять лет, — в голосе Гектора Баретти сочувствие. — Здесь не опаснее, чем в городе.       — Но…       — Вы же не сомневаетесь, что Церковь может корректировать любую информацию, которую сообщает населению, — Иво чуть хмурится. — Чем эта ситуация отличается от прочих?       Тина качает головой, вдруг понимая, что готова принять это с удивительной лёгкостью. За периметром люди не умирают от анафилактического шока. Ясно. Теперь будет знать.       — Допустим. — Она отбрасывает остаток сигареты в урну, ёжится на ночном ветру. — Раз домой я попаду только завтра, здесь где-то можно принять душ? И поспать?       — Разумеется, чувствуйте себя как дома.       Она не может сдержать усмешку:       — Если б ты бывал у меня дома — подумал бы дважды.       Иво Мартен морщится, вероятно, в ответ на её очередное «ты», Тину это веселит настолько, что она готова ему подмигнуть. Но вместо этого втягивает щёки, чтоб не засмеяться и, вежливо кивнув, проходит мимо инквизитора в дом.       Зайдя, на мгновение замирает, бросая взгляд на кухонный блок.       Бормочет себе под нос:       — Ну, если как дома, я б тогда ещё и перекусила…       Мартен и Баретти так и остаются на улице, а спустя какое-то время вовсе исчезают в ночной тьме, так что Тина оказывается предоставлена сама себе.       По-настоящему злоупотреблять гостеприимством она не хочет, но всё же бегло осматривает дом.       Ничего, что могло бы выдать планы Приора или местоположение его резиденции.       Просто жильё. Не слишком обезличенное — везде угадывается стиль, очевидно подходящий самому бывшему инквизитору: камень, стекло, чёрные предметы декора, утопленные в ниши светильники. Но и ничего слишком личного: фотографий, книг, домашних тапочек в форме медвежат — не наблюдается.       Возможно, это просто гостевой дом?       Снаружи ведь есть ещё какие-то постройки, быть может, Мартен живёт там?       Но проверять незачем. Тина отыскивает спальню, выглядящую по-отельному нежилой, хотя и готовой к прибытию гостей. Из неё ведёт дверь в ванную комнату, и это то, что нужно.

***

      Сменной одежды нет, а ту, в которой она валялась в грязи Термитника без сознания, надевать на чистое тело не хочется.       Тина стоит обнажённая перед высоким зеркалом в спальне, тёплый неяркий свет освещает её неровными мазками, переливается в каплях воды, стекающих с влажных волос.       Она придирчиво оглядывает татуировку — чёрная змея ползёт по пояснице, витиевато раскручивая графичные кольца, перетекает на левую часть талии и рёбер, обводит полукружие груди и замирает посередине, не доходя до ярёмной впадины.       Под чёрной чешуёй — неровный шрам от плохо зажившего ожога. Напоминание об опасности экспериментов с пси и горючими жидкостями.

***

      Она оплатила хилера, убравшего ожоги с лица, а длинный след-плеть, закручивающийся вокруг торса, решила превратить в украшение. Это было значительно дешевле, чем избавляться от него.       Эскиз змеи Тина рисовала несколько месяцев, переделывая и постоянно правя. Рисование прочищало мысли и отправляло в полёт, выключающий реальность не хуже, чем занятия с пирокинезом. Не хуже, но иначе. После этого опыта, вспомнив уроки, которые брала в интернате, и записавшись на пару дополнительных курсов, Тина, наконец, определилась, чем именно готова зарабатывать на жизнь.       К тому же змея нравилась Кейт.

***

      Тина покрывается мурашками, некстати вспомнив всё, что они когда-то делали вместе… и то, как именно её подруга пользовалась телепатией.       Мысль уходит дальше, перебирая воспоминания о любовниках и любовницах, поделённых в сознании на два неравных лагеря — до татуировки и после.       Особняком стоит дурацкое болезненное воспоминание о влюблённости в Йонаса. О фотке на телефон в белье цвета фуксии. Попытках соблазнить его, разбросав по квартире бюстгальтеры.       Сейчас за это стыдно.       Сейчас ужасно хочется знать: будь всё иначе — они бы смеялись над этим вместе? Или делали бы вид, что никогда ничего подобного не было?       Она ходит пить чай к его матери два раза в год. Всегда одна, без Догана. Они смотрят старые фото и рассказывают друг другу о Йонасе что-то, чего не знает другая. Никогда не плачут. Никогда не общаются между этими встречами.       Однажды, когда ожог уже был, а змеи ещё не было, миссис Бэр, заметившая шрам, торчащий из-под короткого топа, вскользь вспоминает, что её сын убирал похожий у Ирмы.        Встреча не ладится, Тина уходит быстро. Наверное, что-то жжёт по пути, но в памяти это не откладывается.

***

      Она смотрит на девушку, отражающуюся в зеркале.       Заправляет длинную тёмную прядь за ухо, смутно припоминая, что в семнадцать выстригала ультра-короткую чёлку и красилась в синий.       Ловит собственный взгляд.       Глаза в полутьме спальни чёрные, глубокие, спокойные.       Годы терапии, пирокинеза, экспериментов с цветом и графикой — и вот она уже воет внутри себя от ужаса всего пару раз в месяц.       — Мадемуазель Моро… — дверь распахивается, появляется бывший Приор. Тина оборачивается, не пытаясь прикрыться — отлично знает, как суетливо и глупо это будет выглядеть.       — Прошу прощения. — Иво Мартен тоже не выглядит шокированным, хотя его голос всё же звучит с какой-то новой ноткой. Удивление? — Я стучал, но вы не ответили. Подумал, принимаете душ.       — Не слышала. Но, конечно, чувствуй себя как дома. — Она поднимает бровь. Приор смотрит исключительно ей в лицо. Вероятно, мнит себя святым. Или благородным. Или отринувшим земные искушения. Тут же хочется проверить. Сквозняк, подувший из открытой двери, касается её тела, покрывая его гусиной кожей.       Тина вспоминает, как однажды рисовала картину на заказ для нелегального бара в Термитнике: двое на фоне ярко горящего костра, сложенного на средневековой площади. Инквизитор, по подбородок затянутый в чёрные одежды, и полностью раздетая девушка перед ним на коленях. Тина помнит: ей нравилось писать тот сюжет, нравилась его открытость для интерпретаций — то ли святоша собирается сжалиться над несчастной, то ли собственноручно препроводить её на костер… то ли расстегнуть ширинку.       Иво Мартен пусть теперь и не инквизитор, но всё ещё напоминает самого себя из прошлого — чёрная рубашка, застёгнутые манжеты, чёрные брюки, взгляд не то палача, не то праведника.       — Так в чём дело? — Тина прерывает не успевшее затянуться молчание.       — Хотел предложить вам свежую одежду. — Уголок его губ еле заметно ползёт вверх. — Если она вам нужна, разумеется.       Тина замечает стопку у него в руках.       Гостеприимно.       Мило.       Смешно и неловко.       Разбивая оцепенение, кивает:       — Да, может пригодиться. Спасибо.       Уверенно шагает через комнату, берёт вещи из его рук, оказываясь очень близко. Настолько, что контраст её наготы и его одетости ощущается физически, ускоряет пульс.       — Я мог просто положить их на постель, — как бы между прочим сообщает бывший Приор, и Тина непременно почувствовала бы себя дурой, если б его голос не понизился на полтона. Он звучит негромко, и удивительно интимно. Так, что воспоминания о некоторых возможных исходах для сюжета той картины оседают внизу живота тёплой пульсирующей тяжестью.       — Красивая змея.       Тина видит, что его взгляд наконец движется вниз по её телу. И если минуту назад ей казалось забавным попытаться соблазнить внезапно объявившегося в её жизни Иво Мартена, то теперь, когда он находится в нескольких десятках сантиметров от неё, нескромно рассматривая татуировку, она уже ни в чём не уверена.       Это что, он всё же не только изваяние чёрного льда, но и мужчина?       Тина задерживает дыхание, украдкой всматриваясь в его черты.       Красивый мужчина, которому далеко до старости.       — Ожог от пси? — вроде отстранённо и по-деловому, но всё ещё негромко, забираясь звуком голоса под кожу.       — Да.       Она сама слышит, насколько ненормально высоко звучит её ответ. Расправляет плечи, стараясь вернуть себе потерянную уверенность.       — У тебя нет ожогов от своего пирокинеза?       Теперь с голосом удаётся совладать, они словно бы и правда ведут обычную беседу.       — Ты видела мой пирокинез — само собой, есть.       Тина широко, открыто улыбается:       — Тяжело обращаться к голой женщине на «вы»?       Бывший Приор вскидывает бровь, и это самая яркая его эмоция за вечер. Потом усмехается, отвечая очень просто:       — Тяжело.       Тина замечает, что всё ещё держит в руках стопку одежды. И что Мартен держит её с другой стороны. И что никто из них до сих пор не обратил на это внимание.       Она смотрит ему в глаза, мысленно считает до трёх.       Если он отодвинется, она пожелает ему спокойной ночи и первая отвернётся, виляя обнажёнными ягодицами уйдет к постели, намекая, что аудиенция для бывшего великого инквизитора окончена.       Но он не двигается.       Его взгляд жгучий, пронзительный, удивительно живой. Удивительно живой для человека, пережившего собственную смерть. Поставившего всё на кон и проигравшего. Тине хочется такой же силы, энергии, мощи. Хочется, чтобы её огонь поднимался до небес. Хочется…       Внутренний счёт прекращается, и она ещё полсекунды смотрит на Мартена. А потом облизывает пересохшие губы и слегка подаётся вперёд.       Мир взрывается и несётся кувырком, когда её губы касаются губ бывшего Приора Инквизиции.       Мимолётно, с неожиданной для неё самой робостью, практически вопросительно.       Он не отвечает. Тина отстраняется на несколько сантиметров, готовая провалиться сквозь землю, мечтающая об этом.       Встречается с ним взглядом. Внимательная тьма, отблески света ламп на радужках.       Слишком долгая пауза.       А потом её талию обжигает прикосновение его ладони, и Тина бы выдохнула облегчение, но не успевает — Мартен целует её. Сразу жёстко и резко, так, что она чувствует, как теряет контроль над ситуацией. Пытается его вернуть, отвечая на поцелуй напористо, агрессивно. Кусает губы, комкает в ладони ткань его рубашки, чувствуя, как натягиваются нити, держащие пуговицы. Внутри бурлит и разрастается жидкий огонь, требует выхода. Инквизитор скользит ладонями вдоль её тела, очерчивая талию, касаясь чувствительной линии шрама, спрятанной под татуировкой. Тине не хватает воздуха.       Спустя мгновение её обнажённая спина и ягодицы прижаты к гладкому холодному дереву закрытой двери. Тина обнимает Мартена за шею, притягивает к себе ниже, её губы хаотично касаются всего, до чего дотягиваются, царапаются о едва заметную щетину на его подбородке.       Дотрагивается языком до его шеи над туго застёгнутым воротником, прикусывает тонкую кожу горла и чувствует губами вибрацию хриплого выдоха. Иво сжимает её тело, вдавливает то ли в дверь, то ли в себя. И вдруг отодвигается, впускает между ними воздух, чтобы выговорить таким тоном, таким голосом, что у Тины подворачиваются пальцы на ногах от одной мысли, что так он звучит из-за неё:       — Уверена? — Его голова наклонена к ней, прохладный шёлк длинных прядей касается её ключиц, и она ужасно злится на вопрос, потому что как можно быть уверенной хоть в чём-то?       Скользит ладонью по его торсу вниз, чувствуя мышцы пресса под рубашкой. Отвечает с вызовом:       — Да. А ты? — Не останавливаясь, опускается ладонью ниже, не смущаясь и не отводя взгляда от его лица, касается напряжённой эрекции в брюках. Ведёт по ней пальцем вдоль, медленно, без нажима.       Продолжает смотреть ему в глаза. Прямо сейчас в них видно только желание. Никаких бывших титулов и будущих планов, ничего лишнего. Расширенные зрачки, длинные чёрные ресницы, поверхностное дыхание.       Когда её дразняще-медленное касание наконец доходит до наиболее чувствительного участка, Тина видит, как едва заметно дёргается щека Мартена… Он всем телом подаётся вперёд, вновь прислоняя её к двери, прижимается бёдрами. Выдыхает сдавленный низкий звук, упираясь лбом в деревянную поверхность над её головой.       Тина успевает задаться вопросом о том, когда в последний раз у него была женщина, но тут же теряет мысль, потому что его пальцы уверенно касаются внутренней поверхности её бёдер, поднимаются выше по нежной коже, скользят и, наконец, проникают внутрь, не встречая сопротивления.       Колени подгибаются.       Следующий момент, в котором Тина, как кажется, контролирует ситуацию, наступает спустя вечность поцелуев, стонов и всхлипов у двери.       Иво сидит на постели, брюки чёрной грудой валяются под ногами на полу, рубаха расстёгнута. Он опирается одной рукой о кровать позади себя. Вторая лежит на бедре Тины, которая медленно, миллиметр за миллиметром, опускается на него, прикусив губу. Выдыхает через рот, старается расслабить все мышцы.       Он плавно гладит её, поднимаясь тёплым касанием от колена вверх, перемещает ладонь так, чтобы дотронуться там, где соединяются их тела. Тина опирается о его плечи, ловит взгляд. Расслабленный, ждущий. Длинные пальцы прихотливо касаются её дразнящими поглаживаниями, заставляя мышцы внутри сократиться. Выдох, и Тина опускается до конца, замирает на несколько секунд.       — Охренеть, инквизитор, — шепчет одними губами. С глухим стоном делает первое пробное движение. Потом ещё одно. И ещё, смелее.       Краем глаза видит их отражение в зеркале. Но не смотрит. Слишком странно.       Она находит правильный темп, утыкается носом ему в плечо. Движется, постепенно меняя ритм и угол. Удовольствие растекается по всему телу мягкими упругими волнами, требующими быть быстрее и резче.       — Всё хорошо? — шёпот-вопрос на ухо. И эта странная забота, внезапная ласковость низкого глубокого голоса выбивают из колеи.       Тина отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза. Замедляется, кивает.       Он подтягивает её к себе до упора, выбивая из груди очередной неконтролируемый стон, сам двигается ближе к краю матраса, вновь перенимая ведущую роль. Запускает пальцы в её всё ещё влажные волосы, в одно движение наматывает их на ладонь, натягивая кожу головы. Тина выгибается в пояснице, ведомая новым чувством, пронзающим всё тело. Закрывает глаза, когда его губы обхватывают её сосок. Тянущий вакуум, уверенное горячее движение языка. И снова.       Тина пытается двигать бёдрами, но он крепко держит её, подчиняя собственному ритму. Она теряется в ощущениях, чувствует, как с каждым движением вздымается и опускается нежная поверхность низа живота. Мартен вдруг замедляется, хватка в её волосах ослабевает. Она открывает глаза как раз в тот момент, когда он медленно проводит большим пальцем по короткому ёжику выбритых на её висках волос — похоже, замечает этот элемент её прически только сейчас. Тина по-кошачьи жмурится — всё, что он делает, до одури приятно. Пытается потянуться за поцелуем, но Иво сдвигается вбок, касается губами коротких волос над её ухом. Его движения ускоряются, дыхание становится звучным, тяжёлым.       Несколько глубоких быстрых толчков, и Тина дёргается всем телом, дрожит и сжимается, теряя связь с реальностью. Уже почти не чувствует и не слышит того, что следует после — Мартен держится немногим дольше.       Приходит в себя она спустя пару минут, лежащая на заправленной постели, уткнувшись взглядом в неосвещённый тёмный потолок.       — Доброй ночи, — голос бывшего инквизитора, одевшегося где-то вне поля её зрения, обычный, разве что с лёгкой сухой хрипотцой. Тина думает, что если он сейчас добавит «мадемуазель Моро», его можно будет записать в киборги. Он ничего не добавляет.       — Угу, доброй.       Дверь с мягким щелчком захлопывается, а спустя пару минут Тина волевым решением отскребает себя от постели и заново отправляет в душ.       В голове звенящая пустота.       Секс с Иво Мартеном?       Серьёзно?       Мозг не верит, но тело, каждое остаточное ощущение, отголосок в каждой клеточке — подтверждают.

***

      Она просыпается поздно, от звонка мобильного.       За окном холодный пасмурный полдень, свет агрессивно прорывается сквозь предгрозовые облака.       — Да? — нащупывает трубку, щурясь жмёт «приём».       — Малая, куда пропала?       Доган всё ещё зовёт её «Малой», и это, кажется, единственное во всём чёртовом мире, что даёт ощущение, отдалённо напоминающее слова «дом» и семья».       Тина садится на постели.       — Да так… Не важно. К вечеру уже точно буду у себя.       — Ну ладно… — Он чем-то шуршит на фоне: наверное, держит трубку плечом. — А то подумал, мало ли… Ко мне вчера снова приходили.       Вспышка ярости заставляет резко подняться с постели, тело пружинит, готовое атаковать фантомных врагов.       — Серьёзно что ли? Когда они от… Отстанут?       — Вот и умница, не матерись, — он хмыкает в трубку, Тина закатывает глаза.       — Чёрт его знает, я слышал, срок давности через три года выйдет. Но, может, продлят.       — Что спрашивали? — Она остывает, прислоняется лбом к стеклу окна, бездумно водит по нему пальцем, выписывая заглавные буквы имён, которые никак не хочет забыть клятая система.       — Да как обычно. Когда видел последний раз, в каких отношениях состоял… — Он на мгновение замолкает. Доган тоже не железный, его тоже иногда накрывает. Особенно после того, как зарубцевавшиеся раны поковыряют люди в чёрной форме. Тина не торопит, начинает неспешно одеваться.       — В этот раз особенно Йонасом интересовались.       — В каком смысле «особенно»?       — Я так понял, нашли какие-то улики новые. А может, следователь сменился, хер его знает. Но прям с пристрастием. Дошли даже до: «Если бы месье Бэр был жив, предположите, где бы он скрывался».       Тина вздрагивает:       — Суки.       — Я им предложил пару дней посидеть в горящем здании, а потом самим подумать, где после этого можно скрыться.       — Доган…       — Да всё нормально. Не тронули.       Тина стискивает зубы, смотрит на унылый пейзаж за окном. Серые стены, утоптанная пыль внутреннего двора, ветряк где-то вдали, виднеющийся над стальной крышей длинного ангара.       — Ты, в общем, если что, не нарывайся. И будь аккуратна.       — Да. Ты ж меня знаешь.       — Именно.       Она натягивает на себя огромное серое худи, принесённое вчера Мартеном, и штаны, на удивление, почти её размера, выходит из спальни в гулкую пустую гостиную.       Через здешние панорамные окна видна машина, вероятно, ждущая её, чтобы отвезти в город.       В доме тишина.       Проводит кончиком пальца по поверхностям, мимо которых идёт к выходу, останавливается, заслышав шаги за спиной.       — Доброе утро, — голос Мартена звучит спокойно, ровно, на секунду Тина даже с удивлением ловит себя на характеристике «красиво». Оборачивается. Сейчас волосы бывшего Приора забраны в хвост, чёрная рубаха расстёгнута на одну пуговицу под горлом, рукава закатаны до локтей. На правом предплечье пара мазков сажи. «Иво Зола» — всплывает в памяти интонацией одного из новостных дикторов. — Надеюсь, вам хорошо спалось. Гектор готов отвезти вас в город, машина ждёт.       — Доброе, — Тина хмыкает, окидывая вызывающим взглядом его фигуру, улыбается бесстрастному выражению тёмных глаз. — Если вопрос про качество моего сна не риторический, то я поражена в самое сердце. Какая ошеломляющая откровенность, инквизитор.       Если бы это было в списке мимических реакций Мартена, он бы, вероятно, закатил глаза. Но он лишь едва качает головой, с лёгким намёком на полуулыбку.       — Не стоит искать то, чего нет, там, где этого не может быть.       Тина еле сдерживается, чтобы не ответить ядовито-двусмысленно, машинально кусает губу.       С неожиданной злостью думает о том, что сейчас уедет, а он продолжит тренироваться с ревущим пламенем, оставляющим следы пепла на коже.       Что, вероятно, в следующий раз она вновь увидит настоящего пирокинетика по телевизору — когда Иво Мартена поймают и на этот раз в прямом эфире казнят.       Возможно, Инквизиция даже раскопает факт их недолгого знакомства и придёт к ней, но с вопросами уже не о Йонасе и Лу.       А ведь вопросы о Йонасе и Лу есть и у неё. К бывшему Приору, находящемуся сейчас в паре шагов.       Тина уже понимает, что происходит.       Мозг нашел тысячу причин остаться.       Если она промедлит — найдёт ещё столько же.       И полетят к чертям принципы, монументально выстроенные за эти годы. Принципы и ненависть к тем, кто в надежде на лучшую жизнь сделал её — лично её — жизнь невыносимой.       Она хочет поступить так же с оставшимися псиониками?       Она хочет поступить так же с Доганом?       Или хочет каждый месяц мучаться отходняками от деблокаторов? Каждый день — памятью о погибших друзьях и мыслями, что уж лучше было быть тогда с ними?       Она предаст их, если откажется продолжить то, ради чего они погибли?       Хочется что-нибудь поджечь, Тина чересчур быстро сжимает кулак, нервно стискивая пальцы.       — Я подумала ещё немного над вчерашним предложением. — Она не верит, что говорит это. Даже сомневается, что произносит слова по собственной воле. — Думаю, я могу остаться.       Взгляд Иво Мартена замирает, меняясь под нахмуренными бровями. Ответ звучит вибрацией ледяной стали:       — Боюсь, предложение утратило свою силу. Машина ждёт, мадемуазель Моро.