Чёрный огонь

      — Ты не в себе? — Неожиданная злость ускоряет пульс, гонит по венам страх вперемешку с холодом.       — Сама подумай, — Мишель понижает голос и вдруг становится серьёзной, собранной, контрастно спокойной. — Почти вся его прошлая команда погибла. Он не допустит этого вновь.       — И что?       — И возьмёт всё на себя.       — Тогда зачем ему мы?       — Выиграть время.       Мишель так уверена. Так чертовски уверена в своих словах, что Тина на секунду допускает, что это правда. Раздражённо стряхивает столбик пепла с сигареты, отвечает резко:       — Тогда какого чёрта ты вообще за ним волочишься? Если считаешь, что он собрался помирать? Любишь драмы? Прёшься от них? Терять того, кого любишь, — романтично, по-твоему?       В Тине ревёт, рычит, рвёт и мечет огонь, запертый в клетке тела. Спалить бы здесь на хрен всё.       — Я не «волочусь», Моро. — Мишель краснеет, но не отводит взгляд, не отступает. — Наверное, тебе это и не понять… Настоящие чувства не спрашивают, хочешь ли ты их испытывать. Они происходят и всё. И я надеюсь, что с месье Мартеном всё будет хорошо, и он… — В уголках её глаз неожиданные слезинки отражают свет. — Да что я тебе тут объясняю. Ты слишком эгоистична, чтобы понять…       — Я? — Тина уже берёт себя в руки. Поднимает бровь, отбрасывает окурок, ядовито улыбается, медленно растягивая губы. — Думаю, так и есть. И, по правде сказать, ты удивишься, насколько мне неинтересен этот разговор.

***

      Она думает об этом весь день.       Думает, когда без щелчка пальцами поджигает провода внутри сейфа.       Когда вместе с Баретти отрабатывает применение пси во время бега, одновременно с аэрокинетиком Бобом. А потом в связке с телекинетиком Сарой.       Тина злится.       Злится на то, что подсмотрела тренировку Иво. Раскалённая бетонная камера, бушующее пламя, сажа.       Где и что он собирается так поджигать? Как он оттуда выберется?       Злится на то, что сама же предположила:       — Теперь другой план?       — Да.       Злится на тот дурацкий разговор в кабинете, и его слова:       — Именно в этом и смысл руководителя любого проекта — он должен лучше прочих рассчитывать риски, думать на шаг вперёд, а за провал нести ответственность.       — Ты и понёс, разве нет?       — Я жив.       Всё складывается. Всё складывается в уродливую картину, от которой становится тошно.       Инквизитор восходит на костёр, девушка остаётся смотреть, стоя на коленях. Зачем она вообще здесь? Как она оказалась здесь? Кто она?       Злость надувается шипящим фаерболом в груди, ищет выход.       Находит.       — Месье Мартен, я хотела бы с вами поговорить. — Она натянуто улыбается, обнаруживая Иво и Гектора в тренировочном корпусе поздним вечером.       Иво поднимает на неё взгляд. Ей в нём видится настороженность, удивление.       — Конечно, Тина, — он медленно кивает, чуть хмурясь.       «Конечно, Тина» — когда это произошло? Это же она должна обращаться к нему на «ты», а он к ней — «мадемуазель Моро», разве нет? Разве нет?       Она сглатывает, видит посуровевшее лицо Баретти, поглядывающего на часы.       Мартен переводит на него взгляд:       — Что? Уже пора?       — Да.       Иво вздыхает, снова обращается к ней:       — Придётся отложить разговор на утро. Сейчас я должен уехать в Нью-Пари.       Тина чувствует, как тело тяжелеет, ноги становятся непослушными и ватными, как холодеет в груди.       Проходит несколько секунд, прежде чем она понимает, что это страх.       Неподконтрольный, животный, идущий мимо разума сразу в тело.       Сердце гонит кровь быстрее, чем нужно, кислорода слишком много.       Тина задерживает дыхание, дёрганым резким движением хватает левой рукой правую, впивается ногтями в запястье.       Реальность дрожит, готовая в любой момент слететь с катушек, но ещё держится. Кожа горит под пальцами, перенаправляет внимание. Этого хватает для того, чтобы понять — почувствовать — в чём дело.       — Тина?       Мир медленный. Движения Приора медленные, складка между бровей Гектора углубляется слишком неспешно.       В ушах ревёт кровь.       — Я поеду с тобой. — Собственный голос слышится со стороны.       — Нет. — Перед ответом Иво — ни секунды паузы.       — Да, блядь. Это не вопрос.       — Мадемуазель? — Гектора, похоже, сложно удивить — он и не выглядит удивлённым. Скорее слегка заинтересованным.       — Я вернусь через три минуты. Не смейте уезжать без меня.       Она стремительно уходит к себе, слышит лязг хлопнувшей двери за спиной.       Налетая на что-то бедром и плечом, очень быстро оказывается в ванной комнате. Ледяная вода, напор до предела — предплечья, ладони, внутренняя сторона локтей, лицо.       Не выключая воду, поднимает голову, смотрит на себя в зеркало. Тяжёлые капли путаются в ресницах, застывают на лбу и кончике носа.       Проговаривает отчётливо, глядя в собственные чёрные зрачки:       — Пиздец, Тина.       Плеск воды, бьющейся о дно раковины, гул в трубах.       Она поворачивает кран, фокусируется на ощущениях в замёрзших пальцах, касающихся керамического вентиля.       Всё в порядке.       — Всё в порядке, — произносит ещё и вслух. Промакивает лицо полотенцем, замирает на пару мгновений, прислушиваясь к себе.       Всё хорошо.       Он не собирается умирать прямо сегодня. Он же сказал, что вернётся утром. Всё нормально. Он едет в Нью-Пари не за этим.       — А на хера он вообще едет туда, где его сдаст властям первый встречный?!       Дурацкое чувство внутри требует не отпускать его.       Не отходить ни на шаг.       Она уже упустила Йонаса, Лу, Тому, Ирму. Она упустила Кейт.       Она не собирается анализировать какого чёрта бывший Приор Инквизиции Церкви Единого Иво, мать его, Мартен оказался в одном ряду с этими людьми.       Какая на хрен разница — он уже там. И она вцепится в него так сильно, как только сможет, потому что ещё раз она это просто не переживёт.       Она выходит из ванной, понимая, что три минуты уже прошли. И что, наверное, у Мартена с Баретти поводов её ждать совершенно нет.       Чёрная изящно-обтекаемая машина стоит во дворе дома, фары светят белым, подсвечивая гравий и углубляя тьму его геометрических теней.       Она без раздумий открывает переднюю пассажирскую дверь, садится, тут же пристёгиваясь. Поворачивается к Иво на водительском:       — Ты что, умеешь водить?       Замечает, что Гектора в салоне нет. Вероятно, ночная поездка планировалась для одного Мартена.       Бывший инквизитор не отвечает, по-видимому, сочтя вопрос глупым.       Машина плавно выезжает со двора, Тина слегка расслабляется.       Достаёт мобильный из кармана, произносит придуманную на ходу причину, так кстати оказывающуюся правдой:       — Мне нужно встретиться с Доганом.       — Кто это?       — Друг.       — Мы едем в Термитник. — Мартен выруливает на неосвещённую укатанную дорогу, идущую посреди бескрайнего поля. — Будем там через 2 часа.       — Отлично, он как раз там живёт.       — Рад побыть личным водителем.       Тина кидает на него хмурый взгляд, замечает сжатую челюсть, плотно сомкнутые губы. Злится? Тогда зачем её ждал?       Спрашивает:       — Зачем тебе туда?       Он не отвечает. Тина пожимает плечами и отстукивает сообщение Догану. Тот практически моментально соглашается встретиться в одной из безликих забегаловок, куда ни за что не сунется никто, кроме местных.       Напряжение, исходящее от Иво, давит. Тина вздыхает, поворачивается к нему, придумав ещё один аргумент:       — Все мои тренировки… Они нужны ведь для того, чтобы незаметно вырубить где-то электричество, я права?       Мартен поднимает бровь, не отрывая взгляд от дороги:       — Молодец.       — Это было просто.       Его похвала вновь греет. Тина думает, что когда закончится вся эта заварушка, стоит возобновить посещения психотерапевта. Вся её реакция на Мартена — ненормальная хрень. Возможно, корни идут из детства. Да наверняка.       Ей нравится эта мысль.       Нравится ощущение контроля.       Она же поэтому здесь? В машине, мчащейся на неопределённой скорости посреди необжитой дикой природы.       Чтобы контролировать.       Тина продолжает:       — Я считаю, мне нужно потренироваться в городе. Вырубить парочку электрических фонарей, знаешь.       — Я понимаю твою тягу к анархии, но позволь мне решать где, кому и как следует тренироваться в рамках следования моему плану.       Тина презрительно фыркает, не отвечает. Отворачивается к окну. Опускает стекло до середины. Прохладный воздух врывается в салон, треплет волосы.       Пахнет травами и ночной росой. Свободой. Безграничным будущим.       — Никогда не хотел бросить всё и уехать на край света? Забить на планы, амбиции? Стать фермером, например?       — Нет.       Она вновь поворачивается к Мартену, чувствуя, что уже готова:       — Твой новый план по спасению мира подразумевает твою смерть?       Он хмурится и даже слегка притормаживает автомобиль. Поворачивается к ней на мгновение, сканируя взглядом выражение лица.       — Нет, разумеется.       Снова смотрит на дорогу.       Она не замечает, как выдыхает. Как расслабляются плечи, как наваливается невыносимая усталость.       Прислоняется затылком к высокой спинке сидения.       — Хорошо.       Она знает, что это звучит как признание. Так звучит её слабость, уязвимость, её противоречие самой себе. Да плевать.       — Ты надолго в Термитник?       — Мне надо встретиться с человеком, реализующим деблокатор. Ты его знаешь. Минут сорок, полагаю.       — Это точно того стоит?       — Если я это делаю.       Тина закатывает глаза.       — Ты зазнайка и зануда, инквизитор.       Он глубоко вздыхает и не отвечает.       Тина чувствует себя от этого неуютно. Улыбается широко, лихо, задавая самой себе настроение:       — Да брось. Я всего лишь тебя провоцирую, потому что это весело. Ну, знаешь, как хулиганы в интернате тихонь-заучек. Иво, тебя обижали в детстве?       — Нет.       Короткое молчание, короткий вопрос за ним:       — А тебя?       — Нет. Один раз попытались, Лу так их отму… Отмудохала, да. Она так и сказала тогда.       Тина вновь откидывается на кресле, бездумно смотрит в лобовое стекло. Тёмные леса и поля скользят мимо, сквозь открытое окно доносятся далёкие трели птиц, звук ветра. В интернате похожими птичьими голосами звучали звонки на уроки.       — Блин, инквизитор, она была охуенной.       — Знаю, — мягкий ровный ответ.       — Она тебе нравилась?       — Лу?       — Да. Как женщина.       — Не представляю, зачем тебе эта информация. Как женщина мне нравишься ты.       Тина зажмуривается. Даже не осознаёт, что делает это. Просто хочется отключить все чувства. Не видеть, не слышать, не дышать, не говорить, исчезнуть.       Спустя полминуты молчания она украдкой смотрит на Иво. Спокойный профиль, сосредоточенный на дороге взгляд. Тонкие морщинки в уголках глаз. Часто щурился на солнце? Ну уж точно не улыбался.       Быть может, какой-то частью себя она и могла бы понять Мишель, так ярко и сильно влюбившуюся в него. Мысль дробится, обволакивает сознание тишиной. Остатки нервного напряжения растекаются по телу теплом и тяжестью.       Тина вновь закрывает глаза. А открывает, когда вокруг светится неон Термитника.

***

      Доган курит у входа в кафе.       Тёмная худощавая фигура напротив светящихся окон, кудрявая шевелюра, неизменный шарф — в зависимости от сезона меняется только плотность ткани. Выглядит модной классикой, закрывает ужасный шрам на шее, полученный в первый год работы в спасательной службе.       Тина ужасно соскучилась.       Друг замечает её, машет ещё издалека.       — Ты как? — Она так рада его видеть, что щёки сводит от улыбки. Доган улыбается в ответ, обнимает её одной рукой, отводя ту, что держит папиросу, в сторону. Знакомый запах перечного парфюма приятно щекочет ноздри.       — Расскажешь, где пропадала?       Под его глазами тёмные круги, но в целом выглядит бодро.       — Нет, прости, — качает головой, тоже достаёт сигарету, вставляет в зубы. Привычно подносит пальцы к кончику…       — Да стой ты, — Доган опережает её усталым ворчанием. — А если увидит кто? — Достаёт зажигалку, прикуривает ей.       — Ага… — Тина выдыхает дым, чувствует, как никотин несётся по кровотоку, приводит в чувства после неудобного сна в машине. — Спасибо. Я ненадолго совсем…       — Вляпалась в какое-то дерьмо? — Доган затягивается, пристально смотрит на неё.       — Со мной всё в порядке. Правда. Давай к делу. Уже на следующей неделе всё расскажу, хорошо?       — Ладно. Слушай, — Доган понижает голос, оглядывается на светящееся окно кафе рядом. Там слишком людно, зато на улице ни души. Решает говорить здесь.       — Помнишь, меня допрашивали недавно? Насчёт Йонаса?       — Ну, — Тина кивает, хмурится. Ей не нравится начало.       Доган понижает голос ещё больше, теперь его услышать со стороны невозможно никак, только если не подойти вплотную.       — У меня с работы парня тоже вызывали. У него в том пожаре брат погиб. Потом ещё знакомого одного. А через пару дней слухи поползли, кто-то проболтался, кому-то что-то передали… В общем, недавно в пригороде помер бродяга один. Ни имени, ни родных… Сделали ДНК-тест. Сейчас это строго, ну знаешь…       — И? — нервозность заставляет голос звучать странно.       — Оказалось, это некий Шарль Шмидт, он считался погибшим при пожаре. Пропавшим без вести при пожаре, если точнее.       Тёмные радужки Догана отражают свет фонарей, взгляд кажется мистическим, глубоким.       — Понимаешь, что это значит?       Тина кивает, на секунду прикрывая глаза. Через силу говорит не то, что первым пришло на ум, — они договаривались больше не произносить это вслух.       — Это значит, что они возобновили проверки всех, кто был связан с пропавшими без вести при пожаре.       — Не только. Проверяют вообще всех псиоников. И обнулили срок давности по этому делу. Нас затаскают по дознавателям. Будь осторожна. Ты же продлила лояльность?       — Конечно.       Она отбрасывает сигарету в заплёванную урну.       Неясная мысль не даёт покоя. Тревожит. Ноет очень близко к поверхности разума. Пытается пробраться сквозь застилающий всё робкий, но болезненный зуд: «В том пожаре можно было выжить».       — Ты как, может, перекусим?       — Я… Вот чёрт!..       Мысль оформляется окончательно, оттесняет на второй план всё прочее, Тина вздрагивает, распахивая глаза.       Инквизиция шерстит город в поисках тех, кто может что-то знать о псиониках, выживших при пожаре.       Инквизиция приходит ко всем псионикам.       Инквизиция будет повсюду. В Термитнике, конечно, тоже.       Как скоро Инквизиция доберётся до Джея, башляющего деблокатором?       А что, если засада там находится прямо сейчас?       — Доган, прости, я побегу. Вспомнила кое-что.

***

      Единственный звук на тёмной загаженой улице — грохот её собственного сердца.       Она стоит напротив приземистого строения, в котором вечность назад делала последний укол деблокатора. Тот самый, из новой партии, вырубивший её прямо на улице.       Фонари горят тускло, через один.       Она прислоняется к тёмной стене бывшей пекарни, переводит дыхание.       Машину Иво она видела за углом — там, где они договаривались встретиться. Значит, он всё ещё у Джея. Скорее всего, она зря нагнала на себя страх — ни полиции, ни намёка на Инквизицию вокруг нет. За серыми жалюзи окна, светящегося на уровне асфальта, — тусклые отсветы потолочной лампы. Никакого шевеления. Никаких звуков.       Тина глубже забирается в тень противоположной стороны дороги, решает подождать Иво там.       Оглядывает пустоту улицы. Фокусируется на высоком фонарном столбе. Если попробовать пережечь проводку внутри — выключится он один или вся цепь? Она вообще сможет это сделать?..       Мысль тонет в шуме приближающегося автомобиля. Тина вжимается лопатками в холодную стену, машина паркуется на её стороне дороги.       Гаснут фары, но никто не выходит.       Тину начинает подташнивать. Она старается взять себя в руки, мыслить рационально, придумать хоть какой-то план.       Всё летит к чертям, когда дверь в здании перед ней открывается.       Тина смотрит во все глаза, инстинктивно зажимает рот рукой — детский неосознанный жест.       Первым из дверей выходит Марк Жонсьер.       За ним — огромный бритый амбал, Иво в наручниках, ещё какой-то служитель Инквизиции. Джей выходит сам, трясётся и плачет. Его никто не держит.       Тина видит происходящее замедленно, будто в фотокадрах новостной хроники.       Марк оглядывает улицу.       Амбал пихает Иво между лопаток тяжёлой лапищей, Джей замирает в дверях.       Взгляд Иво останавливается на Марке.       Чёрная сутана вспыхивает на Жонсьере секундой раньше, чем пламя охватывает амбала. За ним и второй инквизитор превращается в яркий факел.       Крик удивления, вой, шипение, отвратительный запах…       — Иво!       Она вылетает из тени тогда же, когда начинают открываться двери припаркованного автомобиля.       — Иво, у них подкрепление!       — Тина, дьявол, уходи!       Такой его голос она ещё не слышала. Это похоже на ледяной обвал в горах.       Горящий Марк Жонсьер с воплем проносится мимо неё, падает на асфальт, начинает неистово кататься по нему. Но Тина этого не видит, она разворачивается к автомобилю.       Время растягивается, дрожит. Ум кристально ясен, чувства обострены. Тина чувствует себя частью этого момента, винтиком, без которого его бы не существовало. Винтиком, знающим наперёд каждое движение. Своё. Их. Порыва ветра, несущего смятый фантик по асфальту.       Из автомобиля появляются четверо, чёрные дула целятся прямо в них, крики медленно впитываются в воздух.       Сейчас не до фокусов — она резко и сильно щёлкает пальцами сразу обеих рук.       Стволы пистолетов в руках движущихся бойцов — это не восковые свечи, стоящие на каминных полках. Тина попадает только в два из них. Видит — или думает, что видит? — маленькие огненные шарики, вспыхивающие прямо внутри тёмных отверстий.       Всё происходит сразу, одновременно.       Оружие двоих из четырёх клинит, взрывается с глухим хлопком.       Крики, рывки, противоестественные движения тел.       Иво как-то избавляется от наручников, с силой отталкивает Тину, закрывая её собой.       Стена пламени, куда более скромная, чем в тренировочном корпусе, но достаточная, чтобы накрыть собой автомобиль целиком, несётся на бойцов напротив.       Трое из них разбегаются в рассыпную.       Треск выстрелов смешивается с криками.       Тёмная улица пылает оранжевым и жёлтым, дымит чёрным, пропитывается жаром. Тина чувствует горячий асфальт сквозь подошвы кроссовок.       Она видит, что по кисти Иво из-под манжета рубашки течёт кровь. Блестящие бордовые линии, отражающие мерцание огня.       — Надо уходить! — её крик дерёт пересохшее горло, в ответ лёгкие щедро наполняются гарью.       Иво стремительно тащит её куда-то за собой, закрывая их огненным щитом. Сейчас он тоже помогает себе жестами — смысла в скрытности нет. Тина выдёргивает руку, оборачиваясь.       Расползающиеся люди, двое всё ещё дееспособных в районе автомобиля, горящая резина покрышек.       Тина замирает посреди улицы. Видит направленное на себя оружие, но ей надо сосредоточиться.       — Что ты делаешь?! — Рёв Иво смешивается с гулом огня, с внезапным стрекотом вертолётных лопастей, криками, грохотом, топотом… — Немедленно поворачивай!       Тина смотрит на автомобиль.       Задерживает дыхание, замедляет мысли, до рези в глазах всматривается в квадратную крышку люка бензобака…       Щёлкает пальцами.       Сначала свет, через долю мгновения — звук.       Взрыв сотрясает дома, звенят стёкла.       Её сильно ведёт, толкает горячей волной воздуха.       Она замечает манёвр вертолёта, уходящего выше и в сторону.       А потом резкий рывок за руку, и они с Мартеном бегут к припаркованному за углом автомобилю.       Там нет ни засады, ни прохожих.       — Я поведу.       — Нет!       — Ты ранен, мать твою!       Иво, кажется, замечает это только сейчас, морщится, пытаясь стряхнуть с ладони липкую кровь.       — За городом перевяжу. На пассажирское, быстро.       Она больше не спорит.       Взвизгивают шины, фонари летят на них с безумной скоростью, по лицу ползут вязкие щекотные дорожки. Внутри горячее ликование и ледяной ужас. Тина чувствует, как к крови, текущей из глаз, примешиваются обычные солёные слёзы. Шмыгает носом.       Железный привкус скатывается по горлу, глаза разъедает боль.       В зеркале заднего вида — чёрный дым, мешающийся с ночной тьмой.

***

      Сверчки орут как ненормальные.       Розовато-персиковые рассветные лучи разбивают голубые сумерки. Подсвечивают бледную кожу Иво Мартена, стоящего в разодранной рубахе, прислонившись к бамперу автомобиля, пока Тина бинтует его бицепс.       Поле вокруг шумит травами, ветер развевает чёрные волосы бывшего Приора. Картина могла бы быть почти идиллической. Почти.       — Ты потерял до хрена крови, инквизитор. — Она туго стягивает его руку, радуясь тому, что пуля, хоть и наделала дел, кость не задела. — Я умею водить, какого чёрта ты…       — Тина… — голос негромкий, но твёрдый.       Она поднимает голову, смотрит на него.       — Я дал точную инструкцию, где ты должна была меня ждать. Что заставило тебя отклониться от плана?       — Ты шутишь? — Она недоверчиво поднимает бровь. — Это что-то типа «спасибо за помощь» на инквизиторском?       — Это вопрос. — Колотый лёд его слов звенит и дребезжит в прохладном утреннем воздухе. Тина делает шаг назад, скрещивает на груди руки.       — Я помогла тебе выжить.       — Спасибо, не стоило.       — Они бы тебя пристрелили. Ты не в курсе, что пули отлично проходят сквозь огонь?       — Это моё дело. Ты могла погибнуть несколько раз за пять минут потасовки.       — А это уже моё дело. — Она вскидывает подбородок. Во взгляде Мартена всё ещё полыхает пламя взорванной машины, горящих заживо людей.       — Когда ты согласилась быть в команде, ты автоматически согласилась с тем, что я руковожу. Я не допускаю невыполнение договорённостей.       — Идиот. — Обида и гнев превращаются в ядрёный коктейль, шипящий ядом на языке. — Ты даже не заметил их машину подкрепления! Тебя бы расстреляли на месте. Четверо… Четверо, сука, человек, Иво! Ты же не умеешь поджигать всех одновременно — я видела, ты их жёг по очереди. Пуля быстрее! Они бы успели…       — Это было бы последствие моего решения.       — Это была бы смерть!       Он вздыхает, трёт переносицу длинными пальцами. Видно, что он устал, что кровопотеря вот-вот оставит его совсем без сил.       — Вот именно поэтому в здание Инквизиции теперь я пойду один.       — Что? — Воздух кончается в лёгких и никак не хочет снова поступать. — Что?! — она кричит почему-то шёпотом, связки не подчиняются. — Ты же говорил, что не собираешься умирать! — голос возвращается. Она сжимает кулаки, чувствует, как горит горло от крика. — Ты же сказал! Ты сказал, что это не входит в твой дебильный секретный план!       — Конечно, не входит. Я постараюсь выжить.       — Но ты не сможешь! Там столько охраны, там столько людей, там… Да как?!       — Никто не подставится из-за меня. Хватит. Планы, включающие вероятность гибели соратников, остались в прошлом. А теперь... — Он, чуть шатаясь, отделяется от автомобиля и спокойно идёт к пассажирской двери. — Думаю, будет лучше, если дальше поведёшь ты.       Он занимает место в машине, захлопывает дверь.       По рассветному полю разносится крик, срывающийся на хрип. Заставляет замолчать птиц и сверчков.       Тина пинает ногой колесо машины и садится за руль.

***

      Она лежит в ванной. Остывающая, едва тёплая вода пахнет какими-то пряными отдушками, но она не знает названия этих специй. Ирма знала. Она когда-то учила её не путать корицу с кардамоном, а Йонас ворчал, что они всё равно остались только синтетические — не стоит и запоминать.       Она запускает искорки огня по поверхности воды — выжигает клочки мыльной пены. Они не горят. Только нелепо искрятся, лопаются. Плевать на перенапряжение и едва остановившиеся кровавые слёзы — она не умеет успокаиваться иначе. Ей надо что-то жечь.       Жечь и стараться не думать о том, что Мишель оказалась права.       Мишель так влюблена в Мартена, что видит его насквозь, замечает каждый его шаг, вздох, слово. Знает наизусть его выступления, готова умереть ради него или за него.       Тина, оказывается, тоже готова.       Главная разница в том, что Мишель согласна принять его решение расстаться с жизнью. А Тина готова умереть сама, лишь бы этого не случилось, потому что она не вынесет это вновь.       Она опускает ладонь в воду, растопыривает пальцы, словно бы причёсывая густую сопротивляющуюся субстанцию.       Как Мишель удаётся его любить, зная, что у него нет будущего?       Как она это делает, чёрт возьми?       Неужели ей не страшно?       Тина закрывает глаза.       Под плотно зажмуренными веками появляется Лу.       Её образ дрожит, распадается, собирается вновь. Это Лу, которой двадцать два и шестнадцать одновременно. Лу и с косами, и с синим каре. Лу в форме Корпуса и в коротком прозрачном топе. Это все те варианты Лу, которые Тина помнит. Которые уже неотделимы от её памяти, видоизменены ей.       Это просто Лу.       Лу поднимает бровь. Взгляд хитрый и серьёзный одновременно:       — Ты хотела бы меня никогда не знать? Тогда тебе не было бы больно от того, что меня больше нет рядом.       Внутренний голос молчит.       Тина открывает глаза.       Она выходит из ванной в свою спальню, замотанная в полотенце. На её постели, опираясь локтями о колени, сидит Иво.       Разгоревшееся утро за окном высвечивает его фигуру, скулы, взгляд… Высвечивает таким образом, что Тина с досадой думает о том, что он красив. Зачем ему умирать, если он так красив? Зачем он всё это придумал? Почему она не может ему сопротивляться? И себе. И той себе, которая говорит голосом Лу.       — Ты выглядишь лучше, чем два часа назад. — Она прислоняется к дверному косяку ванной комнаты. Влажные волосы холодят плечи и шею.       — У нас в команде есть хилер. — Он однобоко улыбается. Смотрит ей в глаза: задумчивость пополам с удивлением.       Тина уверена, что не хочет говорить о том, зачем он здесь, поэтому старается увести разговор в сторону:       — Почему инквизиторы не ввели тебе блокатор?       — Джей подсунул вместо него деблокатор.       — Что?       — Смелый парень. Тина… — Он поднимается, вырастая над ней, но не подходит ближе — так и остаётся в нескольких шагах, у кровати. Жестом, который она раньше у него не замечала, прячет руки в карманы. — Я был не прав.       Она немеет. Буквально теряет дар речи.       — Я благодарен, что ты вмешалась. И мне действительно не стоит «отказывать окружающим в свободе воли». Но я хотел бы, чтобы ты попыталась меня понять.       К горлу снова подкатывают слёзы. Душат. Она шепчет сквозь спазм:       — Я понимаю.       Потому что понимает, как никто.       Он вымученно улыбается, но взгляд остаётся сосредоточенным, напряжённым.       Тина делает к нему шаг, второй.       Утыкается лбом ему в грудь и наконец позволяет себе разрыдаться по-настоящему.       Тёплые сильные руки обхватывают её, качают, успокаивают. Она цепляется за него, комкает в ладонях его футболку, впитывает в себя его запах. Его дыхание. Его тепло. Его огонь. Он не даёт ей упасть. Он надёжен и крепок как скала. Хотела бы она его никогда не знать?       Через полчаса она засыпает на его плече, уткнувшись носом ему в шею.       А за минуту до этого он говорит, что план вновь пришлось поменять.