Грех, или Вера

В проблесках между сменяющими друг друга приступами лихорадки Рёта полусидел на кровати, зажимая в липких ладонях стакан воды, и слушал, как Сейджуро читает ему вслух. Уверенность его голоса действовала успокаивающе, и как бы ни хотелось юноше задержаться в сознании как можно дольше, он неизменно засыпал, убаюканный рассказами о подвигах средневековых рыцарей даже несмотря на колкие, ироничные комментарии, из-за которых уголки его губ смешливо подрагивали. Сейджуро всегда успевал перехватить стакан прежде, чем тот выскользнет из ослабевших рук; поправляя одеяло, он ложился на свою кровать, почти вплотную придвинутую к кровати Рёты, и украдкой продолжал читать про себя, периодически кидая на него тревожные, полные беспокойства взгляды. В лучшем случае через полчаса, когда Рёта просыпался, зашедшись в очередном приступе острого кашля, снова подавал ему воду, стирал пот с изможденного лица и менял полотенце, нагревшееся от раскаленного лба, на свежее. – Сейджи… Сейджи, мне кажется, что я опаздываю на сольфеджио, – шептал порой Рёта, цепляясь за его рукав и пытаясь подняться, – в прошлый раз я неверно построил хроматическую минорную гамму в… – Мы только что вернулись с сольфеджио, – терпеливо отвечал Сейджуро, укладывая его обратно в постель. Делать это приходилось силой, и в такие моменты Рёта был совсем как бабочка, приколотая к выставочному стенду на живую: прекрасный даже несмотря на свое лихорадочное безумие, трепыхался, пытаясь вырваться, но его вдавленные в смятые простыни запястья рано или поздно все равно становились бездвижны. – И ты со всем справился, тебя хвалили. Если ты и совершил какие-то ошибки в прошлом, то сейчас все уже позади. Так что не переживай, тебе… тебе просто нужно отдохнуть, хорошо? – Ладно. Если уж ты так говоришь…. Врач заглядывал к ним раз в день, по возможности – дважды. Но возможность эта выдавалась довольно редко: больничное крыло было полностью занято младшеклассниками, которые, пусть в основном и переносили болезнь в куда более легкой форме, все равно нуждались в постоянном надзоре. Впрочем, от визитов врача Рёте в любом случае легче не становилось, а позаботиться о нем лучше, чем Сейджуро, не смог бы, пожалуй, никто, кроме разве что его родной матери, так что и смысла в частых посещениях не было. В борьбе с острой респираторной вирусной инфекцией единственными значимыми аргументами были покой и время… И Сейджуро покорно ждал. В конце концов, ему было не привыкать, верно? Большую часть времени Рёта проводил в полудреме, теряясь в лимбо между сном и реальностью, и судить о том, что ему чудится, можно было лишь по бессвязному бормотанию. Можно было, но Сейджуро этого не делал – как бы отчаянно ему ни хотелось узнать больше, он предпочел бы услышать это лично. Подслушивать и угадывать было низко; пусть он и ненавидел секреты, которые от него таили, он верил, что однажды окажется их достоин. И в этот момент было бы гораздо лучше испытывать искренние эмоции. Но что же все-таки видел его Агнец, жмущийся к протянутой руке будто котенок, с которым его всегда сравнивали, дрожащий под двумя пуховыми одеялами и тихо стонущий от боли в мышцах? Он вернулся обратно в прошлое, и теперь, загнанный в его безжалостную петлю, снова и снова переживал июнь, июль, август и кусочек сентября, давшийся ему особенно непросто. На ферме, не поймите неправильно, было прекрасно. От свежего воздуха и запаха скошенной травы кружилась голова, босые пятки щекотала прогретая полуденным солнцем земля, а из-за работы в огороде приятно саднили мышцы по вечерам. Госпожа Бейкер резвилась в цветочных полях, гоняясь за божьими коровками, и, возвращаясь к дому желтой от пыльцы и абсолютно счастливой, вываливалась в придорожной пыли. Трижды в неделю всей семьей ходили на озеро, что в получасе ходьбы – рыбачили, пусть и безуспешно, играли в мяч и шарады и плескались в мутноватой воде, холодящей обгоревшую кожу. А в оставленном позади городском поместье, перевернутом вверх дном во время родительских склок и поспешных сборов, их дожидалась испуганная прислуга. На Рёте была забота об огороде, средней сестричке, Мейко, досталось поддержание порядка в доме, а старшей сестре, Эми, забеременевшей от сбежавшего поклонника, была поручена забота о домашнем скоте. В день, когда во время утренней дойки корова лягнула ее в живот, а смуглый сутулый доктор, через шесть часов приехавший из города на машине с отцом, диагностировал выкидыш на позднем сроке, Рёта увидел, как его мать в слезах благодарила Господа за избавление от незаконорожденного ублюдка. Замерев у порога ее спальни с тотчас же позабытым вопросом, он слушал, как радуется она смерти собственного внука, о которой молила долгими неделями; солнечный свет окутывал ее светлые волосы золотым сиянием и, насквозь пронизывая комнату, вырывался из щели приоткрытой двери, рассекая лицо Рёты на две неравные части. Когда она поднялась с коленей, вытирая щеки подолом фартука, он убежал, не оглядываясь. Весь август на улице стояла духота. Влажная, горячая и липкая, сладкая от цветочного запаха, она была точно свежезаваренный ромашковый чай – казалось, откроешь только рот и можно ее глотнуть… Хотя успокоение, в отличие от ромашкового чая, она не принесет. Бассейна на заднем дворе не было, а полчаса до озера в такую погоду стали непреодолимым расстоянием, поэтому каждый справлялся с жарой по-своему. В начале месяца, например, привезли новый ящик виски; от запаха отцовских сигар, впитавшегося в стылый раскаленный воздух, щипало в носу. Госпожа Бейкер, одурманенная не то адской температурой, не то свободой, задушила пару цыплят а однажды даже загрызла утенка – схватив его, еще дергавшегося, за крыло, кинулась через весь дом, не дождавшись, пока ей вытрут лапы, и горделиво бросила добычу к ногам отца. Мистер Кисе одобрительно хохотал, когда она, поскуливая, суча лапами и стуча хвостом, ластилась к его протянутой руке. Мейко отказалась убирать въевшуюся в паркет кровь и была лишена ужина, а их мать, попытавшаяся за нее заступиться, получила ленивый, равнодушный удар по лицу; наведением порядка в итоге занялись слуги, Рёта же с сестрой заперлись в его комнате и не выходили до самого утра. Все это было… непросто. Ощущение беспомощности казалось особенно острым, потому что обратиться Рёте было не к кому: когда он пытался обсудить происходящее с сестрами, те лишь молча отводили глаза, и их щеки, по обыкновению румяные от свежего воздуха, стремительно белели. Они ведь были уже не детьми, верно? Но почему же тогда все равно не могли ничего исправить? Или все-таки могли? Вдруг для Рёты просто было удобно быть трусом? Несмотря на то, что в этом доме телефона не было, Рёте постоянно чудился телефонный звонок. Изможденный разум играл с ним злую шутку, и юноша то и дело вздрагивал, упрямо начинал крутить головой в поисках звука, даже зная, что это плод его воображения – и каждый раз бесконечно расстраивался, осознавая, что голоса Сейджуро не услышит. Хотя даже если бы и услышал… что вообще он мог ему сказать? Нет, разговоры Рёте были не нужны, но от объятий он бы не отказался. Будучи единственным близким ему человеком вне семьи, на которую больше нельзя было положиться, Сейджуро знал его лучше всех, и только он мог бы, хоть и ненадолго, избавить его от боли, разрывающей сердце. Рёта скучал по его лукавой усмешке, мягким прикосновениям, которые никогда не доставались никому другому, по ставшему привычным запаху табака от его волос, губ и кончиков пальцев, по его голосу и даже по порой раздражающему своей идеальностью каллиграфическому почерку. Но больше всего недоставало ощущения уверенности, которое внушало одно его присутствие – пока они были друг у друга, разве что-то могло пойти не так? Зачастую, впрочем, Сейджуро ему снился, и Рёта цеплялся за эти сны изо всех сил, предпочитая их неприглядной реальности. Чем тяжелее был очередной его день, тем ярче были сновидения; однажды от особенно смущающего сна Рёта вскочил среди ночи, задыхаясь от стыда и удовольствия, но, привычно упав на колени, чтобы просить Господа очистить от скверны его порочное тело, вспомнил лицо матери, искаженное страхом и облегчением… Поднялся, сжал зубы и с этих самых пор перестал молиться. Но видеть Сейджуро во снах не перестал – и, к своему ужасу, был этому бесконечно рад. Раз Богу было плевать на происходящее, то… почему ему не должно было? Лето было точно не отлипающая от зубов тянучка, от которой сводило скулы; оно шло, шло, шло, шло, но никак не заканчивалось. А когда оказалось близко к завершению, Рёта внезапно понял, что боится его конца больше, чем чего-либо другого. Мысль о том, чтобы снова увидеть Сейджуро, пугала его так, что сердце, казалось, останавливалось. Как бы он посмотрел на него, узнай, в какого человека он успел превратиться? Что бы он сказал ему, беспомощному трусу и извращенному ренегату? Сказал бы хоть что-то? Сказал бы, что ждал? Рёта резко проснулся, захлебнувшись в ощущениях; в комнате было свежо, но от этой прохлады голова переставала кружиться, а мысли наконец обретали четкость. – Мне, кажется, стало легче, – пробормотал он. Полежал немного, прислушиваясь к своему телу, но ломота действительно была едва ощутимой, и тогда он сел в кровати, осторожно потягиваясь. – Ах, неужели это закончилось… Сейджуро, устроившийся на подоконнике в другом конце комнаты и беззастенчиво курящий в приоткрытое окно, остановил его упреждающим жестом: – Лежи. – Нет, сам посмотри, ведь у меня больше нет температуры… – Рёта, запнувшись и едва не потеряв равновесие, все же поднялся, и Сейджуро вздохнул – пытаться возражать ему, похоже, было бесполезно. – Возьми с собой что-нибудь, я проветриваю. Рёта шел ему навстречу, наконец избавившийся от лихорадочных видений, и его глаза были ясны как никогда. Одеяло, в которое он укутался, волочилось по полу; затянувшись, Сейджуро протянул свободную руку ему навстречу, и Рёта нырнул в его объятия, прячась от неприятных воспоминаний. – Я правда хорошо себя чувствую. Ну, не прямо «хорошо», но уже гораздо лучше, так что… Сейджуро расправился с сигаретой, закрыл окно и опустил ладонь на его лоб. Рёта поежился, вырываясь, и подтянул одеяло, чтобы его укрыть – не сколько надеялся, что его руки тотчас же нагреются, сколько хотел оказаться еще немного ближе. Стиснув его бедра коленями, Сейджуро вновь проверил температуру… Но на этот раз уже легким прикосновением губ. Рёта улыбнулся. – Да, пик пройден, я думаю. Черт, а ты ведь и правда заставил меня поволноваться, знаешь? – Со мной бы ничего не случилось, пока ты обо мне так хорошо заботился, так зачем волноваться? Ах, к слову, об этом… Спасибо. Сейджуро поглаживал его волосы, влажные и спутанные, и от его серьезного взгляда, внезапно смягчившегося, у Рёты по позвоночнику пробежали мурашки. От взгляда и от того, как пальцы Сейджуро порой соскальзывали на заднюю часть его шеи в спокойном, абсолютно естественном движении… Еще недавно в этих прикосновениях он не находил ничего предосудительного, а теперь же от них спирало дыхание. И вдруг подумалось – может ли быть такое, что проблема не только в нем? – О тебе было просто заботиться… ты почти все время спал. И еще пару дней, думаю, проспишь. – Он помолчал, будто раздумывал, стоит ли продолжать. – Да и мне, сказать честно, было приятно ощущать, что ты так сильно от меня зависишь – наверное, это странно? – Ну и пусть. И все же, если я как-то смогу тебя отблагодарить, только скажи. Глаза Сейджуро хитро сверкнули. Он нагнулся ниже, усилив хватку, и Рёта, зажмурившись, окончательно перестал дышать. Неужели сейчас и правда… – Ты так давно мне не пел, – прошелестел юноша в самое его ухо. – Когда окончательно поправишься, не против, если мы возобновим эту традицию? Мне… этого очень не хватает. – Конечно. Сомкнутые веки Рёты дрогнули. Та самая темнота, встречу с которой предрекал ему Сейджуро, его наконец настигла.

***

Снег приятно хрустел под ногами, переливаясь тысячами ярких отблесков; следы заметало мгновенно, и стоило спустя пару шагов оглянуться, как позади не было видно ничего, кроме ослепляющей белизны. Потеряться не составляло труда, поэтому Рёта изрядно напрягался, пытаясь ориентироваться по фонарям и деревьям. Но спустя метров сто послышались чьи-то крики и смех, и он, довольный, немного поправил курс, уверившись, что движется в верном направлении. «За амбаром» никогда не было пусто. В месте, так горячо любимом старшеклассниками, большая часть которых не отличалась особой примерностью, всегда царила какая-то суматоха. Сейчас, например, толпа школьников сгрудилась вокруг сидящего в снегу паренька, содержимое сумки которого валялось вокруг, точно ритуальные принадлежности, и, улюлюкая, подзадоривала его противника. Однако поединок, судя по всему, уже закончился: наклонившись, чтобы собрать горсть снега и слепить из нее плотный снежок, юноша в светлом пальто протянул проигравшему руку. – Приложи к лицу и поднимайся. Холодно. Разумеется, этим юношей оказался Сейджуро – и Рёта с огромным трудом подавил непонятно откуда взявшееся желание закатить глаза. Но полуусмешку-полуулыбку, причину которой определить и вовсе не представлялось возможным, удержать все-таки не смог. Интересно, когда его поведение перестало злить и расстраивать? Толпа была недовольна. Кто-то из парней, чьи лица сложно было различить в метели, попытался забросать раскиданные пожитки снегом, но тут же был остановлен резким комментарием, который, пусть и произнесенный спокойным тоном, почему-то звучал так же угнетающе, как крик: – Разве я не сказал, что этого достаточно? Рёта сделал пару шагов вперед, чтобы посмотреть, кому же так чертовски не повезло, но Сейджуро в это же самое время решил выйти из круга, подав положительный пример остальным; они, разумеется, столкнулись, и при этом неуклюжем, но все еще довольно сильном столкновении с шарфов и пальто обоих слетела целая лавина снежинок. В их сиянии Сейджуро казался потусторонним существом, искрящимся от переполняющей его мощи… Его глаза были все еще сощурены, и от их непривычно мрачного, властного выражения у Рёты дрогнули колени. Необъяснимым образом это почувствовав, Сейджуро тут же ухватил его за плечо, удерживая, и черты его лица тут же сгладились. Всего на долю секунды… но это было так… странно? Жутко? Пугающе? Словно тело перестало слушаться. Нервным вдохом втянув побольше воздуха, Рёта накрыл ладонь, прижатую к его плечу, своей. – Прости, прости, я, как всегда, не смотрю по сторонам, – торопливо извинился он, нервно оглянувшись по сторонам – пощаженный парнишка спешно собирал сумку, а все остальные, потеряв интерес, разошлись небольшими группами под амбарный навес, чтобы защититься от снега, и внимания на них уже не обращали... По крайней мере, так казалось. – Я надеялся застать тебя здесь… Эм, извини, если помешал. Его пальцы мерзли без перчаток, и Сейджуро неодобрительно вскинул бровь. – Не нужно просить прощения. Что-то случилось? Ты в порядке? – Все хорошо, просто не хочется сейчас быть одному. Я знаю, ты считаешь, что мне здесь не место, но… «Но ты не прав, потому что мое место рядом с тобой» – пусть Рёта и не произнес этой фразы вслух, но она сама собой разумелась, и они оба это прекрасно понимали. – Оставайся, потом как раз пойдем вместе на ужин. Я всегда рад провести с тобой немного больше времени. Мы тут уже все равно… закончили со всеми делами. Они присоединились к компании ребят, которые, судя по всему, были приближенными Сейджуро – один из них, подошедший буквально минуту назад, уверенно протянул ему ладонь для рукопожатия, и ради того, чтоб его поприветствовать, Сейджуро даже снял перчатки. Обменявшись дежурными шутками, он представил их всех Рёте, но его имя почему-то не назвал, точно его и без того уже все знали. – Ну, как Адам держался? – полюбопытствовал тот самый, пропустивший все представление. – Готов поспорить, энтузиазма у него поубавилось, когда он столкнулся с отпором. Поди не привык к такому, бедняжка… – Ты не очень далек от правды. Выглядело это довольно жалко, хоть Сейджи и был сегодня в хорошем настроении. – Думаю, это и правильно. Как если бы мы не знали, как иначе время потратить… Зато теперь будет знать свое место. – А за что ему досталось? – спросил Рёта, пытаясь влиться в разговор. Он всегда думал, что «плохая компания», с которой связался Сейджуро, будет куда более гадкой и устрашающей, но никто из них, похоже, не ввязывался в драку исключительно ради развлечения, и никто – по крайней мере, пока – не отпускал непотребных шуток. Беседа, которую они вели, была почти светской, а бутылку, со смешками передаваемую по кругу, наверняка не планировалось использовать в качестве колющего оружия. – Я не уверен, что в курсе ситуации. – Отбирал деньги у младшеклассников, этот засранец, – охотно пояснил Фрэнк – кажется, так его звали, – морщась от попавшей в глаз снежинки. – Презанятное нашел себе развлечение, ведь родители дают ему такое невероятное количество карманных денег, что у всех мелких в сумме столько не наберется… Нужно было преподать ему небольшой урок. Рёта кинул удивленный взгляд на Сейджуро, но тот только пожал плечами: – Ты что же, думаешь, мы какие-то монстры, что бросаются с кулаками на первых встречных из-за одного лишь косого взгляда? – Как если бы ты, Сейджи, никогда этого не де… – Нет, я так не думал, – с легким сердцем сфальшивил Рёта, – но все же было приятно услышать тому подтверждение. Это все же было немного странно – так запросто болтать с людьми, о которых ходили ужасные слухи, и не чувствовать при этом жгучего, липкого стыда и такой же отвратительной жалости. И хотя понять их все еще было довольно непросто, не осуждать стало куда легче. – Не одолжите сигарету? – наконец осмелился он, когда оживленный разговор совсем перестал казаться немного неловким. – Одолжить? Ты что же, собираешься ее потом вернуть обратно? Серьезно, лучше не стоит. Неловкость тут же вернулась: несмотря на то, что его просьба была очевидно услышана, торопиться ее выполнять никто, казалось, не собирался. У всех появились дела поинтереснее. Кто-то принялся читать наклейку на опустевшей давно бутылке, к кому-то пришла идея отряхнуть от снега брюки… Самое главное, все они отвели глаза, точно избегали чьего-то взгляда. С недавних пор его начали сторониться. Но ничего страшного, это не стало откровением… Причины были известны. – Разумеется. Держи. Сейджуро открыл для него портсигар, а после поднес и огонь, но Рёта не справился с тем, чтобы ее зажечь – неумело подставил озябшие руки, пытаясь оградить огонь от ветра, но тот все равно потух. Тогда Сейджуро, легонько щелкнув его по костяшкам, отобрал сигарету и подкурил ее самостоятельно; медленно затянувшись, выпустил в воздух то ли дым, то ли горячий пар, и как ни в чем не бывало вернул обратно, достав и для себя одну: – Ну, чего замолчали?.. Они простояли так еще, наверное, с час, и только потом, окончательно замерзшие, двинулись в сторону учебных корпусов. Метель к этому моменту практически утихла. Молча шагая рядом с Сейджуро, Рёта подавлял в себе желание обернуться и проверить, заметает ли еще их следы – знал, что вместо этого увидит, как их безжалостно затаптывают. Поднявшись в комнату после ужина, они как обычно сели за домашнее задание. Впрочем, Сейджуро это наскучило довольно быстро, поэтому он забрался на кровать к Рёте, без особых церемоний растянувшись на его коленях. Тот лишь продолжил читать, легонько прислонив учебник к его лбу, однако все то время, пока не нужно было переворачивать страницу, все равно поглаживал его по плечу. – Не хочешь поехать со мной на Рождественские каникулы? – наконец не выдержал Сейджуро, отобрав у него учебник, но предусмотрительно зажав палец между листами так, чтобы не упустить страницу. – Знаю, что предлагать уже поздновато, но я еще могу это организовать. Мереана позвонит твоим родителям и покорит их своим очарованием, они тебя отпустят в два счета – ты только согласись. – Не могу. – Тогда, может, приедете всей семьей? Будет немного сложнее устроить, но все равно, думаю, управимся. – Я был бы рад поехать, но… – Ты сам сказал мне сегодня, что не хочешь оставаться в одиночестве. И я тоже меньше всего на свете хочу тебя в одиночестве оставлять. Кроме того, мы почти полгода были порознь – скажешь, так поступают друзья? Знаешь, Рёта, ты не должен возвращаться к ним… Пока еще не следует. Останься со мной! – Прости, я не думаю, что это хорошая идея. И ты не сможешь меня переубедить. Сейджуро не стал и пытаться. Без лишних возражений, по всей видимости разочарованный и изрядно раздраженный, он улегся обратно на его колени, возвращая учебник на место – но вместо того, чтобы продолжить заниматься, Рёта откинул тетрадки и книги в сторону, схватив его за запястье с неожиданной силой. Ухмылка, с которой Сейджуро на него посмотрел, была выжидающей. – Почему ты так себя ведешь? – В смысле? – Почему пытаешься от всего меня оградить, точно я сам не способен справиться? – Нет, я знаю, что ты справишься и сам… Просто не хочу быть свидетелем того, как ты из-за этого ты превратишься в меня. Рёта покачал головой, не зная, что ответить, и Сейджуро, воспользовавшись моментом, осторожно высвободился, укладывая его ладонь, все еще рефлекторно сжимающуюся, себе на сердце. Его грудь вздымалась спокойно и размеренно, и Рёта, отчего-то внезапно вспомнив мрачную властность его взгляда, от этого контраста мучительно вздрогнул. Иногда ему казалось, что у Сейджуро, которого он знает, два лица – и сложно было сказать наверняка, в которое ему сильнее хотелось вглядываться… Потому что на самом деле разница между ними не была такой уж значительной. Они все еще принадлежали одному и тому же человеку. – Ты говоришь так, будто это что-то плохое, – наконец нашелся Рёта. Руку отдергивать не стал. – Знаешь, сегодня, когда я увидел, как смотрят на тебя твои приятели, мне подумалось, что я хочу быть таким же. Ты… кроме того, что ты сделал доброе дело, ты еще и проявил милосердие, а они, пусть и не были согласны, безропотно подчинились. Разве это не настоящая сила – быть способным направлять человеческую жестокость в праведное русло? Да, она далась тебе непросто, но цена есть у всего. И я готов заплатить страданиями, если это будет значить, что я перестану быть жалким, слабым и нуждающимся в помощи. – Если ты смог заметить, как смотрят на меня мои приятели, тебе уж тем более стоило обратить внимание на то, как я смотрю на тебя. Как думаешь, мог бы я так сильно привязаться к кому-то жалкому, слабому и нуждающемуся в помощи? Рёта потянул его на себя, и Сейджуро, поднявшись, уселся рядом. От прохлады стены покалывало спину, и он, чуть повернувшись, предпочел уткнуться в теплоту разметавшихся во все стороны светлых волос. – Следовать за кем-то, кто сильнее тебя, из-за страха – легко, следовать за кем-то из любви, несмотря на его недостатки – другое дело. На языке страха говорят все без исключения, но не каждый способен любить, Рёта, – шепнул он. – Все мои приятели находятся рядом по первой причине, ты же остаешься со мной по второй. Это… не делает мне много чести, не думай. Зато многое говорит о тебе. Ведь то же самое и с верой в Бога: сколько людей на самом деле лишь боятся быть наказанными за грехи, а сколько верят по-настоящему и трепетно взращивают в себе благодетель, как бы тяжело им ни было следовать этому пути? Но пока они верят, они не слабы. Так что не отбивай мою руку помощи, Рёта. Я протягиваю ее не потому, что ты без нее не сможешь, а потому, что это поможет тебе сохранить силы для следующей, чуть более важной битвы. – К слову об этом… – Рёта стыдливо прикрыл глаза, чувствуя, как горят его щеки. – Я хотел сказать тебе завтра, но после такого мне кажется, что ты не будешь очень рад это услышать… Знаешь, я больше не верю в Бога – это мое осознанное решение. – Завтра? На мой день рождения? Очень любопытный подарок. Однако надеюсь, что ты приготовил что-то еще, потому что от этого я… вынужден отказаться. Они посидели так еще немного, но потом Сейджуро поднялся, чтобы окончательно убрать разбросанную на кровати канцелярию и выключить свет – было понятно, что заниматься они больше не будут. Но возвращаться к себе не стал и лег обратно, дождавшись, пока Рёта подвинется и откинет для него одеяло. – Могу я спросить, почему ты вдруг изменил свое мнение о религии, Сейджи? – Я не менял. Я просто перестал эгоистично хотеть, чтобы изменился ты, потому что… Ох. Пожалуйста, додумай причину сам – я и без того слишком много тебе наговорил. – Тебе может не понравиться то, как я это додумаю. – Если ты готов пойти на этот риск, то я тоже готов. Под покровом темноты разбушевалась снежная буря. Оконные стекла легонько дребезжали под ее напором, и этот звук придавал тиканью настенных часов зловещности. Но они были надежно защищены пуховой периной, под которой, почти соприкасаясь носами, с затаенным дыханием ждали, когда пробьет двенадцать – и когда это произошло, оба не смогли сдержать улыбки. – С днем рождения, Сейджи. – Спасибо. Наконец отвернувшись на другой бок, Рёта позволил ему себя обнять. – Слушай, раз ты не приготовил мне подарка, может, все-таки сочтемся на том, что ты проведешь с нами Рождественские каникулы? – Я приготовил тебе подарок, дурак. Но я… я подумаю. Дам тебе ответ завтра вечером, ладно? – Хорошо. Только не забывай, что я не люблю, когда мне говорят «нет». Вера Агнца пошатнулась. И ради того, чтобы ее вернуть, Сейджуро пошатнул свое неверие.