for Love & Peace

– Панишер вернулся, – невзначай сообщила Элендира. Легато был занят, как и в любой другой день, строил планы по приближению новой светлой эры, без устали, буквально, до изнеможения, изредка отвлекаясь лишь на молитву, обращённую к своему великолепному богу. Воскрешая перед внутренним взором его ангельский совершенный образ, Легато ощущал, как его тело наполняется силой и неукротимой решимостью. В подобном состоянии внутренней гармонии, ничто не могло вывести его из равновесия. И всем надлежало следовать его примеру. Тем не менее, упоминание имени одного из чистильщиков спровоцировало у Легато спазм лицевых мышц. Он досадливо поморщился, бросив осуждающий взгляд на бессмысленно ухмыляющуюся Элендиру, но ничего не сказал. Очередное возвращение Панишера с точки зрения Легато свидетельствовало лишь о том, что как агент Ордена и исполнитель божественной воли он был не безнадёжен. До сих пор мало кто был способен удовлетворительно исполнить приказ «уничтожить», обращённый против бывших товарищей. Панишер же умел расположить к себе таких же бедолаг, как и он сам, а позже хладнокровно размозжить им головы. Спасение, как понял Легато из отрывочных слов склонного к пустой рефлексии профессора, Панишер обрёл в уверенности, что, принося изменникам и предателям смерть, он избавляет их от мук жизни в личинах беглецов и монстров. Он готов был остаться единственным монстром, и Легато то в нём располагало. Люди в целом вызывали у него омерзение, и он бы предпочёл, чтобы их в ближайшем окружении Найвза было как можно меньше. Если Панишер мог справиться со всем в одиночку, тем лучше. Легато вовсе не искал встречи с Панишером, не стремился его увидеть, узнав о его возвращении в башню, но то, что было неизбежно, всегда происходило. Он увидел его в конце коридора, без оружия, бредущего навстречу с опущенной головой. Легато шагнул ему наперерез, заступив дорогу – само собой вышло, по инерции, он даже не подумал о необходимости этого действия. Панишер не сразу поднял лицо, остановившись перед вдруг возникшей преградой. В зубах он сжимал сигарету и сделал затяжку, и стряхнул пепел между ними, и лишь после этого вскинул на Легато равнодушный взгляд. – Панишер, – произнёс Легато ледяным тоном. – Блусаммерс, – сквозь зубы ответил тот. И расплылся в фальшивой улыбке, из-за чего левая часть лица Легато рефлекторно дёрнулась. – Всё ещё жив, я смотрю. Достойный результат для ничтожества. Панишер отвесил шутовской поклон и дёрганый кивок, ощущения от которых неизменно вызывали у Легато брезгливость. – Вашими стараниями, – процедил Панишер, вознамерившись уйти в сторону, но Легато отзеркалил его движение, самому себе немного удивившись. Вздёрнув подбородок, он окинул как обычно сутулящегося Панишера взглядом сверху вниз, вкладывая в него лишь малую часть из испытываемого им презрения. Панишер раздражённо рыкнул, сплюнув окурок под ноги и, наконец, прекратив притворяться, раздражённо вперился в Легато. – Что я такого сделал, что ты мне прохода не даёшь, синевласка? Легато за четыре года так и не отучил Панишера от пагубной привычки использовать в разговоре с ним дурацкие клички, но уступил, перестав пытаться, тем самым, как он думал, сделав небольшое одолжение, признав за их пока ещё лучшим охотником право выставлять себя идиотом. – Я говорил тебе так меня не называть. – А я разве не просил избавить меня от твоего навязчивого внимания? – Следить за членами Ордена – моя обязанность. – Ох, ты себя совсем не бережёшь. Весь в трудах, без перерывов. Ты ж только не сгори на работе. – То, что ты делаешь... Это оскорбление или провокация? – А что, если и так? Административному взысканию меня подвергнешь? Публичной порке? Или снова скрутишь с помощью этих своих сил? Хм... А выстоишь ли ты против меня, не прибегая к своим уловкам, как думаешь? – Ты и мизинца моего не стоишь. – В смысле, ты вынесешь меня одним мизинцем или даже не пошевелишь им и вынесешь? – Ты меня понял. – На самом деле нет. И чем дольше ты продолжаешь зажимать меня в углу, тем меньше я понимаю. – … Легато и не заметил, как это произошло: на протяжении всего разговора он незаметно для самого себя наступал, а Панишер отдалялся, наконец, прижавшись к стене. Он облокотился о неё так, будто это было его целью с самого начала – более комфортное расположение тела в пространстве, опора под затылком. Легато не касался, но нависал сверху, без рук, но с силами, из-за воздействия которых стена позади Панишера покрылась сетью тонких трещин. Он не воздействовал на его тело непосредственно, но позволял ощущать растущее давление вокруг. У Панишера не должно было быть и шанса ощутить себя равным ему. Легато высматривал в лице напротив желаемый испуг, но не видел его. Разметавшиеся по лбу волосы, сверкающий взгляд сощуренных глаз за стёклами ненавистных очков, улыбка на приоткрытых губах. Блестящая от пота кожа в вороте неприлично расстёгнутой рубашки. Всем своим видом – он издевался. И провоцировал. И Легато глаз не мог от него отвести. – Хватит жрать меня глазами, – прошипел Панишер, проталкивая угрожающе звенящий воздух между зубами, улыбаясь, – а то ведь я могу и костью в горле встать... «Почему? – задавал Легато сам себе вопрос, пока взгляд его был прикован к губам Панишера. – Зачем я это делаю?» Этот человек раздражал, словно рой жужжащих насекомых, песок на коже, свет в глаза, неприятный сигаретный запах. Каждая деталь его внешности была полной противоположностью божественного облика Найвза. Он ведь даже не был красивым. Ничем не примечательная заурядная внешность, ничего такого, на что было приятно смотреть. Но Легато не мог не смотреть. И он слушал. Прислушивался к дыханию Вульфвуда, его сердцебиению, в поисках чего-то, какого-то знака, свидетельства того, что он испытывает или, о чём думает. – Пробирочный… – прошептал Панишер. – Что тобой движет, а? Интересно, ты чувствуешь так же, как человек? Или наш дорогой профессор не озаботился этим вопросом, поэтому с твоей озабоченностью ничего нельзя поделать? Или на самом деле ты ничего не чувствуешь? Слова Панишера ничего в Легато не задевали. Если он преследовал цель вызвать в нём какую-то реакцию, то не преуспел. – Как и ты, разве нет? – ответил Легато тем же шёпотом. – Ты ничего не чувствуешь. Панишер хохотнул – под тонкой кожей задрожал острый кадык. – Ты сравниваешь меня с собой? Разве это не ниже твоего достоинства? Кстати... Взгляд за очками метнулся вниз – от лица Легато к его животу и ниже. Они оказались достаточно близко к друг другу, чтобы Панишер смог просунуть свою ногу, между ног Легато, тронув бедром промежность. Легато качнулся навстречу, ещё больше приблизившись, но его лицо оставалось равнодушным. – Ты был бы не способен выполнить поручаемую тебе работу, если бы что-то чувствовал, – сказал Легато, проигнорировав неуклюжую насмешку. Панишер низко зарычал, словно зверь, клацнул зубами прямо перед носом Легато, так что от неожиданности на незначительное мгновение тот потерял концентрацию. А в следующий миг оказался придавлен к противоположной стене, и Панишер держал его за грудки. – Запретить себе чувствовать и не иметь возможности испытывать чувства – две разные вещи, синевласка, – прошипел он ему в лицо, брызгая слюной. – Не смей говорить, что мы похожи! Вздор. Легато этого и не говорил. Он сравнивал, да, это было необходимо для анализа. Но раньше он не видел точек соприкосновения, но он видел их теперь. Теперь он буквально чувствовал их кожей. То, чем Панишер вынужден был заниматься, ограниченными в понимании обывателями считалось чем-то злым. Он творил «зло» по указке Ордена, но не был злым по природе своей. Выполнял свою функцию, словно инструмент. Как и Легато. Чистое существо, лишённое человеческих пороков, он не ведал зла. Его вёл свет истинной веры и наивысшей любви. Прекрасный ангел, к которому были обращены все его помыслы, оставался чарующе недостижим, как и должно. А Панишер был здесь, как один из паствы, разделяющий устремления Ордена. Вдвоём, объединив усилия, они могли бы добиться большего, приблизить желаемое будущее, ускорить его наступление. Понять это было так легко. Так почему он отказывался?.. – Слушайте, это всё, конечно, забавно, но найдите вы уже себе комнату, – раздался знакомый насмешливый голос. Легато от неожиданности дёрнулся вместе с Панишером, что быстро отступил от него, оттолкнув от себя, и вместо этого столкнувшись нос к носу с возникшим посреди коридора Зази-Зверем. – Синевласка не ограничивает себя рамками приличий, ты же знаешь, – скороговоркой пробормотал Панишер. Зверь широко улыбнулся в ответ. – Со стороны кажется, что ты тоже. – У нас был серьёзный разговор, Зверь, – сказал Легато, отпрянув от стены и оправляя на себе помятую одежду. Николас и Зверь вылупились на него с неясными выражениями, которые Легато счёл недостойными какой-либо реакции. Жестом откинул чёлку, что тут же упала на лицо вновь, следующий вопрос он задал своим обычным безэмоциональным тоном, как ни в чём не бывало: – Зачем ты вмешался? – Простите великодушно, – хватаясь за сердце, с придыханием ответил Зверь. – Но Панишера вызывает к себе Найвз. Не хотелось вас прерывать, но, сам понимаешь… – Ты хочешь продолжить то, что мы начали, – нагло вставил Панишер, с ухмылкой взглянув на Легато, – и заставишь своего хозяина ждать? – Нет, – ледяным тоном ответил Легато. – Мы здесь закончили. С этими словами он двинулся в сторону лифтов, оставив Панишера и Зверя за спиной, что продолжили говорить. – А-а, я понял. Говоря «мы здесь закончили», он имел в виду, что в башне ещё очень много других коридоров. – Боже упаси. Да пошлёт меня Найвз в пустыню опять. – Ха-ха! Аминь! Легато хотелось обернуться, чтобы сполна опалить презрением невежественного глупца. Но лицо Панишера и так стояло перед глазами. Такое возмутительно человеческое, страстное, искажённое гневом, но уже без следа прежней жгучей ненависти. Он привыкает. Что ж, пусть и скромные, они всё же делали успехи. В конце концов, Панишер поймёт, как ему повезло и с благодарностью примет свою вовсе не безнадёжную участь. Познав любовь к богу, он уже не сможет от неё отказаться. А Легато будет только рад всему его обучить.