for Love & Peace

За час до заката, когда оба смирились с неизбежностью очевидных фактов, главным из которых было отсутствие видимости какого бы то ни было жилья на горизонте, Ваш и Николас разбрелись в разные стороны, собирая всё, что могло сгодиться для разведения огня. Изредка они перекрикивались, обозначая своё расположение, но чаще просто в абстрактной форме выражая недовольство. Точнее, этим только Николас занимался. Так он справлялся с испытываемым стрессом, ничего не мог с собой поделать. Ваш в ответ только угрюмо угукал, хмыкал, мычал что-то неразборчивое. Николас и не слышал толком, что не мешало ему воспринимать это по-своему, находя всё новые и новые поводы для претензий. «Ведёшь себя, как обиженная брошенка», – мысленно ругал он самого себя, но, что характерно, подобные умозаключения являлись лишь дополнительным поводом вменить в вину адресату ещё и своё неустойчивое эмоциональное состояние. Разве не он был в нём виноват? «Не то чтобы он один…» Последние месяцы его жизни сложились в умопомрачительное найдерьмовейшее шоу, в котором Николасу была уготована главная роль. Его нервировал Конрад своим прогрессирующим старческим маразмом. Его раздражал на глазах сходящий с ума Легато. Его до усрачки пугала Элендира, транслирующая своё превосходство всё сильнее и интенсивнее при каждой новой встрече. Одним своим существованием за границами его контроля Николаса беспокоил Ливио. Немного обнадёживал лишь Зази, стабильно докладывающий ему о том, что у мелкой всё нормально и с недавних пор она обзавелась ещё и новой напарницей. «Они такие инициативные милые кретинки вдвоём, аж бесят», – говорил он. Николас заметил, что о необходимости присматривать за Мерил ему уже и не приходилось Зази напоминать, тот и сам с радостью искал её компании. То было и не удивительно: царящая в штабе ордена атмосфера и раньше вытравливала волю к жизни, а после исчезновения Найвза стало ещё хуже, что казалось невозможным. В прошлом маниакальный блеск в глазах Легато или колкие насмешки Элендиры хотя бы держали Николаса в тонусе. Подумать только. Он и представить не мог, что однажды ему будет подобного не хватать в обстоятельствах, когда оба самых верных соратника Найвза впадут в отчаяние. В глубине души его просто пугало, к чему они могли прийти в таком состоянии. Всё это обещало очередную катастрофу, перспектива которой его нисколько не прельщала. Он сам неустанно боролся с неумолимо накатывающим отчаянием, взявшись за проповедническую деятельность. Всё реже он распускал ремни «Карателя» и пускал его в ход, всё чаще простирал перед ним руки, обещая всем желающим божье благословление. Поначалу подобное казалось диким лицемерием и ему потребовалось время, чтобы понять, что в действительности обращающиеся к нему люди ничего от него не ждут. В боге как таковом они не нуждались. Крепкие плечи и сильные руки, не чурающиеся тяжёлой работы, пара добрых слов или молитва над свежей могилой – ничего такого, что требовало божественного вмешательства, но достаточно для того, чтобы продержаться хотя бы ещё один день. Ни много, ни мало, а только столько, сколько Николас мог дать. И давал без оглядки, не задумываясь о собственном благе. Это помогало. Посвящая себя другим, Николас отвлекался от гложущих его мыслей, переживаний, чувств, которым он не хотел давать никаких названий. В глубине души он прекрасно знал, что у снедаемой его болезни есть имя. Существо с этим именем теперь сидело с ним рядом. Облокотившись спиной о камень, с лежащей на согнутом колене рукой, наблюдая за весело пляшущими языками пламени без какого-либо конкретного выражения во взгляде. Он был тих и безмолвен, и выносить его такого было тяжелее всего. Николас провоцировал Ваша весь день, атакуя словами и вынуждая защищаться, не преуспел. Только растравил собственные сердце и душу. Закономерно, впрочем. Запрокинув голову назад, Николас взглянул в высокое и тёмное, и звёздное небо, что быстро промелькнуло перед глазами, пока он падал спиной вперёд. Улёгшись на остывшем, приятно холодящем кожу песке, он сказал: – Я сейчас здесь с тобой, тонгари. Знаешь ли ты, что это значит? – Хм? – Это значит, что я не выполняю свою работу. – Хм… – Понимаешь, чем мне это грозит? – …Хм? – За мной рано или поздно придут. Потому что отказ от работы делает меня чужой работой. Смекаешь? – Хм… – Какой же ты всё-таки изумительный собеседник! Раздосадованный, Николас отвернул от слишком далёкого неба лицо, повернувшись набок. Он подложил под голову локоть и закрыл глаза, вознамерившись всему назло спать сном непризнанного страдальца. Он слушал ночь, непостижимый звук которой был испорчен какими-то шорохами и вознёй, присущей человеческим существам. Ваш устроился рядом, набросил на них одеяло, лёг, своей спиной прижавшись к спине Николаса. Ощущение было таким, будто опираешься о стену – холодную, твёрдую. При желании можно было проследить каждую щербинку, шов, металлическую заплатку, лишь только прислушиваясь к ощущениям, притираясь кожей к коже. Николас слышал лишь собственное сердце, набатом стучащее в ушах. – Не переживай, – сказал ему тихий голос Ваша. – Я тебя в обиду не дам. Николас ещё сильнее зажмурил сомкнутые веки, так что на их обратной стороне замелькали ослепительные белые вспышки. Идиот, как есть идиот. «Проблема совсем не в этом, тонгари. Как ты не понимаешь…» Вздохнув, Николас перевернулся на другой бок, правой рукой нашарив под одеялом руку Ваша, устроив узел из сплетённых пальцев на его груди. Лбом он уткнулся в плечо, губами коснулся ости выступающей лопатки. Ничего такого особенного, он так в приюте делал, когда Ливио не мог уснуть. Обстоятельства позволяли. Ведь человек-тайфун в его объятьях лишь только притворяется, будто знает, что делает, когда с упрямым лицом и немигающим взглядом топает по пустыне, когда боится лишний раз рот открыть, сказать что-то, опасаясь, что его слова проявят испытываемый им страх и неуверенность. Всё то, что Николас перестал ощущать, как только нашёл его, вдруг ясно увидев своё неизбежное будущее. …Ну и пусть. Он крепко держал его в своих руках, и лишь это имело значение.