for Love & Peace

Практически насильно убедив себя в том, что бороться за жизнь больше не нужно, и позволив себе, наконец, хотя бы немного расслабиться, в один из дней после всего, что случилось (и чего не случилось) Николас обнаружил, что особо важных и достойных занятий у него нет и потому коротал время в праздных треволнениях и зависти к отходчивым и словно бы вовсе не восприимчивым ни к каким бедствиям девчонкам и детям. Точно зная, где его место, он при этом чувствовал себя на нём – в окружении ребятни, в мире и пустяковых заботах – как-то странно. На ум всё чаще приходили слова Конрада. Он был рождён выживать в этом мире, но он не был рождён в нём просто жить. Последние несколько лет он провёл в непрекращающейся борьбе. Но, действительно выжив, он столкнулся с непониманием: а что, собственно, делать дальше? Мечущаяся душа влекла его к близким людям, но поделиться с ними кажущимися глупыми волнениями в духе «я без понятия, как жить эту жизнь» было попросту стыдно. Мелани бы его на смех подняла, напомнив о тысяче вещей, которые нужно было организовать и решить перед отправлением детей в путешествие к не таким уж далёким звёздам, и была бы права. Ливио обеспокоился бы сверх всякой меры, надумав себе кучу лишнего и излишне драматичного, чего нельзя было допустить. О том, чтобы раскрыться перед журналистками и речи не шло – у тех от предвкушения яркого будущего едва ли глаза не светились и, таки ослеплённые чарующими перспективами, они едва ли были способны воспринять его тревоги. Тем более, что от истинных причин его беспокойства они были бесконечны далеки, а приближать их к ним Николас вовсе не хотел, ни к чему это. Бывало, стук собственного сердца к груди слышался ему тиканьем старого ржавого часового механизма. Иногда он просыпался посреди ночи, в ледяном поту от ужаса из-за неспособности различить звук. Успокаивался, только когда удавалось удостовериться в том, что сердце ещё не остановилось, механизм работает. Вопреки всему, как ему казалось. Николасу было страшно планировать завтрашний день, не говоря уже о чём-то более далёком. Он не желал обманываться надеждой, не веря до конца, что дней в запасе ещё много, но и жить в непрекращающемся ожидании конца не хотел. Он мечтал просто выкинуть все мысли из головы, отбросить прошлое, несущественное, уже неважное, вдохнуть полной грудью и сказать себе: «Это начало, а не конец». Но он никогда не был наивным и умел отделить слепую надежду от правды. Не сосчитать всех раз, когда смерть дышала ему в лицо. Он должен был умереть уже давно, иной исход был попросту противоестественным. Николасу приходилось постоянно напоминать себе о том, что невозможное он выбрал сам. Он выбрал жизнь. И отчего-то избегал встречи с тем, кто был за это в ответе. О состоянии Ваша он узнавал от Мерил, Милли, Джессики, Луиды, Брэда, Ливио, кого угодно другого, но, чтобы навестить его самому, не находил в себе духа. Отчасти, он прекрасно знал, что мог увидеть и чего видеть не хотел. Когда, после всего, Ваш вернулся, в состоянии близком к помешательству, он плакал и бормотал, что Найвз не позволил ему уйти с ним. «Он сказал, я не хочу этого. Я должен был вернуться к вам». «Так ты вернулся к нам, потому что брат тебе так сказал?» – подумал Николас. Подумал со злостью и раздражением, такими неуместными и жалкими. – «Ты-то сам чего хотел?!» Николас ничего подобного, конечно, не озвучил, но все дни, пока Ваш приходил в себя, он ошивался неподалёку, много курил и пинал камни. Да известно, чего Ваш хотел. Спасти всех, без исключения. А не удалось. И Николас ведь знал, что не удастся, а злился и расстраивался по итогу так, будто в глубине души думал иначе. В глубине души он тоже этого хотел. Вернув себе контроль над собственной жизнью, он ощутил в себе готовность пожелать всем того же. Вашу, Найвзу, Элендире, да даже Легато – ему было не жалко жизни для каждого. Он постиг, он понял, он преисполнился. А не удалось. Смириться с этой мыслью оказалось нелегко. Эта жестокая правда – невозможно спасти всех – так же служила напоминанием о скоротечности его собственной жизни. Чудо, которое он для себя раздобыл, продравшись через тернии, было лишь отсрочкой. И жить с этим знанием было куда как страшнее, чем умирать. Поэтому Николас не навещал Ваша, вновь окопавшегося в заброшенном доме под ветряком. Не делал этого, потому что чувствовал, что подобные мысли снедают и его, а что можно сказать такого воодушевляющего, чтобы это исправить, придумать не мог. Он хотел стать добрым другом для Ваша, но без необходимости выручать того из смертельных передряг, не знал, как подступиться. Жить жизнь и быть другом Вашу – то, о чём он мечтал, оказалось тем, что было невозможно выполнить. Он понятия не имел, он не знал, он был абсолютно безнадёжен, он… – Ты меня избегаешь? – Николас вздрогнул от неожиданности и едва не выронил сигарету, с разинутым ртом вылупившись на невесть когда успевшего подкрасться Ваша. Безмятежно улыбающегося и очаровательно растрёпанного. – А ещё друг, называется, – ввернул тот, совершенно бесстыдным образом. Не дав Николасу опомниться, он вторгся в его личное пространство, усевшись рядом. Сама непосредственность и неизбежность, стихийное бедствие с человеческим лицом. Николас скорчил гримасу, ревностно за ним проследив, но со словами так и не нашёлся. С вершины скалистого холма открывался вид на тронутую зеленью долину в окрестностях Джулая, залитую закатным солнечным светом. Фантастически красивый вид, который очаровал Николаса до потери здравомыслия, за отсутствие которого он постоянно пенял Ваша в прошлом. Досадливо цыкнув, он так ничего и не сказал. Облегчением явилось возникшее мгновением позже осознание, что это и не требовалось. Вашу не нужны были слова, достаточно было присутствия рядом. Движимый вдруг возникшим порывом, Николас не глядя ухватился за ладонь правой руки Ваша, не до конца понимая, что хочет этим сказать, но обозначив намерение держать Ваша и не дать ему уйти, пока разрозненные ощущения не сформулируются в голове во что-то осмысленное. Но солнца клонились к горизонту друг за другом, и чем больше проходило времени, тем меньше оставалось в голове мыслей. Не так, как планировал, но Николас добился того, к чему стремился: сладостному опустошению. И в моменте освобождения сознание наполнилось всеобъемлющим пониманием. – Дурак ты, – сказал Николас то ли себе, то ли Вашу. Тот хохотнул в ответ. – А новостей посвежей нет? «Даже если есть, они неважны», – подумал Николас. Оба дураки дурацкие, но живые, они были друг у друга. И каким бы пугающим ни было будущее, пожалуй, Николас готов был встретить его, ощущая неумолимо нарастающую изнутри решимость. В своей руке он одновременно сжимал девственно чистый билет в будущее и ладонь того, кому собирался его предъявить. И это воодушевляло.