Яд моих дней

Призраков становится больше, когда ты один. Эстебан рассматривает их сквозь полусомкнутые ресницы и смог сигарет в блекло-сизой реальности стен сиротливой квартиры. Тут холодно, пусто и безжизненно, совсем как внутри его красивой, но бедовой головы. Его душит кашель, тело сжигает лихорадка, дрожат губы, пальцы и сердце — он упрямо не смотрит на в беспорядке рассыпанную горсть таблеток и остатки порошковых дорожек, разметанных по прозрачной глади стеклянного стола. Он глядит на завитки дыма, угадывая очертания фигур и лиц, разевающих пасти в немом крике, готовых вот-вот поглотить его вместе с прогоревшей до седой золы душонкой. Ему совсем не страшно. Ему — никак. Пустота и скука разъедают его внутренности, превращая в лишенную всяких желаний оболочку, жалкое подобие живого дышащего человека. Ничего не чувствовать — нормально, пока находишься в своём уме. Вот только Эстебан молча замерзает насмерть в своём рассыпающемся самообладании. Ледяной Питер проникает под самую кожу, душит-душит-душит, опутывает тело мокрой простыней на лютом морозе, губит. Солнце здесь такой же фантом, как и душевный покой. Призраки крутятся над ним бесплотным кольцом, нашептывая о никчёмности и бесполезности. Он смеётся громко, до всхлипов, дует прямо в одну из скорченных рож, разгоняя наваждение. На месте неё возникают еще две, болезненно похожие на лица его родителей. Без сожалений он развеивает фантомы рукой, давясь коктейлем из смеха, слез и дыма — даже тут не могут оставить его в покое. Он больше не принадлежит им. Ничто их не связывает, нет причин оставаться рядом и притворяться, что ладят. Никто никого не держит, ничто не мешает никогда больше не видеться. Он сломлен теми, кого, как он думал любил, теми, кто был обязан любить его, но не предпринял ни единой попытки. — Ваша с отцом гордость уничтожила нас всех, — сказала ему мать, когда он видел ее в последний раз. — Твоя слабость убила во мне человека, — выплюнул он в ответ, переступая порог и оставляя ее в болезненной тишине опустевшего дома. Желание быть любимыми пробуждает в людях худшее — тогда понял он, сглотнув ком из ненависти и ощущения мнимой свободы, устроившись в бизнес-классе Сапсана. На утро его хуевит на девять баллов из десяти, но он готов на все, лишь бы свалить из прокуренной одинокой квартиры и ее призраков. Он приводит себя в порядок, глотает чёрный кофе, блюет им же в раковину, умывается снова, чистит зубы еще раз и сваливает туда, где есть хоть небольшая надежда почувствовать себя живым. Эстебан не обманывается, но все равно по привычке вставляет ключ в замочную скважину. Не подходит. Оказывается все еще есть что-то способное изувечить его и без того распятое жизнью сердце. Наверное, пару лет назад смененный замок ущемил бы его эго — тебе не рады приятель, уебывай, — но сейчас нет ни унижения, ни обиды, одна лишь горечь, и та только на себя. Эстебан виноват. О, как же сильно он виноват в том, что с недавних пор они с Ричардом в не орбит друг друга. Но по какой-то нелепой гравитационной ошибке каждого из них продолжает затягивать в жизнь другого. Ричард стабильно возникает в его поле зрения, увлеченный собственными делами, энергичный, радостный и счастливый. Их сталкивает чуть ли не нос к носу стабильно раз-два в месяц. Эстебану не досаждает этот факт, наоборот приносит колючий полу-пьяный экстаз, перекрывающий хандру, когда обозленный Ричард орет на него и влепляет оплеухи. За дело, естественно, потому что Эстебан не умеет — да и не хочет — держать язык за зубами. Счастье Ричарда раздражает, потому что в нем Ричард соло, без Эстебана. А Эстебан — хуевый человек, и не может ему того позволить. Если бы он мог просто сдохнуть и никого не мучить — он бы сдох сию секунду. Но он трус и боится боли, поэтому даже сделать с собой ничего не может. Эстебан жмет на звонок, внутреннее подбираясь, готовый простоять так хоть вечность, но замок щелкает в секунду с разлетевшейся трелью. Словно по ту сторону двери Ричард точно так же стоял в томительной нерешительности, вжавшись лбом в дверной косяк. Ричард ничего не говорит, просто смотрит. И в глазах его нет ни злобы, ни осуждения. Эстебан с ужасом разглядывает в них плохо скрываемую смесь нежности и отчаяния. Так глядят на смертельно больных, так не смотрят на любовников. Эстебан боится, что Ричард в свою очередь видит в его глазах больноублюдочную вывернутую наизнанку зависимость — все, что он может ему предложить. Эстебан опускает глаза, а после и сам опускается на колени, пачкая джинсы в подъездной пыли — я весь твой, вся прогоревшая до золы душонка твоя, забирай. — Клянусь, — хрипло начинает он, но голос срывается. — Клянусь, — повторяет он, — я хочу быть лучше, но все это перестаёт иметь смысл, когда я остаюсь один. Ты мне нужен, — под конец он шепчет, потому что прокуренные и выстуженные связки дают сбой. Ричард молчит. Эстебан не может его прочесть, не потому что не хочет, а потому что не смотрит. Ему мучительно, обжигающе стыдно — не за себя у чужих ног, а за то, о чем просит. Он не справляется сам, он слабый и безвольный, ему нужна твердая рука. Я даю тебе карт-бланш над моей жизнью, пожалуйста, прими. С самых первых встреч Ричард мог бы управлять жизнью Эстебана, дергать за ниточки и получать моментальную реакцию. Он — единственный человек, который при желании мог бы заставить Эстебана отказаться от самого себя и быть тем, кем Ричарду заблагорассудится. Но Ричард никогда не диктовал ему свои желания, потому что знал, какую силу имеет над ним. Ричард хороший человек и хочет, чтобы Эстебан исправился ради себя, а не по чужой прихоти. Ричард все еще верит, что это возможно.