Мой Лейтенант

«Ты думаешь, стоит захотеть, и ты бросишь, но это как сон. А сон нельзя остановить. Он продолжается вопреки твоей воле. И вдруг ты понимаешь, что ты бессилен».

      Слова про бордель заставили щёки молодого врача покрыться краской, и тот отвернулся, желая не показывать свой стыдливый румянец. Как доктор, Сигма мог предполагать, что в еду и напитки военнослужащих специально добавляют бром для усмирения сексуального желания у мужчин. Ведь, по слухам, это способствует повышению работоспособности и концентрации внимания. Почему-то мысль о Гоголе, который мог развлекаться с девушками, выпуская весь пар после трудного задания, появилась в голове не сразу. И мысль эта была мгновенно затоплена, чтобы не думать об этом ещё сильнее.       Сигма просто попросил обращаться к себе определённым образом, просто звать по имени, а ему зачем-то напоминают про заведение прекрасных, но неблагоприятных девушек лёгкого поведения. Обидно и отчего-то неприятно, но поднимать эту тему теперь не хотелось. Может, Николай и прав. Но от одного исключения в виде имени мир не схлопнется.       Когда машина подъезжала к тихим огням лагеря, врачу на ум пришло лишь то, что в мирное время здесь может быть достаточно уютно и спокойно. Сосны, смолистый воздух, лес. Даже и плюсы для здоровья. Хотя чёрт его знает. Первое мнение может быть и ошибочным.       После приказа сидеть смирно и молчать врач ничуть не приуныл. Наблюдая за диалогом со стороны, Сигма заметил, что Достоевский всё же бросил пару взглядов на лобовое стекло, но сделал вид, что его не интересует новоприбывший. Хотя их взгляды точно встретились. Они оба несколько секунд смотрели друг на друга. И каждый в этот момент думал о своём.        Сидеть одному в машине тоже в скором времени надоело. Тело ломило от тряски в машине и поезде, да и он почти ничего не понимал! Разговор был еле слышен, но какие ещё пятьсот метром над землёй? Куда выше? Что за аппарат, который Гоголь припрятал от сдачи? Зачем? Он, конечно, знал, что отряд назван именно по причине их полётов, но не знал, что таких… Сигма не смог проронить ни слова, когда вышел из машины. Было ли страшно говорить то, что он сумел подслушать их разговор, то ли неловко от всей этой ситуации… А может, всё вместе…       Гоголь же не нашёл в своих словах чего-то крайне оскорбительного, от чего господин доктор мог поникнуть. У Николая сложилось впечатление, что мальчик-врач смутился от простого названия заведения. Бордель. Подумаешь. Это ещё что-то самое невинно-ласкательное, что можно здесь услышать. Пусть привыкает. Остаток пути Гоголь шёл молча, смотря на заснеженные сосны, что стали неплохим прикрытием. Хотелось достать портсигар и закурить одну сигаретку, вот только это занятие Николай вроде как бросил. Но иногда от стресса мог покурить одну-две. Однако… День выдался сложным, а в желудке ничего не было с часов так двух дня. Тот достал сигару и зажигалку, заранее чиркая ей, чуть освещая своё лицо неярким пламенем.       — Курите? — спросил блондин, который, кажись, был и не против поделиться курительной трубкой, что было крайней редкостью. Обычно Николай не был столь щедр. Быть может, дело в том, что лейтенант заранее знал, что «скромный доктор» откажется, так ещё бы, не дай бог, начал рассказывать лекции о том, как губителен табак.       — Я не курю, — сказал Сигма и вновь начал краснеть: его вообще кидало в жар с необыкновенной лёгкостью.       — Молодец, — ответил Гоголь. — Нам такие некурящие страсть как нужны.       — Я бросил год назад… Не очень хочется убивать себя, — тот максимально вежливо отказал, заранее говоря и причину. Его слишком часто спрашивали, почему он не курит. А Сигма даже не знал. Когда-то давно для интереса попробовал, носил при себе пачку… И в какой-то такой же день и бросил. — К этой гадости быстро привыкаешь.       Его сиреневые глаза почти постоянно смотрели под ноги, будто желая что-то там разглядеть, но, увы, там было пусто. Разговор особо не клеился. Поэтому из интересного — только снег и следы солдатских ботинок на протоптанной дороге. Лишь изредка сдержанный взгляд оказывался на рядом идущем лейтенанте, так что это выглядело, будто врачу действительно было неловко.       «Должно быть, это одно из худших моих знакомств, — промелькнуло в голове у парня. — Неужели, отказавшись от сигареты, я самолично сжёг путь к нормальному общению?»       Да, Сигма теперь испытывал определённую степень смущения, но не настолько, чтобы стесняться поднять глаза и смотреть как минимум вперёд. Он мог спокойно разглядывать солдатский лагерь, смотреть в небо, на котором проклёвывались звёзды, мог смотреть на зимние пейзажи, которые были для него чертовски красивы. Но только не на лейтенанта.       — Что ж, как скажете. Я-то думал, что вы хотя бы спросите, кто же такой Доктор Достоевский, но вы всё молчите. — Гоголь убрал предложенную сигарету и продолжил: — Он доктор наук. Замечательный человек. Как маньяк за работой. Оно и хорошо, не будь его… — Николай сжал руку недоговаривая. Решил оставить так, как есть. Без пояснений, за что он так любит этого человека. — Господин врач, ваше «жильё» и одновременно приёмная находятся напротив меня, чтобы солдаты не злоупотребляли частыми походами. — Блондин повернул голову, ещё раз замечая рыженького паренька, что направлялся прямо к нему, неся в руках письмо.       — Лейтенант Гогор’у, это вам. — Тот протянул конверт, следя, как Коля его берёт. — От Доктора Достоевского.       — Передай мои благодарности и это. — Лейтенант залез в карман шинели, доставая мятый листок. — Лично в руки.       — Принял…       Рыжик убежал, а Гоголь вновь остался вместе с Сигмой.       — Если честно, — ответил Сигма, наблюдая за странной картиной передачи письма, — меня это не так сильно волнует, да и я не очень люблю узнавать о людях с ходу. Больше нравится постепенно и за редкими встречами. Я не особо люблю сам факт общения, так что мне удобнее не знать человека и чтоб он не знал меня, а то вдруг ещё диалог завяжется… Ну, это касается только тех, кто не является моим пациентом. Так и стал бы такой мужчина при должности, как вы, лгать мне, что доктора у вас не было?       — А вы внимательны для простого врача.       — Это моя работа — быть внимательным. Так и в чём, собственно, проблема пребывания солдат в медпункте? Да пусть заходят, я не буду сильно против. Лишний раз осмотреть человека будет мне только в пользу, а им — в выгоду. Вы, лейтенант, слишком строги в этом плане. Будто вам плевать, что человеку больно, и он может нуждаться в помощи. Так ведь и умирают люди. Надеюсь, я хотя бы раз увижу и вас у себя по причине травмы, или редкого недомогания, иначе в моей голове подтвердится мысль, что вы не человек. — Взгляд сиреневых глаз сомнительно перешёл на белобрысого лейтенанта, всматриваясь не в само лицо, а куда-то глубже, будто бы в душу.       — Ну-ну, товарищ врач. Я не хожу на осмотры, когда меня ничего не тревожит. Я посещал медпункт лишь единожды, а больше туда и не совался. И я не такой тиран, будьте добры. Хватит меня демонизировать. — Лейтенант после письма чуть оживился. И казалось бы, сменил не только своё настроение, но и манеру общения. — И вот, мы на месте. Уже достаточно поздно. Если мне не врут мои часы, то уже близится за полночь. У меня есть ещё кое-какие дела. Увидимся следующим утром, товарищ врач.       Николай отдал честь и быстро пропал, оставляя доктора около небольшой постройки, что и впрямь напоминала маленькую больницу.       — Глядите-ка, — послышался голос где-то из-за спины Сигмы, как только фигура лейтенанта скрылась в метели. Врач быстро повернулся, вглядываясь в темноту, выискивая источник голоса. — Это был сам лейтенант Гогор’у, я думал, что он давно сдох… — Мужской голос говорил крайне грубо, не обращая внимания на то, что его может услышать Сигма и доложить. — Чёрт русский… Чтоб он сдох. — Раненый харкнул в сторону, продолжая высказывать негодование. Это было как-то странно, особенно если подметить, что остальные солдаты уважали лейтенанта и выражались крайне почтительно, упоминая его личность только в положительном ключе.       — Прошу простить. — Сигма сделал шаг вперёд, идя на звук. Его больше удивлял не факт того, что кто-то негативно отзывается об этом человеке, а то, что в столь поздний час, когда большинство солдат уже спят, а другие готовятся ко сну, кто-то находится рядом с больницей. Один. В темноте и на морозе. Хотя… Посещение больницы раненым человеком — нормальное дело, но так ли поздно? — Что такого вас не устраивает в этом человеке? Кем он вам приходится?.. Старым знакомым? Вы сами-то кто?       — Пх, я онкобольной. А всё из-за их дерьмовых инъекций. Нашли себе крыс! Я умираю на рассвете своих сил. Мне жить недолго. Но я побывал в аду. А вы — новый доктор, я о вас слышал.       — Инъекции? Над вами проводили опыты?       — …Так поведаю, почему же я, бывший участник батальона, был лишён ума и был брошен умирать. — Вопросы врача игнорировались. Тем временем Сигма нашёл своего собеседника. Из-за большого количества бинтов было невозможно понять, сколько лет и как выглядит говорящий, но это точно был половозрелый мужчина, который, на ещё большее удивление врача, сидел без верхней одежды и как словно не замечал холода. Этот человек говорил нескладно, вроде как и общаясь с врачом, но при этом игнорируя его вопросы. — «Летающие Ведьмы» — сильнейшая ударная сила. А знаете, почему? Потому что наш чёртов капитан — блядский морфинист!       «Морфинист? — эхом повторил про себя Сигма. — По-другому, этот человек говорит мне, что Гоголь не кто иной, как наркоман? Инъекции морфина действуют на человека опьяняюще: он частично теряет рассудок, хочет спать, а также входит в состояние сильной эйфории… Николай таким не выглядел. Наоборот, сидел чернее тучи, хоть и оставался холоден к происходящему… Действие наркотика длится от двух до восьми часов после приёма. Чем выше дозировка, тем сильнее зависимость, а чем сильнее зависимость, тем сложнее от неё избавиться. — Мозг врача начал быстро соображать, строя разные догадки. — Наркоман у бразд управления фронтом? Это что-то новое…»       — …Три дня и три ночи вести осаду одной из Авроанских вооружённых точек, ничего не едя и не давая времени на отдых и сон! Даже перекуров не было! Такое возможно? Да! Однажды, борясь за жизнь, нам всем ставят укол морфия — самого сильного наркотика. Но никто не верит, что пагубное пристрастие может возникнуть у здравомыслящего человека, тем более — у других солдат! Штурмовать без отдыха и только палить по врагам! — Человек брызжал слюной и махал руками. Его зрачки расширились, а язык начал заплетаться, будто бы больной вновь под морфием. Его взгляд стал безумным. — Мы непобедимы! Лишь только когда морфий закончился, мы вновь приобрели себя… НЕТ… ПОТЕРЯЛИ! — Забинтованный зарыдал навзрыд и резко встал, начиная ходить кругами, не замечая снега под босыми ногами. — Проверь его! У этого чёртова экстремиста все руки исколоты! Аха хах ха ха ха!       — Вернитесь на своё место. Вам нужна помощь..?       Бывший солдат ускорился. Тот окончательно потерял рассудок, выбегая с территории медпункта, смеясь во весь голос и пропадая в снегу. Его силуэт быстро скрылся в метели и соснах. От него осталось только несколько следов, на которых выступали алые капли крови. Наверное, он больше не вернётся. Вот только это оставит сильный осадок на этом месте. Слишком многое успел повидать молодой врач за свой первый день на фронте.       — Что только что произошло? — Из рук врача выпала дорожная сумка. Позже Сигма стянул свой головной убор, но также не смог удержать его в ослабших пальцах. Его слишком шокировало увиденное. Доктор знал, что душевнобольным никогда не стоит верить на слово, но этот калека не врал. Сколько себя помнил парень, ему всегда было таких жаль. — Сплю ли я, или это всё происходит наяву?        Тронувшиеся умом из-за наркотиков люди — самые несчастные. Их жизнь погубила та радость, которую они насильно вызывали веществами. В моменте они счастливы, но проходит «трип», и они снова одиноки, никому не нужны и сами себе отвратительны. Все они хотели от чего-то уйти. Что-то часто заставляет их задуматься о том, чтобы бросить, но желание их подводит. Никто не хочет жить в бедах. Это тяжело. Легче обмануть себя, заставив чувствовать себя лучше. Они не могут вернуться к своей привычной жизни, уже не могут чувствовать себя хорошо без дозы своего яда. Сколько Сигма знает людей, которые даже от простого воздержания могут свихнуться? В больнице он повидал всякое…       Даже этот безымянный солдат в бинтах. Возможно, он тоже попался на морфиновый крючок, а потом был просто сломлен. Наверняка он не был тем, кто начал употреблять его по собственной воле. Попробовав один раз, всегда начинаешь хотеть большего.       Стоя перед дверями импровизированного медпункта и пялясь в одну точку перед собой, парень задумался. Всё же… А правду ли ему сказал этот человек? Такую историю не выдумаешь на ходу. Но и подтвердить в данный момент это невозможно. Шанс проверить свои догадки будет завтра утром.       — Если я не верю, то тогда время доказательств. Если это неправда, то Гоголю не создаст труда показать мне руки. Даже если они в бинтах, он не будет отказываться в здравом уме. Ведь он ясно поймёт, что я его подозреваю. Да и зачем ему надо будет сопротивляться? Из-за удобств? — Сигма устало улыбнулся, вспоминая недавние слова про бордель и такие же «удобства». — Посмотрим, утро вечера мудренее.       Закончив диалог с самим собой, он поднял вещи и отворил дверь, заходя в новое место своей работы и обитания. В нос сразу бросился запах крепкого спирта и хлорки. Такой знакомый… Теперь Сигме было необходимо устроиться на новом месте, запомнить расположение важных стратегических и не только объектов на карте лагеря, отдохнуть и всё ещё раз хорошенько обдумать.       «Если я буду верить, что Гоголь чист, то точно разочаруюсь. Я же и сам ещё не увидел его истинную натуру… Что же мне теперь делать с этой неудобной правдой?»       Скрываясь в больнице, Сигма даже не увидел, что его провожали два холодных аметистовых глаза, что всегда наблюдали со стороны.