Мой Лейтенант

«Я видел небо, оно бесконечно».

      Гоголь не стал оглядываться на Сигму или провожать его взглядом. Он уже наградил врача достаточным количеством своего внимания. У лейтенанта и так было очень много своих дел, чтобы думать о чём-то (ком-то) лишнем. Николай зашёл в палату разведчиков и долгое время следил за картой и за радарами. Эта деятельность утомляет, зато потом без каких-либо проблем можно ориентироваться в лесу и на открытой местности. Рядом со столом стояла установка для связи из штаба. Но сегодня было тихо. Даже помех не было. Только тишина.       Гоголь поднял одну из карт и нашёл под ней телеграмму. На конверте написано: «Отдать лично в руки главкому батальона "Летающие Ведьмы" лейтенанту Н.Г.». Гоголь взял перочинный нож и вскрыл жёлтую бумагу послания. Его глаза пробежались по тексту телеграммы. «…Кругом всё горело. Горела кольцевая казарма, главный склад, оружейный склад. Горели машины на стоянках, будки и временные строения, магазины, склады, овощехранилища — горело всё, что могло гореть, а что не могло — горело тоже, и в рёве пламени, в грохоте взрывов и скрежете горящего железа метались полуголые люди… И ещё кричали лошади. Кричали где-то совсем рядом, у коновязи, и этот необычный, неживотный крик заглушал всё остальное: даже то жуткое, нечеловеческое, что изредка доносилось из горящих гаражей. Там, в промасленных и пробензиненных помещениях с крепкими решётками на окнах, в этот час заживо сгорали люди…»       Гоголь закрыл телеграмму и потёр глаза. В сознании вырисовывается страшная картина. Перед ним прямой отчёт от выжившего со вчерашней бомбардировки одной из точек передачи питания для солдат. Но Гоголя больше всего интересовали сейчас не судьбы погорельцев, а склад боепитания, где он надеялся раздобыть автоматы, самозарядку или, на худой конец, обычную трёхлинейку с достаточным количеством патронов. В его батальоне давно замечается нехватка боеприпасов и будет печально, если на подорванной точке не осталось ни единого патрона. Оружие давало не только возможность действовать, не только стрелять по врагу, засевшему со всех сторон, — оружие обеспечивало личную свободу, и он хотел заполучить его как можно скорее. «…Склад с оружием сгорел. Автоматов, пригодных для боя, не найдено. Найденный порох просырел от снега».       Николай в досаде ударил по столу кулаком и потянулся к портсигару, дабы закурить, погасить свой стресс и обдумать свои дальнейшие действия. Сейчас лейтенант хотел только покоя, а не решать очередной кризис из-за нехватки припасов и оружия. Он жил как в аду уже долгие годы… Загрузить себя работой, в каком-то смысле, равно тому же, что и отвлечься. Но почему-то втягивая терпкий дым сигареты, в голове всплывает обещание явиться ночью на осмотр.       Гоголь выдыхает, вглядываясь в облако дыма. Николаю было что скрывать. Вы думаете, очень легко скрываться от медицинских осмотров? О нет, ещё как нет. Он проходил комиссию только перед приёмом в армию… Ну, может быть, ещё тогда, когда его назначали в офицеры. Во всех других случаях помогал Достоевский, тщательно скрывая настоящую медицинскую карту Гоголя или спокойно давая взятки врачам за аккуратный росчерк в бланке.       Многие соармейцы не знают истинной причины такой нелюбви лейтенанта к больницам и осмотрам. Гоголь никогда ни на что не жаловался и крайне редко болел, что иногда вызывало очень много подозрений и слухов.       Сигарета догорала. Отчего-то на душе легче не становилось. Наверное, стоит… Забыться. Да и показатели датчиков уже долгое время не меняются. Враг взял передышку? Перешёл на другой фронт? Хотелось немного отдохнуть от войны… Просто выйти в поле, пройтись по снегу и глубоко дышать грудью. Николай улыбнулся. Его вроде бы ждал Фёдор, что готовил испытания для нового летательного аппарата. Почему бы не попробовать? Почему бы не стать первым испытуемым?       Блондин незаметно вышел из палатки, чуть таясь и идя как можно неприметнее около территории медицинского корпуса. Полёт в небе — вот что его восхищало, вот чего он всё время хотел.

***

      — Гоголь, в этот раз без каких-либо шуток, — говорил Достоевский, передавая странную конструкцию обновлённого железного скелета с каким-то камнем-клапаном на спине. — Любой недочёт в твоих действиях просто убьёт тебя.       — Значит, мне побыстрее стоит проверить этот миф на себе. — Гоголь закрепил устройство на своём теле, протыкая вену маленькой иглой, которая была вставной частью скелета. Через неё кровь начала проходить через костюм, отчего камень на спине загорелся. Другая часть конструкции подключалась к подошвам армейских сапог. Железный скелет стал второй кожей. Николаю не терпелось услышать заветную команду к взлёту. Хотя что-то заставляло его предчувствовать беду. — Что не убивает — закаляет.       — Для чистоты эксперимента я попросил некоторых людей из лагеря присоединиться, — продолжил Фёдор, что был также скуп на эмоции и слова. — Пусть посмотрят, поэтому не смей нарушать что-либо или устраивать солдатам представление.       — Принял.       Блондин вынул косу из каркаса и встал в стойку. В голове пошёл отсчёт до старта. Сердце Гоголя начало усиленно биться. На лице появилась приятная ухмылка. Но чего-то не хватало…Да. Не хватало.       — Взлетаешь по моей команде… Раз…       — Нет.

***

      — Уважаемый лечащий врач, вы выйдете посмотреть на демонстрацию новых летательных аппаратов?       Вопрос застал врача врасплох. После того как к Сигме с утра пришла добрая часть батальона, а в кабинет зашёл первый солдат на осмотр, он понял, что будет заниматься этим до поздней ночи. Ему приходилось осматривать солдат вдоль и поперёк, примечая каждую рану и самый маленький шрам. Нет, он не хотел жаловаться, говорить, что отказывается от работы и хочет побыстрее вернуться в Йокогаму. Это было именно то, чего он всегда ожидал от своей работы.       — Нет, а к чему мне смотреть на эти демонстрации? Я думаю, мне и без зрелищ дел найдётся.       — Сам лейтенант будет открывать небо на новых ЛА.       — Разве это не его работа?       Сиреневые глаза медика уставились на шрамы, что полностью изувечили спину бойца. Здесь каждый запечатлел на своём теле вечную память о какой-либо битве. Каждый раз представлялись абсолютно разные, но отдалённо похожие шрамы. Вот след раны, которая была получена глубоким порезом; вот уродливый след от осколочной гранаты; вот — от пули… Даже кажется, будто она осталась внутри, заживая вместе с кожей, но это ещё и неудивительно. Не всегда есть возможность вытащить пулю.       — Конечно, его, но не каждый день увидишь лейтенанта в действии.       — Ясно… Жалобы по поводу здоровья имеются?       Почти у каждого второго солдата Сигма обнаружил незначительные, но хронические болезни, симптомы болезней сердца и системы кровообращения. Больше половины в прошлом пережили тяжёлую форму пневмонии. Сигма даже составил список солдат, в который вошло около пятнадцати человек, что в лучшем случае без лечения проживут месяц с хвостиком при условии их активности в боевых действиях.       — Никак нет, уважаемый лечащий врач. Никаких жалоб у меня нет.       — Принято. Тогда свободен, путь заходит следующий на осмотр.       Но не со всеми солдатами всё было гладко. Были найдены и те, кто до последнего скрывали свои проблемы, после выкладывая всё, что волновало и доставляло дискомфорт. Жаловались, естественно, на скудное питание и вечные проблемы с желудком, на бледность, а иногда и синюшность собственных лиц. У одного солдата до ужаса загноилась рана, и новоприбывший врач попросил подойти того к вечеру для окончательной зачистки от гноя, а у другого ребро срослось настолько неправильно, что даже удивляло, как бедняга продолжал дышать, если на первый взгляд казалось, что ребро точно пробило лёгкое…       — Ещё кто-нибудь остался из первой группы?       — Нет, я был последний.       — Через сколько мне ждать вторую часть от батальона?       — К трём часам.       Сигма кивнул, отпуская солдата. От такого давления на мозг бывший студент решил устроить для себя перерыв, выходя в коридор и направляясь к окну для глотка свежего и морозного воздуха. Воротник был немного оттянут пальцами, а волосы заплетены в хвост.       — Как же трудно… Трудно дышать в этом месте. Народу много, а воздуха вообще нет… — проговорил он, переводя взгляд куда-то в сторону. — Хм?       Серо-сиреневым глазам сразу стало видно непонятную картину. Лишь две вещи были различимы — фигуры Гоголя и Достоевского. Слышно их, увы, не было, но видно прекрасно. Вчера новоиспечённому врачу сразу рассказали про важных личностей, в том числе и прояснили немного про брюнета, про этого Достоевского, что вечно был в тени Николая.       — Интересно…       Сигма удобно опёрся на окно и стал наблюдать. А потом…       — Может, и схожу… Посмотрю на эту «демонстрацию» воочию.

***

      Тем временем на испытательном полигоне становилось люднее. Подошли ещё несколько солдат. И резкий отказ Гоголя готовиться к взлёту прозвучал как гром среди ясного неба. Все не понимали, из-за чего лейтенант решил отказаться. Достоевский лишь выдохнул.       — Вынести для лейтенанта его «особую» винтовку.       Улыбка Гоголя стала приятнее, когда ему вынесли автоматическую штурмовую винтовку с опцией одиночного огня, которую Николай ласково прозвал «Миротворец» или «Мирочка».       — Взлетаешь по моей команде, — сухо повторил Достоевский. — Раз…       Бронекостюм Гоголя стал активнее мерцать, передавая свечение в подошву.       — Два…       Блондин заново встал в стойку. В его глазах уже читался оскал охотника, что вот-вот найдёт крупную добычу.       — Три!       Резкий толчок, от которого прошлась ударная волна. Несколько солдат, что стояли особенно близко к лейтенанту во время испытаний нового ЛА, окосели. Николай стремительно за пять-десять секунд одолел расстояние в двести метров. «Нечеловеческие показатели», — сказали бы те, кто не знал, что же самом деле может Гоголь.       — Доложить обстановку, — монотонно передал аметистоглазый в наушники командира «Ведьм». — Что с прибором?       — Чисто. Датчики в норме. Сидит лучше прежнего. Облака выше. Продолжаю взлёт.       Атмосфера начинает давить на тело парня. Теперь лейтенанта может убить даже резкий перепад температуры, если он продолжит так стремительно набирать высоту. Да только имеет ли это смысл? В небе он подобен птице… Его уже почти не увидишь с земли. А вот для Николая весь мир как на ладони: заснеженные поля, тёмные сосны, укрытые снегом, очертания военного лагеря, заледеневшая река вдали… Простор. Свобода. Почти что мир и благодать.       Гоголь поднялся на высоту пятьсот метров над землёй. Здесь уже нет места для игр. Теперь любая неполадка, любая оплошность сделает из него кусок мяса, что после великого полёта разобьётся о землю.       — Доложить обстановку, — вновь донёсся голос Достоевского через наушники. Но слышно плохо. Ухо неприятно резало звуком помех, отчего Николай поморщился.       — Датчики… жарко… Мне жарко…       — Помехи. Повторить.       Николай начал чувствовать жар, что передавался ему через экипировку. Камень на спине действительно прогревал всё тело, ведь если бы не он, то на январском морозе лейтенант бы уже давно свёл концы с жизнью. Какой-то блеск внизу привлёк внимание Гоголя. Блондин замер в воздухе. Сердце пропустило один удар. Кровь закипела в жилах. Он был слишком глуп. Он же ещё с земли заметил, что их, чёрт возьми, глушили!       — Вражеский батальон. Пять человек, — Николай передал информацию, не спуская глаз с незнакомцев в небе. — Повторяю. Вражеский батальон. Пять человек.       — Гоголь, бред? — Достоевский поднял голову в небо, выискивая фигуру лейтенанта.       — Вражеский батальон. Пять человек. Летают в небе. На сто метров ниже меня. С оружием. Не вижу, на чём они. Точно не ЛА.       Достоевский замер. Несколько движущихся точек попали в поле его зрения. Лицо Фёдора Михайловича помрачнело. Но своего профессионального «пофигизма» и напущенной холодности тот не потерял.       — У тебя семьсот секунд на задержание. Сам знаешь, у солдат нет ЛА сейчас. Подкрепления не будет. Время пошло.       Достоевский оборвал связь с Гоголем, складывая наушники. Тот знал, что многие солдаты уже догадываются, где и что сейчас с их командиром. И Фёдор не хотел сеять лишнюю панику. Поэтому брюнет взял в свои руки управления батальоном.       — По моей команде стройся. Лейтенант Гогор’у один в небе. Испытывает новые ЛА. Отпустить кого-то из неучей, как вы, я не решусь, так и приказом Верховного командования все старые летательные аппараты должны были быть сданы и уже деактивированы. Никто не полетит в небо. Судьба лейтенанта только в его собственных руках. — Аметистовые глаза бросали молнии. Никто не перечил. Либо у Достоевского какие-то завышенные ожидания от Гоголя, либо он реально хотел его смерти. — Всем сохранять спокойствие. Враг может начать на нас атаку. Всю боевую технику спрятать под елями.       А ведь Достоевский знал Гоголя больше, чем кто-либо. Почти с самой юности лейтенанта, если не раньше. И тот знал, что этот чёртов экстремист, скорее всего, уже принял морфий (который сам же Достоевский и поставлял для него). Без морфия Николай просто не живёт. Теперь осталось остерегаться только падающих трупов. Лейтенант ещё покажет, почему он считается дьяволом «Летающих Ведьм» и каким образом он заработал себе такое звание.

***

      — К чёрту. — Помехи со стороны Достоевского могли означать только одно — теперь Гоголь сам за себя. Полная свобода действий во имя выполнения задания. Николай взлетел ещё на сто метров выше. Теперь его высота составляла около шестисот метров над землёй. Тот направил винтовку в сторону вражеской группировки, с приятным оскалом наводя на цель. — Всех перестреляю.       Пуля полетела и выбила одного из авроанцев из их мирно летящей колеи. Резкий и оглушающий звук, после которого бедное тело просто упало. Теперь квартет врагов знал, где находится Николай. И что в небе они больше не единственные. Но лейтенант не боялся численного преимущества врагов. Ощущение наркотика в крови давало душевное спокойствие и силы. Чувство приятного азарта будоражило кровь. Николай улыбнулся ещё шире, когда на большой скорости вражеские разведчики устроили за ним погоню.       И Николай сорвался со своей позиции. Чтобы помучить нападавших и наконец-то сыграть в свою самую излюбленную игру, лейтенант решительно пошёл на врага, маневрируя в воздухе, уворачиваясь от пуль, не забывая стрелять в ответ. А что за игру так любил блондин? Названия она не имела. Просто Гоголь всегда до последнего выдержал вид того, что жертва именно он, что ему одному ни за что не справиться с четырьмя вражескими шакалами, в чьих намерениях было быстро покончить с лейтенантом. А затем, после долгой погони, Николай без колебаний заканчивал игру, раскрывая своё истинное лицо и совершая правосудие над «хищниками».       Гоголь стрельнул ещё несколько раз, специально не целясь, стараясь лишь запугать, сбить со следа врага. Облака прекрасно скрывали его, поэтому найти новую позицию для обстрела не составило бы труда. Вот только хороший стрелок попадёт ровно в цель, даже без оптического прицела. Пуля прошла через колено авроанца, что стоял во главе квартета. Крик боли разорвал небо.       Гоголь почувствовал, как его грудь начинает жечь. Виски пульсировали. Пришлось снижаться. От большой нагрузки капилляр в левом глазу блондина не выдержал давления, и белок сразу начал наливаться кровью. Николай тихо зашипел на это, стараясь проморгаться, лишь одним глазом следя за передвижением врагов. И пока Гоголь снижался, то совершил, по крайней мере, более трёх резких скачков, сбрасывая одного из преследователей, что шёл за ним почти по пятам (того самого, которому ранее пустил пулю в колено). «Семьсот секунд… Семьсот секунд… — Как священная мантра проносились эти слова в голове лейтенанта. — У меня осталось минимум триста… Надо заканчивать, быстрее заканчивать… Как же жарко…»       Николай смотрел на главный катализатор синего цвета, который дал трещину. Впервые. Впервые совсем новый летательный аппарат становится неисправным. Нахождение Гоголя в небе становится ещё опаснее. А левый глаз отказывается видеть, вот только это ещё пустяки… От состояния возбуждения и эйфории от морфия и долгожданного полёта ощущения Гоголя сменяет общая усталость и заторможенность. Николай почувствовал, как сердце отбивало свои дроби где-то в ушах, как стекал по его затылку холодный пот, как медленно картинка перед его глазами начала вращаться. Головокружение?       — Блядь! — Николай навёл винтовку на одного из авроанцев, но сделал осечку. Его руку свела резкая судорога, принося такую острую боль, что лейтенант не сдерживает брани. Выстрел произошёл мимо цели.       К Гоголю пришло понимание, что испытываемые им признаки гласят об одной напасти — через секунд так сто двадцать с хвостиком у лейтенанта начнётся кислородное голодание. Судороги только усилятся. Кровь окажется не в состоянии доносить кислород до тканей, в результате чего возникнет гипоксия. А что потом? Потом только смерть. В медицинских учебниках сказано, что клиническая смерть определяется интервалом времени, которое способна пережить кора головного мозга без кровообращения и дыхания. По подсчётам медиков это не больше пяти-семи минут, когда у Гоголя в запасе две минуты «до» и меньше трёхсот секунд «после» начала кислородного голодания.

***

      — Уже минус два. Один против пятерых. Недурно. — Фёдор просто смотрел в небо, глядя, как саморазрушителен лейтенант в битве. — А вы что скажете, господин лечащий врач? Всё же решили присоединиться к нашей культурной программе?       — Если успеет всех сбить и уложится в нужное время, то я поверю в чудо. Может, лейтенанту и удастся приземлиться нормально, хотя мне что-то подсказывает, что он как минимум сломает себе все кости, пока будет снижаться или падать. Удивительно, что он творит такое, зная, что может умереть…       — В этом и есть суть его работы. Умереть, выполняя свой долг перед Родиной. — Аметистовые глаза внимательно изучали физиономию врача. Пробегаются по одежде, примечая такие мелочи, как пятнышко от кофе на рукаве, или нитку, что торчала из шва на халате. — Да и велика ли разница, скольких сегодня хоронить?       — Вы говорите такие ужасные вещи. — Сигма ощущал взгляд Достоевского на себе. Он полностью пронизывал его, проникая в самую душу. Но врач не даст этому кретину копаться в своей душонке. — Вчера уже захоронили одного.       — О, так вы уже знаете про душевнобольного? — Достоевский вновь поднял глаза к небу, когда услышал оглушительную трель из выстрелов. — И как же, поговаривают, он умер?       — Замёрз насмерть в снегу. Сбился с пути и потерялся. — Рука Сигмы случайно коснулась руки Фёдора. Холодная, будто неживая или созданная изо льда рука Достоевского обожгла доктора своим морозом. А Фёдор Михайлович слегка ухмыльнулся. — Я смотрю, вас это забавляет. В чём причина?       — А вы верите в эту версию событий?       Сигма пытался следить за происходящим в небе, но вопрос от технического гения батальона заставил доктора вернуться на землю. Внутри врача разлилось донельзя неприятное чувство.       — А разве есть и другая? — Сигма спрашивал осторожно, не зная, что ещё ему ожидать от человека напротив себя.       — Знаете, как лучше всего помочь душевнобольному?       И Сигма точно это знал. Вот только Достоевский явно намерен услышать не банальные: «не спорьте и не пытайтесь отрицать существование проявлений болезни у душевнобольного, окружите его поддержкой…» или «устанавливайте с больным визуальный контакт, используйте краткие и чёткие предложения.» Нет, Фёдору нужно что-то иное.       — Просветите.       — Лишить его этих мук. В следующий раз, уважаемый лечащий врач, закончите свою работу самостоятельно, чтобы мне не пришлось ничего зачищать. Вам подарили прекраснейший пистолет, так используйте его по назначению.       Сигма выдохнул ртом, выпуская горячий пар. Его серо-сиреневые глаза приняли настороженный и напряжённый вид, пока врач смотрел на тёмную фигуру Достоевского, что в этот момент выглядела ещё мрачнее. Врач замер. По хребту пробежался холодок, который проникал по самые кости. Брови Сигмы приподняты и слегка сведены к переносице, в результате чего горизонтальные морщины в центре лба стали глубже, чем по краям. Глаза широко открыты, верхнее веко слегка приподнято. Рот приоткрыт.       — Это… Вы убили его… — собираясь с силами и мужеством, произнёс свою страшную догадку врач.       — Да. Я. — Аметистовые глаза разили холодом, пока на лице вырисовывалась полуулыбка. — И что дальше?       — А дальше смерти ничего не будет… Нужно думать о живых, — резко ответил Сигма, вырываясь из оцепенения страха, который пытался ему внушить брюнет, вновь устремляя взгляд в небо, где сейчас сражался Николай. — Сколько у лейтенанта осталось времени?       Вот только Сигма уже успел увидеть, как из-под тёплого пальто выглядывала кобура от пистолета. Достоевский при оружии? Врач действительно чувствовал себя загнанным в ловушку зверем, и Фёдор незаметно для себя упивался моментом этого короткого превосходства. Сигме действительно стало страшно. Действительно не по себе, ведь свой пистолет доктор предпочёл спрятать, рассчитывая никогда его не доставать. Так и внутри всё бушевало от волнения за чужую жизнь, что может оборваться в любой момент при неправильном движении, неправильном повороте и случайной осечке… Каждая секунда тянется вечностью из-за этих раздумий… Реально ли вообще всё происходящее?       — Для него жить осталось примерно… минут двадцать. Пока упадёт, сломает себе все кости, а он точно упадёт… Скорее всего, погибнет от кровоизлияния. А так, лучший исход, что у него в запасе сто пятьдесят секунд. — Достоевский поднял голову. Рука потянулась к портсигару. Он хоть и выглядел непричастным, но напряжения в его тёмных глазах было не спрятать. — Если Гоголь умрёт, батальон распадётся. Он один может составить почти девяносто процентов всей силы отряда… Надо готовиться. Новый летательный аппарат не выдержит таких нагрузок. Скорее всего, взорвётся. И не исключаю факт того, что взорвётся именно с лейтенантом.

***

      Воздух накалялся, как и сам прибор для полёта. Николаю и впрямь становилось дурно от жары. Ещё немного и его кожу вот-вот покроют волдыри, а от трещины в ЛА всё становилось ещё хуже. Левый глаз не видит. Начинались проблемы с дыханием. Кислородное голодание. Головокружение. И адская боль от докрасна раскалённого экзоскелета.       Лейтенант стал медленно терять свои силы. Гоголь словил пулю себе в ногу, когда отвлёкся на удушающий кашель. Но он молчал. Молчал им назло, закусывая губы до крови, лишь бы не выдать себя этим жалким криком от боли. Все видят его сильным. Сейчас внизу все сопереживают капитану «Летающих Ведьм». И он не покажет слабости. Гоголь не имеет права подвести стольких и подставить их жизни под угрозу. Тот развернулся в воздухе и в упор пристрелил одного из вражеских солдат, подобравшемуся слишком близко. Осталось двое.       Николай стал спускаться, как оставшиеся метнулись за ним. Пули закончились. Тут то и начался ад в небесах. ЛА отказал. Он нагревался как сковорода, доставляя нечеловеческую боль. Запахло сгоревшей резиной и волосами. Что делать человеку, который сейчас умрёт? Просто падать? Или же ждать, пока вражеские солдаты догонят его и убьют? Николай начал метаться в сомнениях. Он не позволит им одержать победу! Он выполнит эту миссию! И плевать, вернётся он живым или мёртвым!       Части от ремешков летательного аппарата расплавились и прилипали к коже. От боли сознание покидало тело. Вот и конец его истории. Он просто разобьётся, окрасив своей кровью заснеженные хлебные поля. В голове сплошной бардак. Гоголь уже понял, что тут Бога нет, поддержки нет, что жить ему осталось меньше пары минут до конца его светлых дней. Что это его первая и последняя миссия, которая будет не выполнена… Или нет?       Николай через усилия открыл глаза. Время ещё имеется. Ему падать примерно секунд сорок. Высота была приличная. И резко захотелось жить ещё сильнее. Глаза Николая налились живостью, да такой яркой и дикой, что было не разобрать, человек ли на тебя смотрит или сам дьявол. Глаза лейтенанта засияли. Это был страшный взгляд человека, который был готов пойти на безумство. Блондин оторвал со спины катализатор ЛА. Оторвал не церемонясь ни с чем. Прямо с остатками от ремешков и своей кожей.       — Знаете, господа, смерть не страшна, а вот проигрывать я не люблю. — Лейтенант сжал своими руками катализатор. Его раскалённые осколки глубоко резали огрубевшие солдатские пальцы. Послышался щелчок. — Но коль умирать, то и вы за мной пойдёте.       Он отпустил из рук катализатор, что за мгновение взорвался, опаляя руки и точно насмерть убивая двух преследователей, наотмашь отбрасывая Гоголя. Последнее, что увидел Николай перед кромешной темнотой, — небо. Эта бездонная синяя глубина, бескрайний простор, цвет, настроение и характер всего живого… Эта голубая высь недосягаема, она возвышается над его головой каждый день, но никогда он не замечал в нём чего-то прекрасного… В этот момент в голове лейтенанта всплыл чей-то образ. «Интересно… Небо такое спокойное, необъятное… Кто же сказал мне эти слова?»       Ответа на этот вопрос так и не последовало. Гоголь окончательно потерял сознание, отдавая свою жизнь воле случая. Теперь если он умрёт, то будет не больно. Он даже не узнает о том, что умер, что он погиб смертью героя, выполнив свою миссию.

***

      — Кхм, — Фёдор демонстративно кашлянул. — Тело его я, что ли, забирать буду? Идите и ловите, господин врач… Упадёт он, ей-богу, где-нибудь вдоль полей. И да. Клянусь своими руками. Мне кажется, что лейтенант ещё жив.