Мой Лейтенант

«Слишком много в мире людей, которым никто не помог пробудиться».

©Антуан де Сент-Экзюпери

«Каждое пробуждение — это возвращение к жизни».

©Макс Фрай

***

      «— Тело его я, что ли, забирать буду?»       Эти слова гулким эхом пробежались в сознании Сигмы, отражаясь о стены абсолютно пустого рассудка.

«…Что?..»

      «— Идите и ловите, господин врач…»       Для молодого, ещё зелёного врача, не познавшего всего ужаса войны, всё происходило слишком быстро. В небе было столько страсти, столько динамики, что не оторвать глаз. Даже этот взрыв… Только яркие искры. В голове не успело промелькнуть и мысли. Происходящее казалось сном, чем-то нереальным. Ущипни себя. Открой глаза. Проснись…       Лишь звук привычного и спокойного голоса со стороны Фёдора Михайловича вернул Сигму в нормальный темп мыслей. Подобно тому как нырнуть в прорубь, погрузиться в мутную воду и вновь всплыть на поверхность. Да. Сейчас Достоевский оказал неоценимую услугу.       «Нашёл же время прохлаждаться!»       Сигма выругался про себя. Взгляд на секунду прошёлся по собеседнику, пока ноги уже стартовали с места и стремглав несли его к лейтенанту.        Достоевский не изменился в лице. Понял ли он, что стал негласным двигателем? Он продолжал быть безмолвным наблюдателем, делая какие-то выводы только про себя, пока врач неумолимо скрывался из его поле зрения. Он вообще никогда не был многословен. Фёдор был щедр на одаривания своих собеседников презрительными взглядами, а не на одаривания пустыми словами. Но и не исключено, что человек этот мог быть и прекрасным льстецом, если это требовалось для его целей.       Сигме было тревожно. Чувство страха обволакивало его всё сильнее и сильнее, царапая своими когтями не только сердце, но и душу. Снег хрустел под ногами, а где-то был покрыт инеем и по-стеклянному блестел на солнце, усиливая хруст от каждого шага. Холодно не было. Было невыносимо жарко. И слишком боязно за чужую жизнь.       Да, Николай был в тени подозрений. Сигма подозревал его в употреблении наркотиков, но как человек, даже при всей резкости своего характера, Гоголь был хорошим. И эту «хорошесть» лейтенант прятал, но от Сигмы не утаился секундный блеск его разноцветных глаз, когда они впервые встретились. Так и работа Сигмы — спасать людей. Любых. С любым прошлым и будущим, с различными статусами и чинами. Так что клеймо «Возможный наркоман» не должно стать помехой для выполнения своих обязанностей.       И чёрт бы побрал эти навязчивые мысли и страхи! Если Сигма сейчас ошибётся, потратит лишнюю секунду, то сразу же потеряет всё. Доверие, которое он даже не успел приобрести среди отряда; жизнь человека, который помог ему. А своё лицо? Разве Сигма не потеряет и его? Какой же он врач, если допустит смерть на своих глазах? Да и смерть кого? — самого главнокомандующего батальона! Век не окстится от этой смерти.       А ведь раньше бывшему студенту везло. За всю свою учебную, а после и рабочую практику Сигма не построил своё личное кладбище и никого туда не схоронил. Ни одного креста не возвёл и не поставил ни единой свечи за упокой души своих пациентов. Не спасти одну-единственную жизнь равно совершить огромную ошибку. И она тяжёлым пятном ляжет на всю оставшуюся жизнь врача.       — Чего стоите? — прикрикнул врач на медсестёр, что продолжали хлопать глазами. — Человек умирает! Живо за мной!       Они закудахтали как дикие куропатки, но исполнили приказ мгновенно. Хорошие здесь были медсёстры. Грех наговаривать, да не за что их было ругать. Глаза умные, руки умелые. Сигма и так потерял секунд пятнадцать драгоценного времени в оцепенении, пока из бурного потока мыслей его не вывел Достоевский. А тут молодые, такие впечатлительные девушки! Благо способные, понимающие. Они знали врача всего пару дней и, дай бог, несколько часов, но уже проявляли к нему уважение, поэтому стремились выполнять все его просьбы и поручения.       — Да ему ещё повезло, что его волной от взрыва откинуло, а то бы… — Одна из медсестёр показала пальцем на реку, что была закована в лёд. — Иначе бы давно лейтенанта Гогор’у и не сыскать бы было. Реки здесь бурные. Подо льдом течение активное. Падая бы, проломил и…       — Кончай вести пустые разговоры! — въелась вторая медсестра. — Куда упал-то лейтенант? Везде кровь по снегу разлита… Бедный. Жалко его…       — Туда!       Сигма перепрыгнул через сугробы, оглядываясь по сторонам. Деревья вокруг окружены снегом и стояли зачарованные, словно под действием сказочного колдовства. Голубые ели повесили громадные пушистые лапы. Обнажённые берёзы приоделись в белый наряд и склонились под тяжестью своего нового убранства. Некоторые из них согнулись макушками до самой земли, превратившись в кружевные арки. Но, даже утратив былую стройность, белоствольные берёзки по-прежнему прекрасны. Место ли это для свежей могилы выдающегося лейтенанта?       Мозг работал без перерыва. Ещё не находя тело, врач лишь пытался предугадать, что может его встретить. И в самом худшем раскладе — сейчас Сигма найдёт ещё тёплый труп. Не успеет. Всё будет уже слишком поздно. В самом же лучшем исходе — Гоголь максимум ломает себе только половину из всех костей, потеряет много крови, но останется жив.       И вот лавандовые глаза с серым переливом нашли тело лейтенанта. Белый снег залит кровью. Под заснеженной каси он лежал на спине, не подавая признаков жизни. Рядом с ним лежало что-то ещё. Что-то, что раньше было его любимой «Мирочкой», самой великолепной винтовкой за всю его жизнь. Николай полностью изувечен, почти сгоревший заживо. Рот приоткрыт. Запёкшаяся кровь застыла на губах. Тело его было покрыто ожогами, каркас летательного аппарата расплавился прямо на коже, вызывая волдыри, одежда изодрана в клочья. Стоял характерный запах человеческого мяса.       Но самым страшным оказались не многочисленные порезы и ожоги. Из-под рваных штанов на уровне голени торчала острая белоснежная кость, что разорвала кожу и выглядывала наружу. Открытый перелом опасен прежде всего инфицированием раны. Это может привести к некрозу мягких тканей и развитию газовой гангрены, сепсиса и, как следствие, привести к ампутации. Это всё приводило в ужас. Наверняка и внутри всё отбило к чертям…       «Это даже выглядит ужасно. — Сигма наклонился к груди Николая, замечая совсем незаметные вздрагивания грудной клетки. Дышит! — Такая боль невыносима, несопоставима с жизнью… Её бы не вынес простой человек, это точно… Но вы же, лейтенант, явно не из робкого десятка? А может, вы и не человек вовсе?»       Врач осторожно развернул голову лейтенанта набок, прикладывая холодные пальцы к неистово горячей шее, чтобы проверить пульс. Он был. Слабый, почти незаметный. Николай ещё был жив. Стоял где-то на грани между небом и землёй.       «Наверное, ещё думает, где же ему обрести покой…»        — Гоголь найден! — громко продекламировал врач, подзывая медицинских сестёр. — Срочно ко мне!       «Простите, лейтенант, но вы ещё нужны этой земле. Отпустить вас в небо я не могу».       Второй рукой Сигма провёл по кровавому снегу. Он… мягкий, холодный, слегка колкий. Проведя рукой второй раз, врач нашёл ответ на вопрос, который так и не озвучил вслух. Как Гоголь остался жив? Да он должен был разбиться насмерть, да так, что и костей собрать было бы невозможно!       «Любимец Богов… Снег и стог сена посередине леса. Чудо».       — Слушаем, господин Сигма!       — Значит так, состояние лейтенанта критическое. Ты, — Сигма показал на более крепкую медсестру, — будешь нести со мной тело.       — Принято, — кивнула девушка и с печалью посмотрела на кровь, что багровела под её ногами.       — А вы, — лавандовые глаза метнулись на вторую девушку, — готовьте стол.       — Господин лечащий врач, лейтенант мёртв?! Вы планируете вскрытие?! — с нескрываемым ужасом промолвила медсестра, мгновенно бледнея.       — Господи, боже мой, нет! Операционный, быстрее!       — Уважаемый лечащий врач! — Сигма подпрыгнул, когда услышал неожиданно обращённый к нему голос и заметил перед собой молодого рыжего парня с характерным шрамом на щеке. — Фёдор Михайлович просил передать, что операционный блок готов. Я здесь, чтобы помочь перенести тело.       И Сигма не скрывает своего удивления, когда услышал эти слова. Достоевский? Заранее подготовил помещение и даже прислал кого-то на помощь? Может, в батальоне два Фёдора? Ведь тот Достоевский, которого Сигма успел узнать, остался стоять на площадке в одиночестве, ни единым мускулом не выдавая волнения за жизнь своего друга-лейтенанта.       — Тогда не стой без дела. У лейтенанта открытый перелом и внутреннее кровотечение с комплексом ожогов. Слушайте мои указания…

***

      Упасть с высоты, подорвать себя и полностью изничтожить врагов, но тем не менее выжить. Миссия была выполнена.       Пока Гоголь не очнулся, ещё не всё поняли, что вообще произошло. Лишь в памяти единичных людей лейтенант останется как живой кровоточащий труп. Для остальных его образ так и останется непобедимым.       Через некоторое время чернота мрачного сознания начала блёкнуть. Парень понял, что не мёртв. Что сердце продолжает биться в его грудной клетке, а пульс всё ещё бьётся под кожей. Он открыл свои гетерохромные глаза. Глаза, словно присыпанные пеплом, наполненные такой неизбывной смертной тоской, таким удивлением и полной потерянностью.       Первым человеком, которого увидел Николай после своего «второго рождения», оказался врач. Ну, тот самый, которого он решил не оценивать, ведь «война не бордель». Теперь Гоголь смотрел так, будто бы был преданным псом, у которого был хозяин, но тот его бросил, оставляя в тяжёлом ожидании того, что никогда не сбудется. Как-то особенно грустно переливались его радужки в этот момент.       Не знал Гоголь и то, как выжил. Стоит ли думать об этом? Искать ответы? Любой бы помер, но тут, наверное, судьба. Выполнить задание максимальной сложности. Любой ценой. И Николай справился. Одиночное сражение в небе с неприятелем, численность которого превосходит одного лейтенанта, неисправность ЛА, а после — взрыв и полнейшее отключение сознания.       Гоголь стал искать часы. Его взгляд блуждал по голым и серым стенам медицинского корпуса. Миссия начиналась где-то с утра… Сейчас же точно вечерело. Так и оказалось. Большая стрелка круглого циферблата приближалась к отметке семи вечера.       И тогда взгляд лейтенанта вернулся на врача. Как долго он находился рядом? Почему стоял над душой? Удивительно, что Сигма не бросил Николая, но ещё удивительнее то, что второй не впал в кому от количества полученных ран.       Заприметив, что Сигма занят чем-то возле небольшого стола и ещё не заметил пробуждения Гоголя, последний уже придумывал план скорейшего побега. Подумав, что сейчас уже более-менее всё хорошо, то без каких-либо оповещений Николай постарался подняться, чуть шурша больничным одеялом.       — Даже не пытайтесь быстро встать, у вас раны откроются, и мне придётся всё переделывать. Хотя я бы порекомендовал вообще не вставать и отлежаться ещё немного после долгого «сна». Однако, думаю, вы слишком упрямы, и слушать меня вам не очень интересно, — проговорил парень с двухцветными волосами, заметив боковым зрением движения и услышав шорохи. — Но как-никак мне всё-таки придётся удержать вас в больнице как минимум до утра, потому что дать уйти сейчас — дать возможность погибнуть от кровотечения. И не думаю, что вы сами сможете сделать всё нужное для качественного заживления ран… Или я ошибаюсь, и вы у нас сверхчеловек, что может не только воевать в экстремальных условиях, но и знает, как оказать себе экстренную медицинскую помощь?       После данных слов Сигма опёрся рукой на колено, разворачиваясь на стуле лицом к лейтенанту, а подбородком упёрся в ладонь, начиная смотреть на Гоголя так, будто он его давно знает и уже не удивлён такому поведению. Вести агрессивные диалоги врачу не хотелось, а вот донести своё мнение и подколоть…       — Ох, я совсем забыл! Может, вы позже покажете мне ваши руки повторно и, желательно, расскажете о возможной связи с наркотиками как минимум в прошлом? Я невзначай глянул при обработке ран, и мне стало интересно узнать правду со слов того психически нездорового человека. Авось я и узнаю что-нибудь от вас? — На лице Сигмы была слишком дружелюбная улыбка. Он не давил её. — Если вы не расскажете, я же не отстану, буду задавать этот вопрос вам, а в скором времени и не только вам. Не пытаюсь внушить, что наркотики — это плохо, все и так знают этот факт, но ведь если вы их употребляете некоторое время, то наверняка знаете и последствия этого пристрастия.       Лопнувший глаз нервно дёрнулся. В тёмных зрачках лейтенанта заклокотала злоба. Будь он сейчас в форме, то рука бы на автомате потянулась к винтовке или пистолету. Что бы сейчас ни сказал бы Сигма, а эту информацию Николай воспримет лишь в штыки. Ещё мгновение, ещё одна эта улыбка и хоть ещё одно слово про наркотики, и Николай бы подумал, что смерть в небе была бы действительно неплохим исходом для него. Не было бы таких пыток да поучительных бесед.       Не много ли на себя берёт молодой доктор? И разговаривает то на «ты» без всякой тому надобности, а потом обижается на формальности, то ака важная птица — на «вы».        Гоголю абсолютно плевать, будет ли врач кого-либо расспрашивать. О тёмном прошлом лейтенанта знает лишь один человек. Единственный — это Достоевский, да и тот, на радость Гоголю, персона несговорчивая, так что вряд ли что-то выскажет на этот счёт.       Зачем вообще так интересоваться его деятельностью как военного? Пытаться узнать о его пристрастии? Он лет пять точно на фронте служит, быть может, и больше. Выполняет своё дело? Да. А большего и не нужно.       Лейтенант же изначально и не планировал подниматься, лишь хотел принять более удобное положение, но сейчас готов был сделать это пулей, молниеносно. Уйти отсюда и попасть наконец-то под ближайший обстрел реальных пуль, а не слов. Он хоть и был напротив Сигмы, но вот-вот прыгнул бы на него и заставил замолчать.       Неужели до ушей врача ещё не дошли замечательные истории из жизни лейтенанта, как во время обучения Гоголь легко мог убить кого-то прикладом, если тот нарушал те порядки, которые он воссоздал? Сигма начинал выводить из себя. Морально, но Николай также был разбит и тем, что вообще находился в больнице. Ещё и Сигма со своими «подколами». Да этот чудный доктор помнит, кто перед ним?       Конечно же, все слова новоиспечённого врачевателя батальона Николай решает игнорировать. Он и есть сверхчеловек! А может, и больше, чем просто «сверх». И доказательств для этого уже было море. Ещё Гоголь ненавидел больницы и всё, что с ними связано. Но больше всего в этот момент он ненавидел медика в белоснежном халате, что по ниточке пытался добить лейтенанта своим допросом.       Гоголь попытался подтянуть под себя ноги, чтобы после накрыться с головой и показать, что он ничего не должен, разговаривать настроения не имеет и не будет отвечать на вопросы. Но попытка оказалась тщетной. На минуту эта страшная аура злобы вокруг лейтенанта пропадает, а выражение лица Николая меняется как день в отрывном календаре.       — Идите к чёрту со своим допросом, уважаемый лечащий врач.       Николай наконец-то ответил хоть что-то. Холодный, почти приказной тон. Максимально резко и без замешательства. Но не скрылось в его голосе и нечто неожиданное, совсем несвойственное для лейтенанта. В голосе его звучало что-то, что могло гласить о капельке до истерии. В этом простом предложении слышалась полная безнадёжность.       Гоголь всё же накрывался с головой, затихнув окончательно. Тошно. Ощущение, будто бы он даже и не дышал в этот момент. Совсем-совсем. Никто не должен его сейчас видеть. Пусть даже и этот Сигма пропадёт под землю. Докопался. Накипело! Нашёл время для своих расспросов!       Внутри лейтенанта вновь источала яд резкая злоба. Хотелось кричать и рвать от этого глотку. Так противно и обидно. Так ещё и это чувство собственной слабости и уязвимости совсем не нравилось Николаю.       С темнотой под одеялом в голове блондина зародилась тысяча действий и мыслей. Но тело было всё так же неподвижно. Он не чувствовал…       Под одеялом в немом крике исказилось лицо блондина, а по щеке скатилась одна холодная слеза. Взгляд мутный, смотрел ровно в никуда. Гоголь впервые окончательно понял, что конкретно его напрягало больше всего. И от этого внутри он сломался окончательно. Сломался по самый корень, не в силах бороться с самим собой.       «Я не чувствую своих ног…»       Эта мысль прозвучала как гром, прошлась как ураган над пересечённой местностью. Случилось то, что лейтенант и предположить не мог.       «Больше… Больше непригоден?.. Блядь!»       — Хорошо. Закончу на сегодня. Был не прав. — Сигма потёр глаза, заглушая зевок. Он уже понял, что, возможно, сейчас перегнул палку со строптивым лейтенантом. Но он и не мог ожидать того, что Николай предпочтёт «залечь на дно» и скрыться от его глаз. — Понимаю, сейчас вам не до разговоров… Но мы обязательно поговорим после вашего выздоровления. Я рад, что вы пришли в сознание, и что более моего присмотра здесь не требуется. Я отойду, но проставлю к вам медсестру. Станет плохо — сразу сообщать мне, что-то понадобится — аналогичные действия. Хотя зачем я объясняю это уже бывалому человеку?       Сигма выдохнул, убирая все свои бумаги со стола и гася керосиновую лампу. У него осталось лёгкое разочарование после диалога с лейтенантом, но винить Гоголя Сигма не мог. Он не понаслышке знает, что после тяжёлых событий люди меняются. Меняются как физически, так и душевно. И Гоголь не исключение. Сегодняшний день ещё не раз посетит Николая в кошмарах, возвращая его вновь и вновь в адское небо, затянутое войной и неприятелями. Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) — это не шутки. И врач не знал точной биографии лейтенанта, даже не видал медицинской карты Гоголя. Но что-то подсказывало ему, что Николай не в первый раз находится на грани.       Врач поднялся с места, отходя к шкафу. И лишь потом, бросив незаметный взгляд на лейтенанта, он тихими шагами направился к выходу. Сигме не особо хотелось действовать на нервы такому человеку, как Гоголь, ведь ему с ним всю войну бок о бок жить, если кто-то из них, конечно, не будет убит или переведён в другую часть. Поэтому Сигма предпочтёт уйти ни с чем, нежели начинать выбивать правду любой ценой и портить и так не самые лучшие взаимоотношения между ними.       — Никого не зовите, — уже заготовленным голосом, который бывает только у руководящих должностей, сказал Николай, так и не появляясь на свет. Но Сигма слышал это усилие, эту попытку заглушить боль и истинные чувства. — Не сбегу. Мне стоит побыть наедине с самим собой.       И на этом всё. Никаких слов любви и благодарности. Для лейтенанта сейчас Сигма подобен человеку из другой вселенной, иномирянцу, который не понимает, что, закрыв своё лицо, тот не играет в ребячество, а защищает свою холодную маску, спасая остатки своего мужества так, как он только может. Нельзя показывать слабость. Нельзя говорить о том, что больно или тяжело. Начни Гоголь жалеть себя — батальон распадётся, а война будет проиграна.       Всё, что сегодня высказал ему врач, ещё надолго останется в его голове, как вызов. Нет, даже призыв. Он специально ни минутой больше, ни минутой меньше не задержится в медицинском корпусе, а как только встанет на ноги, то забудет этот день и всё то время, когда он здесь находился, как страшный сон.       Николай закрывал глаза. Щёки уже сухие. Придав своему лицу максимально серьёзное выражение и скрывая факт возможного истерического срыва, Гоголь вылез из-под одеяла, ложась ровно на спину и устремляя свои глаза в потолок. Сейчас уже стало заметно, как опалилась его блондинистая коса и побагровела кровь на самом её кончике; как выделялся старый шрам на фоне его неестественно ярких разноцветных глаз… А какой у него был взгляд… Сердце кровью обливалось.       Одно мгновение. Всего несколько секунд. И Сигма потерял дар речи. Его глаза наполнились жалостью, хотя в голове промелькнуло что-то совсем другое. Так и действия лейтенанта Гоголя красочно давали понять, что диалог был закончен.       «Красивый… Этот вспыльчивый главнокомандующий».       — Если бы это только было позволено, я бы молча ушёл, но, увы, за вами нужно присматривать. Раны ещё не вошли в процесс заживления, кровотечение может открыться вновь. Через некоторое время перевязки нужно будет сменить… И вы ведь не позовёте никого, чтобы вам помогли. Так что, увы, тишиной и одиночеством вы сейчас будете обделены. Отказы не принимаются. — Лавандовые глаза вновь заглянули в море печали разноцветных глаз напротив. — Я знаю, порой невыносимо терпеть тех, кто докапывается и портит всё в один момент, но извините, другого я сейчас предоставить не могу. Раз моё лечение приносит неудобство, то приношу искренние извинения, по-другому никак. Я хотел бы видеть вас здоровым в кратчайшие сроки, поэтому потерпите ещё немного... Сколько это возможно.       Но всё же Сигма сдаётся. Вид больного и полностью опустошённого лейтенанта заставляет его смягчиться.       — Одна из медсестёр подойдёт через несколько минут, и вы можете попробовать договориться с ней. Сделаю вид, что не предлагал этой идеи… Знаете, вам почти невозможно отказать, лейтенант.       Более, не говоря ни слова, Сигма покинул палату. И звук его низких каблуков ещё долго отражался от чуждых и холодных стен медицинского коридора, пока всё не стихло, впуская в медицинскую часть военного лагеря объятия тихой зимней ночи. Теперь это место станет для Гоголя вторым домом на ближайшее время…