Мой Лейтенант

      — Правда можно?       — Если хочешь, — Быстро ретируется врач. — То можно. Я не особо против, даже если без ставок. Азартный игрок из меня не самый удачный.       Ещё какое-то время глаза медика наглухо прибиты к полу. Но вскоре, недавний студент всё же пришёл в чувства после поцелуя, поднимая взгляд на собеседника. Вот только внутри всё как-то неловко... Такое ощущение, будто ему ну очень нужно повторить это вновь, хотя на уровне с этим, что-то тянет назад и говорит, что нельзя. Нельзя играть с огнем. Так и мама всегда твердила. Хотя, не столько нельзя, сколько не стоит. Но хочется же... И это при том, что в добавок и приличие не позволяет.       — Хм... — Сигма проводит рукой по волосам, продолжая. — Я почему-то вспомнил историю из средней школы. Не помню, что был за предмет, но помню, как причудливо нас рассаживали. Девочек всегда было больше, поэтому так вышло, что я сидел в кольце из женских лиц. А в школе я учился посредственно, пока не занялся оценками к выпуску и подготовке к поступлению в университет. Сидел я предпоследним, где впервые заснул после бессонной ночи за книгами. Однако, меня разбудили. Вызвали к ответу. Делать мне нечего. Тогда меня мало что волновало. Жить было...Проще. Ну, я встал, пошёл к доске, решил. И удивительная тишина была за моей спиной, а когда я обернулся, чтоб услышать правильно ли решил, то заметил, что все на меня пялились, еле сдерживая смех. Только после слов учителя, через хихиканье, я узнал, что пока задремал, мне любезно заплели косы. Я чувствовал себя белой вороной, ведь не был прилежным учеником, а ещё и волосы имел длинные, яркие... Нестандартные. Я так и не понял, как мне их заплели... Сейчас то я почти не сплю, каждый шорох слышу, а там... После этого случая мне стали дарить заколки и резинки. Вот.       Сигма заводит руку к затылку, секундно копошась в волосах, доставая потёртую, но весьма миловидную заколку с цветками сакуры.       — Это моя любимая, — Юноша протягивает её майору. — А ты что-то затих. У тебя не было подобных историй в школе?       — Мне интересно слушать о той жизни, что была до войны, — Вполне честно отвечает Николай, рассматривая заколку. — Я не ходил в школу. Учился в других условиях. Школа моя была не совсем школой, скорее специальным учреждением, да и жизнь я помню только ту, что началась с прибытием в военную академию.       — И сколько тебе было? — Взглянув внимательнее на лицо Николая, Сигма понял, что дальше вести этот разговор не следует. С тактом, присущим простым и добрым людям, он замолчал, вздыхая и неловко бегая взглядом по комнате. А потом ему стало жаль этого большого и сильного человека, рядом с которым он уже некое время воюет и делит горькую солдатскую нужду, захотелось его утешить и рассказать о себе, но всё же ещё один вопрос молодой врач решил себе позволить. — Когда началась та жизнь, которую ты помнишь?       — Не знаю. Может подростком был, — Блондин переглянулся с заколки на волосы Сигмы и обратно. — Фёдор Михайлович считает, что у меня амнезия. Меня это не расстраивает. Главное не забывать того, чему меня научили на военном полигоне, а остальное так, незначительно.       — А лечебное заключение? — Гоголь метнул на Сигму слегка озлобленный взгляд. — Прости, забыл. В больницах ты не частый гость.       — Достоевского я всю свою жизнь знаю, поэтому словам его я верю. И под сомнение не ставлю. «И этим Достоевский зловредно пользуется. Что такого сделал этот склизкий человек, раз получил такое уважение к себе? Да ты в больницу из-за него попал! Это он отпустил тебя в небо, забрал у всех ЛА и выдал тебе чудо новых технологий! Так и не дрогнул даже когда ты падал! Он мог наплести такого, чему бы никто никогда не поверил, а ты веришь! — Сигма не озвучил свой поток негодования, но в голове своей все кости Фёдору перемыл. — Амнезия... Нужно самому почитать. Что-то здесь не чисто, чует сердце, ещё быть беде.»       — Господин врач...       — Сигма. Мы же договорились.       — Сигма, а волосы? — Молодой врач в удивлении приподнимает глаза. — Разве все врачи и медицинские работники не должны выглядеть строго по уставу?       — Я исключение, — Сиреневоглазый весело хихикает. — А ты? Разве не все военные строго "ёжик" или "нулевочка"?       — Так и я исключение. — Гоголь ухмыляется.       Самого Николая мало интересовала своя шевелюра. Ведь любого зазнавшегося выскочку, тот без колебаний ставил на место. А если это место не помогало, то приклад ружья или увесистый кулак точно ставили все точки над i, объясняя доходчивее.       — Расскажи ещё что-нибудь военному до мозга костей, про свою мирскую жизнь. Как ты жил до начала учёбы?       — Тебе правда интересно? — Врач воспрянул духом. — Я мог бы рассказать что-нибудь... Взамен на то, что ты расскажешь мне, как живётся на фронте.       — На вопрос «Как на фронте?» всегда следует отвечать «Шагаем к победе». Высшее руководство ненавидит, когда к ним приходят жаловаться и говорить о голоде-холоде. Они знают, но ничего с этим не делают. А как живётся...Да ты и сам всё видишь.       — Хах...Запомню, спасибо. Как жил? — Глазами врач ищет бутылку с коньяком. Алкоголь в его крови уже разыгрался, он мог говорить о чём угодно. — Нормально. У меня то и прям сильных проблем в жизни не было. Даже в общении с другими людьми я не испытывал сложностей. Как мне объяснили, я выгляжу "обаятельно и мило", а из-за этого со мной никто не брезговал разговаривать или дружить. Футбол, разговоры на школьных подоконниках. Ко мне любили обращаться за советами. Как же они выражались... "Сигма, ты такой понимающий и добрый, где такие парни водятся?" Ахах, а я и не знаю, — Сигма всё же делает новый глоток коньяка. — Нет, конечно, в жизни не может быть всё так сахарно, у меня были ненавистники, но не в столь большом количестве. Не нравился я многим парням, в особенности из параллели в школьные годы...Интересно, почему же?~ Ещё меня не любили некоторые соседи. А именно, парочка пожилых мужчин. Они уговаривали мою мать отдать меня в школу при армии и состричь всё налысо, один раз почти застали меня в подъезде, держа ножницы в руках, ведь настоящий мужчина не должен так выглядеть. Но! Обошлось. В обиду я не давался, мать тоже была на моей стороне. Я просто улыбался, слушал, а потом прощался и уходил. Ну, в моей ориентации сомневались из-за дружбы с девочками, а не из-за волос, если честно. Лично я сторонник того, что любовь не от пола зависит. Ну и что, что я просто люблю такие простые вещи как ухаживать за собой? Как это вообще связано с тем, кто мне нравится? Ладно, их, наверное, мне не понять. Да и не так важно. Мне так часто предлагали различные отношения со всякими привилегиями, но я смело это игнорировал. И слава богу..! Целоваться с теми, кому интересно только мое лицо, а не душа было бы просто ужасно. С тобой приятнее... Как бы странно это не звучало.       Сейчас Сигма узнал для себя одну новую, безумно интересную вещь. Он не покинет эту палату. Силком его отсюда не вытравить. Его язык развязан, а мысли вольной птицей вылетают из собственного рта. Николай не похож на того, кто прознав свежую информацию пойдет бить в колокола и трезвонить по всему батальону о том, что новоприбывший врач, по всем явным и не очень признакам гей. И это обнадёживало Сигму, добавляя доверия в сторону Гоголя.       — Весьма польщён. Скажу больше, с тобой бы я посидел в сыром окопе, дожидаясь подкрепления или бы дождался последней минуты на чужой земле. Приятных рассказчиков здесь страсть как любят. Мне стоит даже извиниться. По началу, я считал, что ты из типа маменькиных сыночков, что мотают на кулак сопли и как цыплята прячутся под мамину юбку. Ошибся. Впервые. Каюсь.       — Я не в обиде. Внешность бывает обманчива.       Блондин потянулся, ставя руки назад, приятно выгибая спину. Иногда тот считал, что даже в траншеях и в окопах так сильно не затекал, как сейчас, просто сидя на кровати. Хотя, это скорее была приятно-ломовая боль, что потом с мурашками расходилась по всему телу.       — Естественно приятнее, вдруг ты был счастливчиком, кому сам русский чёрт подарил свой поцелуй? — Возвращаясь к словам Сигмы добавил Николай, отчего-то весело блестя глазами. — Не помню ничего столь интересного из поры своей юности. Ну учился. На Родине считался учеником прилежным, был медалистом по окончанию. Уже тогда начинал использовать людей в своих планах. Замашки у меня были наполеоновские. За мной с охотой шли на всякие авантюры... А потом пробел. Знакомые сказали, что меня сбила машина, поэтому появился провал в памяти. Опять же, не знаю. Походы в больницы я всегда запоминал со всеми красками. Даже если ходил за справками... Свои ранние годы и вовсе не помню, — Тот приподнял глаза, то ли настольгируя, то ли пытаясь что-то вспомнить. — Единственное, лагеря любил. Жить без них не мог. Воспитатель всегда доставал путёвки в «Карасик». Там и зародилась моя любовь к дисциплине. Затем конечно же пошел фронт.       Гоголь прикрыл свои разноцветные глаза. Сигму напрягло слово воспитатель, но гораздо сильнее тронуло выражение лица майора. Было видно, что бывший лейтенант хотел сказать что-то ещё. Что-то очень важное, открывающее завесу тайны его желания быстрее разбить врага и выйти из офицеров. И желание рассказать победило.       — Однако, больше всего я люблю и не люблю поле боя. Осточертело оно мне ужасно, но и жить без него не могу. Ушел бы отсюда и не оглядывался, если бы не долг и положение. Вот только делать мне что-то кроме войны не интересно. Я убивать умею, а жить как человек нет. Видно ли во мне медалиста-физика, которого патентовали в лучший университет страны? Не очень, я думаю. Ошибся дорожкой, не доходя до дверей университета, попадая на фронт. Ахах. Это уже другая история. Хотя и в ней, есть хоть капля, но любви, горячего дёгтя, на холодное сердце.       Сигма, затаив дыхание, выглядел неживым. Тот, кто при знакомстве еле выдавил из себя пару слов, начинал не спеша открывать свою скорлупу. У молодого врача было чувство, будто сейчас он разговаривает с тем, кого услышать вообще нельзя. Словно немой внезапно заговорил, поражая красотой своей речи. Каждое слово было таким важным.        Ответ нашёлся не сразу. Сигма ощущал щемящее чувство в груди, был смущён словами про поцелуй и слишком проникся коротким, но трогательным рассказом. Это коснулось души парня. Сердце забилось, как у дикого зайца, что был пойман в капкан из собственной грудной клетки. Перед ним в какой-то миг оказался не взрослый мужчина-майор, руки которого по локоть в крови, взгляд которого всегда настороженный, как у людей, которые слишком долго жили рядом с опасностью и не могли позволить себе расслабиться. Перед ним сейчас мальчик-подросток Колька, любящий ездить по лагерям, подбивающий друзей на шалости и живущий простой мальчишеской жизнью.       — Почему это звучит так...Грустно? Я и предположить не мог, что ты успел вытерпеть столько всего для своих лет. Потеря памяти это ужасный недуг. У тебя есть какие-нибудь проблемы с запоминанием после этого..? Это та самая амнезия? И... Наверное виноват алкоголь, но что ты имеешь ввиду в конце? Я слабо понимаю...       Сигма сомнительно посмотрел на собственную руку, но после решился выразить всё своё сожаление, аккуратно коснувшись чужой щеки, слабо поглаживая её кончиками пальцев. Ему действительно казалось, что Гоголь в этой жизни был обделён во многом, был с детства лишён безопасности и спокойствия. Это всё было очень неприятным и ужасным в глазах врача. Даже увлечение лагерями и дисциплиной, закончилось для Николая тем, что теперь беспокойное и вечно опасное поле боя стало ему почти домом.       — С памятью проблем нет. С первого раза могу запомнить любую информацию. Не ощущаю, что потерял для себя что-то важное в этом провале. Возможно, это был сам я или какая-то часть, не важно. Я не раз терял воспоминания. Амнезия со мной давно. Моя жизнь от этого кардинально не изменилась, — Николай говорил это обыденно, будто бы соглашаясь, что готов смириться с тем, что просто так потерял часть жизни, превращая войну в свой дом. — Не задумывайся над последней фразой. У людей войны бывает извращённое...Ну, не совсем подходящий синоним, но думаю, что ты меня поймёшь, понимание любви. Они могут загореться как спички, но также быстро и погаснуть. И когда гаснет этот свет, то гаснет жизнь. Для меня может ничего не значить любое проявление близости или чего-то подобного, если я ничего не чувствую, а пользуюсь. Но если сейчас мне хорошо, я впервые чувствую покой с другим человеком, полностью уверенный в том, что мне не воткнут нож в спину, — Рука блондина легла на руку Сигмы, накрывая её сверху. — Считается ли это любовью?       — Я..! — Воздух неожиданно покидает лёгкие Сигмы. — Я не знаю, если честно... Сам в таком я особо не разбираюсь, но думаю, примерно оно так и бывает. — На щёки врача стал постепенно находить жар, а в лёгких вновь какое-то непонятное и приятное удушье, пока животе разливается тепло, которое просто нельзя объяснить. Спокойно и даже очень уютно рядом с этим человеком. Быть может уже ясно, почему за Николаем так стремятся идти люди.       Кажется, если бы Сигме дали возможность приехать сюда пораньше и познакомиться с этим человеком досрочно, он бы согласился без колебаний. Да, сначала этот главнокомандующий казался слишком закрытым и наглым, озлобленным и фатальным, но сейчас он такой аккуратный, такой нежный и добрый. Перед ним самая светлая, незапятнанная войной и кровью преданная душа. У пса такой преданности не будет.       — С тобой спокойно. Когда ты без маски бесстрашия даже комфортно.       — Приятно знать, что моя компания никак не отягощает тебя. Мне тоже в последнее время до абсурда комфортно, — он в смешном выражении открыл глаза. — Слышишь, что я говорю? На войне, до абсурда комфортно! Какой черт тянул меня за язык, говорить такие вещи.       — Даже на войне можно найти в чем-то свою отдушину, — после этих слов, молодой врач обнял Гоголя, даже не думая о том, что тот может его остановить и запретить. — Или в ком-то.       Николай замер. Он застыл на долю секунды, а то и больше. Когда-то, кто-то тоже мог его обнять. Однако, с тех моментов утекло уже столько воды, что и не вспомнишь призраков тех рук и ощущений. Усилием воли Николай отогнал ненужные воспоминания. Он решил, что лучше всего, пожалуй, ни о чем сейчас не думать, ничего не вспоминать, а вот так сидеть с закрытыми глазами, ловя слухом умеренные удары сердца, стараясь по возможности забывать про тупую боль в спине и провал в собственной памяти. Майор нежно и боязливо, что абсолютно не свойственно военному, скрестил свои руки на спине доктора. Оправдать свои действия Николай никак не мог. Резко проснувшееся сердце заговорило само за себя, подсказывая что и как ему нужно сделать.       — Спасибо..       — Не благодари меня за то, что я ничего не сделал.. Но всё же, всегда пожалуйста...Коля.       Как показалось врачу, он поспешил с вольностями, неаккуратно рискнув тем, что назвал блондина так, но оно само сорвалось с языка. Коля. Какой он ему Коля?        Тонкие пальцы трепетно зарылись в светлые пряди, начав медленно и заботливо перебирать их с закрытыми глазами. И за закрытыми веками рисовалась совсем другая картинка. Они не на фронте. Гоголь не его пациент. Впереди только тепло, они где-нибудь далеко от войны и её ужасов... От этих мыслей бросало в приятную дрожь.       Если быть честным, Сигма уже сомневался в том, насколько правильно он поступает. В борьбе с разумом, сердце всегда имеет преимущество. Этику он давно нарушил, но что-то твердило ему, будто именно в этих объятиях и с этим человеком ему нужно быть. Но как же жаль, что тот самый явился в такое гиблое время. «Коля? — монотонно пронеслось в сознании солдата. Когда и кто его называл так в последний раз? Он и не вспомнит. А если кто-то и скажет, то Николай отвергнет, со словами, что не было никогда такого. — Ощущение, будто и не меня позвали.»       — Сигма. Не стоит так меня называть, особенно если рядом кто-то будет. Просто имя - это слишком личное, — сказал Николай, отводя взгляд, стараясь говорить так, чтобы его слова не звучали как что-то грубое. — Не запрещаю, но будь осмотрительнее..       — Значит только наедине?       — Только наедине.       — И у нас будут ещё такие ночи?       — Пока дышу, то да.       Пока Николай дышит. Как же отрезвляют эти слова, как и гром в отдалении военного лагеря.

***

      — Почти все японские сказки основаны на старых легендах, — Сигма лежит на койке бывшего лейтенанта, пристроив свою голову на его плече. — Именно поэтому у нас любят говорить "в каждой сказке есть доля правды". Говорят, конечно, это в большинстве детям, которые слишком быстро вырастают, но я этого не слышал до колледжа, уж слишком верил я в такое. То ли мне сказки так нравились, то ли чудес в жизни не хватало, хах. Я лучше всего помню "Ведьма с горы Тефукуяма".       — Расскажешь?       — Уж если ты просишь. Хотя, уверен? Меня и дети то никогда так внимательно не слушали, как слушаешь ты.       — Уверен. Продолжай.       — Кхэм... Давным-давно, в стародавние времена, стояла у подножия горы Тефукуяма деревенька. Жили люди там спокойно, на гору не поднимались, ведь сказывали, что там, наверху, жила злая и страшная ведьма Ямамба. Все её боялись и старались не гневать. Но вот однажды, над горой поднялась красивая луна и жители деревни поднялись на гору, полюбоваться. Но тут же поднялся ветер и послышался голос ведьмы "Слушайте, люди! У меня беда стряслась! сыночек родился, да кормить его нечем! Принесите мне рисовых лепешек, а не то познаете мой гнев!" Люди испугались, да и убежали в деревню. Собрали риса, муки... Испекли лепёшек, да стали спорить, кто их к Ямамбе понесёт. Старейшина выбрал двух смельчаков, да те стали препираться, мол, боимся, а вдруг съедят? Да и дороги они не знали. Но одна старушка вышла из толпы, да говорит "Знаю я дорогу к ведьме, да сама лепешки не унесу, сил нет. Пойду я с мальчишками, укажу путь-дорогу." Согласились все и направились парни с бабушкой на гору. Идут-идут, почти уже дошли, да присесть отдохнуть решили. Резко завыл ветер и вновь раздался голос ведьмы "Что-то вы не торопитесь ко мне!" Парни задрожали и бросились с горы вон, а старушка ещё потом стояла, кричала их, но их как и не было. Поднялась пожилая женщина к пещере Ямамбы, да и говорит "Здравствуй, принесли мы твоих лепёшек, дитятко твоё покормить. Да я стара, не могу их до сюда донести, они там, на тропинке лежат. Пособи забери их." А ведьма заулыбалась "Ох, спасибо! сыночек, иди забери!" Думает бабка, да как ребенок то заберёт? Но видит, дитя с огромный валун, вышло из пещеры, да забрало всю еду с тропинки... Сидят ведьма и её ребёнок, едят лепешки, а женщина встаёт да говорит "Домой мне пора, пойду я." А ведьма её просит, мол "Останься, посиди со мной, одиноко мне тут одной" ну, старушка осталась. Помогала Ямамбе и с ребенком, и просто чем могла. Прошла так и осень, и зима... Наступила весна, да и говорит ведьма "Ну, тебе домой пора, заждались тебя там. Вот, возьми в благодарность за помощь" и дала она бабушке свёрток. Приняла та подарок поблагодарила, а потом завертел её ветер и понёс с горы прочь. Оставил бабушку у порога дома, где все уже думали, что уж и съели её. Видят, стоит жива и невредима... Обрадовались все, а старушка рассказала как жила и показала подарок старой ведьмы. Это была ткань, как шёлк. Сшила она своим внучатам одежды из неё, а ткань всё не кончалась. С тех пор, все Ямамбу уважать стали и помогать ей. Жили все в деревне в достатке и счастье, не зная даже что такое болезни... Вот и всё. Сказка хоть и действительно детская и слишком нереалистичная, но такая интересная, правда? — и Сигма поднимает свои глаза на майора. Да только мысль быстро теряется, стоит столкнуться со взглядом разноцветных глаз, буквально через пару мгновений раздался вопрос, что был ни капли не в тему. — Красивый ты, и не в алкоголе дело. Хочешь, я тебя ещё поцелую?       — Интересная сказка вышла. Я не слышал о такой раньше, хотя и в меру начитан, — слушать врача было удовольствием, его речь была так мелодична и обтякаема, что Николай не сразу осознал последний вопрос, ответив задумчивое "да, можно". Лишь потом переосмысливая предложение. — Да. Хочу.       — Майор, да вам это явно понравилось, — укладывая ладонь на чужую щёку, юноша прильнул к губам солдата. На этот раз, поцелуй был очень аккуратным и нежным, как сам врач. Всё ещё неловко, но с каждым разом всё приятнее и приятнее.       — А вам, врач моего батальона, будто бы нет, — с радостью и победоносной интонацией заметил Гоголь, находя достаточно привлекательным прилив смелости и поцелуй от врача. — Алкоголь? Или решил сам раскрыться? Стоит ли рассчитывать на объяснение твоего предложения?       — Ты меня застыдить пытаешься? Сам-то вон как радостно со мной целуешься, лейтенант Гогор'у. — Сигма улыбается. — Я не говорил ничего такого, что противоречит моим действиям. Так и что же я должен тебе разъяснить до твоего долгого понимания, а?       Сигма фыркает, утыкаясь в чужое плечо. Краснеть, смущаться и корить себя он будет завтра, по утру. Сейчас же смущение атрофировалось.       — Я? Застыдить? — в выражении дичайшего изумления сказал Гоголь, хоть и не скрывал улыбки. — Ничего подобного, с чего бы такие мысли? Может ещё мне что-нибудь вспомнишь? А если хорошо расскажешь, то следующий поцелуй будет от меня~       — Ты серьёзно хочешь, чтобы я рассказал ещё одну сказку за поцелуй? Хах...Тебе повезло, что я сегодня настроен на это... Так бы я отказался!       Но это было ложью. Не отказался бы. Если бы Николай захотел, Сигма по памяти стал вспоминать метровые произведения на латинском, пересказал бы все прочитанные им книги и не только. Награда велика, да и эти умиротворенные разговоры напоминают парню о больнице и детях.       — Вижу, легенд ты совсем не знаешь. Расскажу тебе про большой праздник Белой лисы. Её знает почти каждый японец, кхм, так вот. Давным-давно на острове Кюсю жила старушка, что очень любила разные праздники, и звали её о-Цунэ-сан. Однажды позвали её дочери на праздник к себе в деревню, а та согласилась, несмотря на долгий путь через горный перевал, к побережью Матама. Очень нравилось старушке на празднике, до самого вечера она там сидела, да начала собираться домой. А ей говорят "Останься, переночуй, да с утра пойдешь! Вдруг что случится?", а о-Цунэ-сан отмахивается, мол "Хорошо всё будет, лунная ночь, уж точно не заблужусь" и пошла она по перевалу. Присела старушка отдохнуть, да слышит голоса и барабаны. Вскочила с места, а понять не может, откуда такие звуки идут. Побежала она по тропинке вниз, а навстречу идут люди. Нарядные, с бумажными фонариками, все смеются. Спросила она у них, куда же они идут, а люди и говорят "Неужели не знаешь? На перевале представление будет, пойдём с нами!" о-Цунэ-сан не думая согласилась и направилась с ними. Пришли они к маленькому домику, а там внутри всё как в театре и показывают, как на сцене верный слуга харакири совершает. Послышались овации. Наступил антракт, всех кормят лепёшками сладкими, да рисом варёным, а потом опять представление. Показали как воина-самурая белая лисица спасла, а потом явилась к нему в облике юной девы. Поженились они, да сына родили, но не могла лисица среди людей оставаться и в своей разлуке запела она жалостливую песню. И все кто песню эту слышал, непременно плакали, а о-Цунэ-сан пуще всех. Решила она вернуться в деревню и рассказать людям о представлении чудесном. Прибежала, рассказывает, а дочери смеются. "Да нет там ничего! Это Белая красавица над тобой посмеяться решила! Обманула, да грязью накормила!" спрашивает старушка, кто такая эта красавица, да поведали ей, что это лиса, что в округе живёт, их всего три: Белая красавица, Огненная красавица и Кошка-Царевна. Не поверили старушке, да та доказать захотела. Вернулась на перевал и смотрит, домика и вправду нет. Спряталась она тогда с фонариком за дерево и ждёт. Видит, лиса белая, превратилась в красавицу. Смотрит о-Цунэ-сан во все глаза, да не помнит, что в темном лесу оборотень резвиться. А лисе и дела до неё нет, она подруг своих ждала, чтоб праздник устроить и веселиться ними до раннего утра. Вот и всё. История основана на духах, что в лесах обитают и людей дурят.       — В каждой сказке есть доля правды, — загадочно ответил Гоголь, который с историей вспомнил и что-то своё. — Когда теряешься в лесу, а от хвойных иголок у тебя уже несварение, то тут и грязь есть будешь, чтобы выжить. Жаль, правда, что без представления. Ведь с ним, наверное, было бы не так тошно.       Гоголь притянул к себе Сигму. Загадочно улыбаясь, замечая, с какой удивительной покорностью доктор прикрывает глаза. Николай решил добавить больше красок и свой поцелуй начал с лёгкого укуса. Но это была лишь напущенная доминантность. Поцелуй вышел нежным и утопающим.       — Что-нибудь ещё? Награда все та же~       — Да...ты! Ты глумишься надо мной? Человек фронта, почти из стали! Не думаю, что тебе столь интересны сами сказки, уж извини. По-моему, ты просто наслаждаешься тем, что я тебе внимание уделяю и на поцелуи отвечаю.       В словах доктора не было ни капли агрессивного негодования, лишь фальшивое недовольство, которое явно скрывало смущение от всей ситуации. Просто врачу захотелось вывести Гоголя на чистую воду - зачем же он его просит рассказывать что-то снова? Казалось, будто ему просто нравится слушать... Но он ведь не знает, что на уме у этого человека...       — А может, у меня просто никогда не было того, кто мог бы читать мне эти самые "сказки?" — вполне серьезно ответил майор, не совсем понимая реакцию Сигмы. Ему не понравились условия? Или же мотив стал так ясен? — На войне, если ты не забыл, разговоры о розовых пони могут караться. Да и лично со мной не каждый может говорить на любую тему, особенно на ту, что нравится. Тебе это доставляет дискомфорт? Что такого в том, что я хочу не официального внимания и признания, а от тебя особенно?       — Нет, просто... Словно кто угодно, но только не ты... — врач осторожно гладит блондина по шее, после и вовсе осторожно целуя майора. — В плане, не очень ожидаемо, что такой человек как ты будет выпрашивать внимание таким образом... Оу, прости, это наверное грубо. Просто непривычно... Видеть тебя именно таким.       — Такой человек как я... Это разве лишает меня права быть человеком? — Гоголь почти замурлыкал, никак не препятствуя Сигме, с кристальным интересом смотря, как далеко тот сможет зайти. — Прощаю, с кем не бывает. Но тебе и вправду придется больше ста раз менять свое мировоззрение на поле боя, постоянно узнавая новое о своём окружении... И не только о своем окружении. Воюем-то мы вместе, а умирать будем порознь, и смерть у каждого из нас своя, собственная, вроде вещевого мешка с инициалами, написанными чернильным карандашом...И в этот момент и видно настоящее лицо человека. Надеюсь, никогда тебе не придется воочию узнать, что у вражеских солдат есть любимое хобби в жестоких пытках и обезглавливании пленных майоров. Но все же, я более не в плену и не собираюсь покидать тебя... Точнее этот мир...       — И слава богу, что не собираешься. Я хоть врач и хороший, но людей с того света... — Сигма замолкает. — Знаешь, вот сколько на тебя не смотрю, не могу перестать думать. Такое чувство, будто я либо с тобой уже был знаком, либо будто я должен был с тобой когда-то познакомиться. Никогда бы не признался себе, что мне может так сильно понравиться человек...       — Не знаю, могли ли мы видеться раньше, но если моим уделом будет умереть на фронте или в темнице под клеймом пленника, то я был очень рад быть знакомым с тобой. В особенности, знать что я был хоть чуточку тебе симпатичен, — Гоголь мотает головой, не пропуская такое смелое высказывание врача, с улыбкой выдыхая. Может, это значит, что ему ответили взаимностью, хоть и не обозначили этого вслух. — Тебе ещё повезло. Скоро будет радостная новость. Может о ней ты узнаешь первый. И повезло дважды, что даже если бы такой красивый маль...Врач, попал бы в тыл врага, то скорее всего к тебе бы относились лучше, так как видели в тебе самого выгодного пленника.       — Выгодного...? Почему же? Ликуют же от командиров и высших чинов, а я то чего стою? — Сигма улыбается. Он сделает вид, что не увидел ответного огня и не услышал никакой запинки.       — Никогда не пожелаю тебе ощутить почему же, но сказать могу. Врачи ценнее любого лейтенанта и солдата. В плену тщательно ищут тех, кто мог бы быть врачом или майором. Ведь именно такие касты имеют самую большую силу. Врачи - навыки и опыт, капитаны-начальники - знания...       Николай ненадолго замолчал, не углубляясь в нерадостные мысли о минувшем. Но заметил, как приободрился его собеседник и как засияли его глаза.       — Вижу, просто светишься. Энерджайзер? Или наконец-то собрал свой первый коктейль Молотова?— старый армейский юмор. За холодные и черствые годы войны, Гоголь не потерял дар видеть насквозь, поэтому пользовался им постоянно.       — Вот оно как... В принципе логично. И нет, просто настроение хорошее!       Вновь одаривая бывшего лейтенанта поцелуем, Сигма лишь улыбался. Его улыбка была точно настоящей, эмоциональной и тёплой. Тёплой как его сердце, чистой как глаза со звёздным блеском.       — Ночь затянулась. Тебе стоит возвращаться, — говорит Гоголь, мирясь с мыслью о расставании, ведь у врача будет ещё куча дел с утра. Мало ли, о чём подумают его люди, когда узнают, что уставший Сигма вышел из палаты Николая. А ведь кто-нибудь о таком обязательно, да прознает. — Завтра будет сложный день...       Майор приподнялся, заправляя блондинистую прядь за ухо. Было видно, что тот хочет сказать врачу что-то важное напоследок. Поэтому перед этим, чтобы обострить внимание собеседника, парень проводит своим пальцем по груди врача.       — Информация, что прозвучит между нами, будет очень личной. Никто не должен узнать. Но потихоньку пакуй свои чемоданы, — майор поднял свои разноцветные радужки, следя за реакцией Сигмы, прислушиваясь к каждому вздоху врача. — Уже догадываешься, что это может значить? Или пока ещё нет?       Слишком близко, слишком внимательно, слишком... Сигма не может сосредоточиться.       — Нет... Мне вообще ничего не понятно. Но надеюсь, это не намек, что Фёдор Михайлович нашел нового военного врача, — аккуратные ладони юноши медленно заключили в хватку солдатскую руку. Трудно сохранять спокойствие с таким вниманием к собственному телу.       Николай лишь с понятным негодованием взглянул в глаза Сигмы вновь, убирая руку насовсем, раз врач решил остановить его лёгкие утехи. Теперь полностью свободными руками тот подпёр себе подбородок, рассказывая более детально.       — Напротив, твоё присутствие очень его заинтересовало, — внутри Сигмы что-то сжимается и не даёт покоя. Быть предметом интереса у Достоевского...Это не может быть благой вестью. — Возвращаясь к теме, скоро будет возможен переход ближе к центру. В город. Солдаты измучены, продовольствие скудное. Враг покидает эту точку. Артиллерия и взрывная ударная сила продвинулись дальше, зачистив территорию примыкающую к нашему батальону. Враги не идиоты. Они знают, что двигаясь на нас мы можем поймать их в засаду. Сегодня я получил извещение о поимке частоты противника, где мои теории подтвердились... Они отступают, переходя к другому фронту. Скоро здесь ничего не останется. Ни дел, ни нашего следа. Возможно, только трупы под снегом... Пока всё, что я сказал абсолютно секретно. Возможно, ты не очень поймёшь всей той радости, что охватит солдат. Кто-то со мной здесь уже больше 5-7 лет.       Сигма замер. Именно с такими словами и зарождается надежда на лучшее. Слаб человек, и малейшие улучшения рождает иллюзорно-приторные фантазии. Но что-то здесь не так радостно, как об этом пытаются заявить.       — Но ты то не рад.