Мой Лейтенант

      Ночь выдалась душной для такой ещё холодной весны. Безмолвно сияли звёзды на черном небе. Расстилался смог, закрывающий их свет. Сигма весь день, не жалея себя, отдавался работе, ещё и вечер свой благополучно скрасил в компании Николая. Да только усталость решила сыграть с ним в злую шутку. Стоило только голове врача коснуться подушки, как сонливость растворилась в воздухе, оставляя своё место для странного рода возбуждения. С сожалением и какой-то тяжестью он вздохнул. Причиной внезапно открывшейся бессонницы послужил Гоголь и их недавняя беседа.       Фразы, брошенные солдатом, стали хлещущими вспышками всплывать в памяти Сигмы, и он судорожно сдавил голову ладонями, пытаясь ухватиться за самую яркую мысль, беспорядочно мечась по подушке, так и не находя себе места. В сознании врача всегда звучал отдаленный голос. Наряду с голосами его мыслей. И наряду с инстинктами. Мысли гремят, а он чуть слышен. Сигма всегда старался его выделить среди прочих шумов и очень считался с ним, но в эту самую ночь его было не слышно. Голос собственного разума заслушался Гоголем.       Слишком много мыслей тучами роились в голове юноши, смущая его сердце, переполняя и разрывая на части. Он не знал, куда от них деться, что с ним происходит – не мог понять, нервно прикусывая ноготь на большом пальце. Заснуть удалось только в начале третьего часа, почти на рассвете, полу-бредовым, чутким сном, как у лихорадящего больного, в какой-то неудачной позе, со свисающей до холодного пола ладонью. И сквозь этот липкий, как кисель, сон, сознание начало рисовать что-то своё.       Странное сновидение, размытое, как немощенная дорога после дождя, как яркие мазки масла мастихином, по ещё не готовой картине. Но было и то, что спутать или не различить было невозможно. Николай. Врач лежит на его груди, вокруг колосится спелая рожь, небо чистое, как льдинка и вокруг ни единой души. Пахнет землёй, корой дуба и чем-то сладким, как мёд или пыльца полевого цветка. В безоблачном небе летают голосистые стрижи.       — Твоё сердце сильно бьётся, — зачем-то сообщил Сигма, осознав, что проходящие сквозь него частые удары исходят от широкой груди Гоголя.       — И что это значит? — спросил тот с некоторым недоверием.       — Откуда мне знать. Тебе виднее.       Проснулся врач рано, ещё до первого голоса здешнего петуха. Подушка была мокрой от пота, а белое одеяло сползло на пол. Сон ярким пятном промелькнул в памяти, скрываясь в вихре мыслей. Поднявшись на ноги, Сигма подошёл к небольшому умывальнику в своём кабинете, включая ледяную воду, омывая ей лицо и руки. На окне вырисовывался тонкий узор из инея. Эта ночь что-то в нем изменила. Взглянув на свою отошедшую ото сна физиономию, Сигма понимает, что ответы на свои вопросы он получит только от одного человека. И к его глубочайшему сожалению, этим человеком оказался не бывший лейтенант. А некий Фёдор Михайлович, который слишком часто мелькал в делах Николая, да и доверие от Сигмы так и не получил.

***

      Федор плотно прикрыл дверь палаты, подмышкой держа бутылку, блокнот и ещё некоторые свои пожитки, какие он сегодня смог пронести в палату майора. Настроение стало вмиг лучше, стоило получить свой аванс до работы. От хорошего коньяка не отказываются, в хозяйстве всегда пригодится. Чуть отойдя от двери, мужчина незаметно поморщился, видя, как его заметила какая-то медсестра, что уже усмирила его недоброжелательным взглядом. Это был общий настрой здешних людей. Все имели какие-то личные счеты и цели на Достоевского, а ему, казалось бы, было на это все равно. Тот цокнул, игнорируя этот жест, замечая в потоке медсестёр силуэт, который искал и который сам к нему вышел. Сигма.       — Доброе утро, господин лечащий врач, — появляясь будто из-за спины, как тень, поприветствовал парня Достоевский, не давая доктору пройти пару шагов до палаты майора. — Я как раз вас искал. И составил бы вам компанию, рассказав, что именно меня сейчас так интересует.       Внезапное обращение заставило Сигму вздрогнуть, но обернувшись, парень даже с облегчением выдохнул. Гений механики был настойчив, но при этом, буквально в каждом его слове и выражении, не слышалось ничего кроме металлического и наигранного уважения, где-то безразличия и чего-то скрытного. И настолько скрытного, что на слове "искал", глаза Федора Михайловича выглядели уж слишком проницательными, словно сейчас он откроет великий замысел, над которым ярчайшие умы столетия ломали свои головы. Сигма успел предположить, что попал в капкан. Фёдор конечно же знал, что следующим на обходе должен быть Гоголь, поэтому нет лучше идеи дождаться врача возле его палаты. Следовательно, встречи им сегодня было не избежать.       — Доброе, искали? — тень подозрения падает на сиреневые глаза. — Ну, вы могли спросить у медсестёр, они точно знают мой маршрут обхода. Впрочем, неважно. Что именно вы хотели бы мне рассказать? — держа в руках несколько бумаг, поинтересовался Сигма, начав смотреть в ответ на собеседника.       — Я не люблю лишний раз обращаться к лишним людям, — пояснил Фёдор Михайлович, чисто ради приличия кидая взгляд на бумаги. — Я пришел не рассказывать, а попросить. Чувствуете разницу? Надеюсь, разговор этот приобретет конфиденциальность, ведь очень лично. Очень. Вы видите мое лицо. Эти острые черты, впалые глаза, с мешками до подбородка. Меня уже не один месяц мучает бессонница. Просто проклятие. И ни одно лекарство мне так и не помогло, кроме одного достаточно редкого в наше то нелегкое время. И я бы очень хотел, что вы бы предоставили мне его по медицинской нужде.       Сигма как и следовало, действительно внимательно вглядывался в чужое лицо, замечая вышеперечисленные черты. И впрямь, точный росчерк глубокой и долгой бессонницы.       — Конечно, я никогда не разглашаю частную информацию. И какое же лекарство вам нужно? Думаю, я смогу вам его предоставить.       — Ваши ответы меня устраивают, — Достоевский сложил руки на груди, прикрывая глаза. — Но все же не стоит так детально меня разглядывать. Чувствую себя под прицелом, когда вы так пытаетесь увидеть во мне что-то ещё, кроме того, что я и так вам показываю. Мне нужен морпфениум.       Достоевский замолчал, будто ожидая реакции. И пока она ежесекундно не настала, сразу же перебил, закладывая для чего-то фундамент.       — Если вы подумали о морфие, то это абсолютно разные вещи. Будь это так, на вашем месте я бы провел ещё одну проверку на квалификацию, — уголки его острых губ взметнулись вверх. — Кхм. Простите, если грубо. Я всегда выражаюсь прямо, открыто критикуя оппонента. И никогда не стремлюсь задеть чьих-то чувств.       — Нет, я ни разу не подумал о морфие, я не настолько глуп, чтоб не знать такого, — повинуясь странному чувству, начал оправдываться Сигма. Он посчитал сомнительной такую оговорку, но свои подозрения не озвучил. — Людей, которые говорят прямо, намного легче понять. Чтож, теперь я знаю какой препарат вам нужен. Проверю на складах. Если не найдётся, выпишу рецепт в город. Вы ведь сможете подождать это время? Или мне попросить отправить его экстренно?       Для натуральности врач достает небольшой листок и карандаш, делая пометку о морпфениуме.       — Нет, нет. Никакой экстренной нужды, — сказал Достоевский с улыбкой победителя. Должно быть, тот всегда так реагировал на соглашения в выполнении собственных просьб, либо же сегодня был какой-то особенный случай. — Хотелось бы уточнить, что препарат должен быть доставлен не в капсулах и таблетках, а порошком. In pulvis. По процентам берите больше, я все равно растворяю всё в воде. Больше не смею права задерживать. От меня привет майору Гогор'у, хотя, с ним мы уже сегодня виделись.       Достоевский кивнул головой, показывая, что со своей стороны у него разговор окончен, поэтому теперь, он намеревался уйти. Именно поэтому, тот так вскользь упомянул Николая, в этом совсем коротком диалоге. Ставил на то, что имя бывшего лейтенанта мгновенно изменит ход мысли врача.       — Да, конечно. Всего доброго... — однако, если рок судьбы столкнул его с Фёдором с самого утра, сдаваться врач не был намерен. — Хотя... Нет, пожалуйста, подождите!       — Что ещё? — Достоевский с интересом поднимает бровь.       — У меня есть несколько вопросов...       — И все они касаются вашего нового, ненаглядного больного? Николая Гоголя, — Сигма пожимает губы. — Уже догадался. Но мой совет, не пытайтесь перезарядить в ручную автомат.       — Федор Михайлович, знаете, что скажу? — очень смело начал доктор, явно подражая примеру своего собеседника. — Вы слишком афишируете свое отношение... Свою объективность.       — А вы проявляете слишком активный интерес в сторону его жизни до войны, неужели никогда не слышали золотых слов "Меньше знаешь - крепче спишь"?       — Мне...Мне просто хочется его понять, — быстро соображает Сигма, продолжая идти в атаку. — Как врач своего пациента, как новый друг и...       — Друг?       Сигма осекся.       — Друг. Или на войне таких не водится? Должен быть в человеческой жизни оплот, уверенность в людях и знание, что тебя ждут дома, что ты кому-то не безразличен.       — Вам он не безразличен, — заявляет Фёдор. — А дома его никто не ждёт и ждать не может. Его дом - поле боя, а государство - дорогие родители, встань, уважь их солдатской кровью, ведь отеческой им не хватило.       — Простите? — Сигма сильно удивился. — Что это значит?       — Это я погорячился, — Фёдор наигранно кашляет. — Отказался от своих родителей Николай, при свидетелях, на трибунах, перед властью сказал "Считаю, что мне с ними не по пути, так как они враги Советскому государству". А их взяли и следующим же днём расстреляли, показательно расстреляли, именно с целью умерщвления. Забавно выходит, что жизнь свою он отдает за тех, кто лишил его детства и вашего "оплота", да, доктор?       — Врёте...Он бы не мог..       — Ребёнок легко повторит то, что скажет ему взрослый. Дети, в этом плане, легко идут на такие манипуляции. Однако, Николай ничего не расскажет об этом эпизоде из своей жизни. Всё очень просто. Он этого не помнит и не знает.       — И он живёт в этом неведении? Расскажите... Расскажите всё.       Достоевский промолчал и заметно задумался, слегка кусая ноготь указательного пальца и устремив глаза в сторону. Сведя брови к переносице он что-то взвешивает, но после возвращает свой взгляд на Сигму.       — Рассказываю, но лишь потому, что в свою очередь ожидаю от вас услугу. До трёх лет детство у Николая было обычным, выделяли только то, что не по годам ребенок развивался. Советский мальчик-вундеркинд, где-то даже попал в колонку газеты. Да только с трёх лет, семейное положение в семье Гоголя раскололось на до и после. Обеднели родители. И тогда, зимой того далёкого года, он первый раз попадает в детский дом, — что-то душевное и живое увидел Сигма в глазах Достоевского, но почему-то этих чувств мужчина не выпустил, а быстро задушил. — Через год они возвращаются и забирают своего мальчика. При капитале, из Америки, с акцентом. Заинтересовалось правительство этим семейством. А в те годы, пока ещё не было войны, люди развлекали себя доносами. Сказал, что тебе что-то не нравится, кто-то это услышал и кому надо передал. И к вечеру у твоего дома стоит черная машина и гражданин в форме предлагает с ним пройтись до районного комитета на допрос. Родителей Николая признали американскими шпионами. И приговорили к расстрелу всей семьи.       — Но Николай...       — И Гоголь должен был в тот день стоять у стенки. Но всплыло его дело, заиграл факт того, что ребенок уникальный. К нему подошёл председатель партии и говорит...       «— Тебя зовут Коля, верно?       — Да.       — Коленька, а ты знаешь, что твои родители шпионы, приехавшие из Америки подрывать советскую власть и порядок?       — Нет, — дрогнул детский голос. Коленки тряслись, но улыбающийся стальными зубами человек не спускал с него глаз. — Мама и папа не такие! Они хорошие.       — Они враги советскому государству.       — Н-нет..       — Враги!       Молчит Коленька, глядит в сторону, стоит к председателю боком. Мгновение и он бросился вдруг к матери, обнял её обеими ручонками, стиснул. Повисла тишина до первого вздоха. Не было принято показывать свою любовь. Что родителя к ребенку, что ребенка к родителю. Зарыдал мальчик как в судороге, затрясся, прижимая маму к себе, хоть и выглядел как цыпленок, наровящий спрятаться от ястреба под курицей. А мама ласково, как на прощание, вплетала свои пальцы в волосы пшеничного цвета, воркуя что-то сладкое, что-то спокойное. Что-то, что мог слышать только её сын на ухо.       — Отставить! — грозно звучит мужской голос. И резкая боль в области затылка пронзила Гоголя, как и мгновенный холод от пустоты на ладонях, которые ещё минуту назад сжимали тело матери. — Никаких слёз! Стыдно, стыдно мужчине плакать!       Николая пытаются оттащить от родителей, словно котёнка, хватая того за шкирку. Но и сквозь слезы ребенок не сдавался, бросился к отцу.       — Папа, папа! — хватается за мужчину, обнимает, кричит председателю. — Пустите, пустите, это папа мой, папа, простите его! — а слёзы продолжают течь, душа Николая в истерике. — Простите! Отпустите маму, мамочку!       — Повторяй! — рявкнул мужской голос, резко сжав руку в кулак. — Скажи, что отказываешься от родителей, что рвёшь с ними все связи, что они враги советскому государству!       — Мама... папа... — задыхаясь в слезах шепчет Коля. — Не хочу, отпустите их, пожалуйста! Они ни в чем не виноваты! Мы голодали! Они всё сделали ради меня...       — Партия сказала: надо! Комсомол ответил: есть! Повторяй! Скажи, что отказываешься от родителей, что рвёшь с ними все связи, что они враги советскому государству! Немедленно!       — Я...       — ПАРТИЯ СКАЗАЛА!       — Я...Я ОТКАЗЫВАЮСЬ ОТ СВОИХ РОДИТЕЛЕЙ, РВУ С НИМИ ВСЕ СВЯЗИ, ВЕДЬ ОНИ ВРАГИ СОВЕТСКОМУ ГОСУДАРСТВУ!»       — Он же...Был совсем ребенком, — Сигма разворачивается к окну. На глаза накатывались слезы, а на душе сразу стало очень мрачно и тоскливо. Жалость. Именно она облачила все мысли врача. — Его запугали, вынудили...       — И своё получили. Николаю приказали наблюдать за расстрелом. С того дня он сильно изменился. Вот так при нём, от его же слов, от собственного же рождения, он стал никому не нужен. Позже его вернули в детский дом, так как ближайших родственников не нашли, а потом направили в больницу, на дальнейшие тестирования. И надобность Николая появилась вновь. Но это уже совсем другая история и знать её вам не обязательно.       — Откуда вы столько знаете про его жизнь? Вдруг вы лжёте, будучи уверенным в том, что я не спрошу у Николая прямо.       — Я знаю его с детства, но для него – мы познакомились в плену. Лгу я в других, более важных вещах. Однако, отчитываться о них перед вами я не намерен.       — И почему, — Сигма разворачивается к Фёдору, глядя прямо в его глаза. — И почему вы зная об этом, продолжаете быть настолько безжалостным? Чем вы лучше тех, кто использует Гоголя ради собственных достижений? Вы делаете тоже самое.       — У меня есть сердце, можете в этом не сомневаться, уважаемый товарищ-врач. Я знаю место для жалости, но жалость не повернет время вспять и не предотвратит расстрела. Разве сейчас Гоголь не счастлив? При нем уважение, честь и достоинство. Звёзды на погонах растут, того и гляди, скоро маршалом станет. Не создан был этот человек для счастья. И сам себя он человеком не считает. Хочется излечить вас от заблуждения, вернуть в лоно правильной мысли. Николай сейчас - оружие. Машина. Сверхчеловек. А вы хотите расшатать его, потому что увидели в нём что-то живое. Подумайте сами, — Фёдор прислоняется к стене. — Познай он всю глубину чувства, что в нём зарождается, вспомни он о том, что такое любовь, сможет ли он потом убить человека? А десяток? Не дрогнет ли рука, если в своей задаче он будет видеть не врага, а человека? И ведь любой человек способен любить...       —Человек, мечтающий покинуть место, где он живёт, явно несчастлив... А вы человек? — Сигма делает шаг в сторону мужчины. — В праве ли вы назвать себя им, после того, что вы рассказали? После того, как сами убили. Не врага, а просто тяжелобольного.       – Господин врач, с христианской любовью, без кровопролития, спасительным, все исцеляющим огнем правды, — сказал Достоевский. — Я не утаил от вас ничего, руководствуясь лишь вашим личным интересом, который я утолил. Никогда я не претендовал на звание доброго человека. Каяться не буду, санбенито* не надену.       Сигма не боится, ещё никогда он не стоял так уверенно на своих ногах, узнавая непростую историю своего... Подопечного, но все же дёргается, когда Достоевский слегка наклоняется вперёд. На нервной почве, скорее всего.       — Если вы действительно считали меня когда-то добрым человеком, если не ошибались, — и Фёдор кладет свою руку на плечо врача. — То я всё же скажу своё последнее, доброе слово. Сейчас вы потрясены. Слишком много информации. Может вы и сомневаетесь в моей эмпатии, но в зрении сомнений нет. Ваши действия, жесты слова, ваше отношение, они очень вас выдают. Николай стал для вас большим, чем просто сложный и интересный пациент. И вы прекрасно помните, что этика запрещает отношения между лечащим врачом и больным. В ваших же интересах принять более простое выражение лица и уничтожить эту удушающую жалость во взгляде, как только вы посмотрите на Гоголя. Продолжайте жить так, словно не было сегодняшнего разговора, как и не было этих минут. И вы окажете большую услугу не только себе, но и глубоко уважаемому майору.       Развеяв своими ответами смуту сомнения, Достоевский кивает, убирая руку с чужого плеча, возвращаясь к своим заботам и делам.       — Но вы мне должны, — оборачиваясь, через плечо говорит демон. — Услуга за услугу. И свою часть я выполнил. Теперь ваш черед.