Мой Лейтенант

      Несколько мгновений назад, жилось вроде бы и неплохо. Теперь отчего-то заныло сердце. Думать о том, что предполагать о правде или знать её точно, всё же разные вещи. Вот и Сигма теперь на перепутье. У него стало меньше вопросов, но больше мыслей. Какой от них прок? Он ведь сдаст себя с потрохами, если посмотрит в разномастные глаза Николая, выдаст ему и то, что мертвым грузом легло на душе. И может, ему станет от этого лучше, всё же выговорится, облегчит ношу... А майор? Не станет ли добрый доктор палачом, принесшим последний камень, чтобы швырнуть им в заключённого? В полевом госпитале на принудительном лечении, с долгосрочной амнезией, весь резанный и перерезанный осколками от гранат. Не много ли боли за плечами Гоголя, чтобы срывать маску с Достоевского? Ставить под удар того, кого Николай считает своим другом... У ракеты, которая запустила спутник на орбиту, два выхода: или сгореть, или пройти сквозь плотные слои атмосферы. Так и у Сигмы, из мнимых двух, есть только один вариант — пронести в себе эту правду, да не выдать её.       — Мне лучше пострадать от ошибки доброго человека, чем от безошибочного коварства, — начал рассуждать Сигма, не спеша в палату к бывшему лейтенанту. Ему было необходимо проветриться на сквозняке, освежив свою голову, разложив все мысли по полочкам. — Правда ведь всегда торжествует? Говорить только её, какой бы жестокой и страшной она ни была. Правда ведь пригодится — когда-нибудь...       Молодой врач вышел на небольшое крыльцо. Под солнцем блестели таящие сосульки и вставала ранняя утренняя дымка над горизонтом. Ещё темновато и сыро, но воздух не обманешь — встаёт на рассвете весна. Сигма делает полный вдох, и с ночи ещё морозный воздух обжигает его лёгкие изнутри. Бодрит лучше чашечки крепкого кофе, черного как смоль, на вкус тоже не сильно от неё отличающийся. Сигма подходит к ступеням, замечая притаившихся за карнизом военных. Они вели беседу и что-то прятали.       Едко запахло вонючей цигаркой.       — Товарищи! — окликнул их Сигма, замечая бинты на голове одного из солдат, прикидывая, как на него среагируют нарушители. — Вернитесь в палату. Кто разрешил покидать её без спроса? Тем более курить!       Бывалый солдат ловко скрутил цигарку, насыпал туда табак и, прикурив у соседа, самозабвенно затянулся. Слабый огонек его самокрутки как-то задумчиво вспыхивал и угасал, прячась за рукавом товарища. Всё же они встрепенулись, не ожидая, что их найдут так быстро.       — А мы уже выписываемся, — один из стоявших подмигивает другому, разворачиваясь в сторону врача. — Воевать за матушку-родину хотим, терпеть уж никак не можем! Всего одна сигареточка и уже на поле.       — Да-да, как там её... — с неповторимым кряхтеньем добавил второй солдат. — А, Родина мать зовёт!       — Вы зубы мне не заговаривайте, без моего ведома выписаться вы не могли. А вот сейчас поймать бронхит или пневмонию вы горазды, — Сигма обхватывает свои плечи руками, топчась на крыльце. — Кто цигарку достал?       — Да у кого ж её в наше время то нет...       — Я не спросил, у кого её нет. Я спросил, откуда она у вас.       — Уважаемый Фёдор Михайлович поделился. Вам видать не досталось, вот вы и взъелись на культурно снимающих стресс людей.       Сигма почти до скрипа сжал свою челюсть. И недели не прошло с того момента, как он зашивал одного из курящих, а теперь оба мо́лодца тайком укуриваются за больничкой на морозе, стоя без шинелей на самом ветру, благо, хоть в сапогах, а не на босу ногу в сугробах.       — Во-первых, я не курю, — сменив тон, продолжил Сигма. — Во-вторых, я главный врач батальона. И я задаюсь вопросом, а командир ваш знает о своеволии своих подчинённых? Пора видно докладывать. Спешу заметить, здесь никогда не было курортного городка. Мы на фронте, — и глаза врача очень холодно блеснули, когда он заглянул в лица солдат. — И не только у вас стресс. Правда, я не нарушаю устав, — Сигма пожимает плечами. — А то со стресса случайно кого-нибудь и прирежу на операционном столе.       — Во даёт... — ахнул один из стоявших.       — И где в уставе прописано, что солдат не может курить? — смоля грязной сигаретой поинтересовался второй.       — Может, ещё как. Но не со свежими швами на своей голове, находясь на лечении в госпитале, стоя нараспашку с самого утра.       — Так не наше же... — продолжил первый солдат, кидая окурок под ноги, затаптывая его в сером снегу. — Угостили...       — Мышьяку налить? Я угощаю, — Сигма фыркнул, чувствуя, как начинают замерзать его пальцы. — Живо по палатам! И чтобы больше не видел. И пусть только я узнаю, что у кого-нибудь после такого утра покраснело горло или начался кашель.       — И командиру расскажете?       — Посмотрим, — чуть снисходительнее ответил врач. — Не вы ли так рвались в бой? Майор поможет ускорить процесс.       — И что он с нами сделает то...— поднимаясь по ступеням на крыльцо, шепотом спросил один солдат другого.       — Высечет. Как сидоровых коз.       — Боишься? — вполголоса спросил мужчина.       — Трясусь, как балалайка.       И Сигма не без интереса проследил за двумя уходящими солдатами, гадая, пошутил ли второй. Ведь казалось, что места для шутки здесь быть не могло.

***

       — Доброе утро. Прости, что-то я сегодня припозднился, — врач тепло улыбается, проходя в палату белобрысого майора. — Ждал меня? Как самочувствие? — и глаза Сигмы быстро пробежались по лицу Николая, составляя первое мнение о его состоянии. — Уже выпил таблетки? И да, ты позавтракал?       Сигма присаживается на край кровати больного, рассматривая бумаги, коими был обложен его дорогой друг.       — Доброе утро. Сегодня ты в настроении, но как-то слишком суетлив. Ночь прошла гладко? — Гоголь отвлекается от своей работы. Теперь перед ним существует только один человек. — Не стоит беспокоиться. Всё принял, строго по расписанию. Завтрак тоже не обошел стороной, — Николай собирает листы в одну стопку, над чем-то задумываясь. — День такой странный, тоже заметил? С самого утра, а уже весь в работе... Не к добру это. Обычно, с утра ещё тихо. Тебя и Достоевский искал.       — Странный, — Сигма переводит взгляд на окно, отвечая несколько рассеянно. — Хорошее же слово ты подобрал. Работа не дремлет, у востребованного врача нет времени прохлаждаться без дела... И да, Достоевского я уже встретил, — в горле на секунду встаёт ком. — На удивление, если честно... И он попросил передать тебе привет... Ладно, не суть. Я рад, что ты идёшь на поправку. Есть ли ещё какие-нибудь пожелания к скорейшему выздоровлению?       — Ожидаемо, — ответил на упоминание привета от демона экс лейтенант, отнесясь к этому спокойно, по крайней мере только для вида. — Мы уже виделись. Он заходил ко мне с утра, было ещё совсем рано. В целом ничего особенного... Он часто не спит ночами. Думаю, мне лучше. Но вставать ещё не пробовал. Оно пока и не так важно. Из пожеланий... Единственное, но самое приоритетное. Чтобы ко мне реже заходили. Ценю свою привилегию больного, а ею многие пренебрегают, хоть на замок палату запирай, а ключик прячь куда подальше. Однако, видеть тебя в любое время дня и ночи я рад, но встречать медсестёр не особо.       — Будет сделано, майор, — Сигма позволяет себе небольшую вольность, проведя ладонью по слаженной мускулатуре плеч Николая. — Завтраки, обеды и ужины могу приносить я. Могу я сделать для тебя что-нибудь ещё?       Сигма переводит взгляд на тумбочку больного, замечая вскрытый блистер с таблетками. Врач берет его в руки, рассматривая свою находку.       — Не помнишь, во сколько ты их принял? Пора снижать дозу и уходить с курса. Я выписывал их в попыхах, слишком тебя недооценивая. А от них ужаснейшие побочные эффекты.       — Не помню, во сколько точно принимал, но в этом часу, — тут майор, ласково сощурив глаза, весь поддался к врачу. Он крайне внимательно следил за сосредоточенным лицом Сигмы, встретившись взглядом с которым, заражался улыбкой. — Значит уходим с курса. Брось, всё же я и не совсем обычный человек, чтобы бить в колокола из-за таблеток. Однако, вернёмся к твоему вопросу. Одна интересная просьба у меня есть. Прошу наклониться ко мне поближе и закрыть глаза.       — Интересная просьба? Ты не работал с детьми, они, бывает, придумают что-нибудь и похуже.       — Так ты её выполнишь?       — Безусловно.       И с уверенностью, Сигма закрывает свои глаза. Николай улыбнулся. В молодом японце, совсем немолодой военный увидел неисчерпаемый родник веры. Его восхищало и лелеяло спокойное повиновение врача в таких простых, но безумно важных для него вещах. Майору нравилось, каким умиротворённым и добрым было лицо Сигмы, когда его веки чуть вздрагивали. Николай приблизился. Теперь перед ним выступал каждый мягкий изгиб его лица. От дыхания бывшего лейтенанта на своей коже, доктор неожиданно вздрагивает, но не открывает своих глаз. Гоголь не остановился и на этом. Он совсем умолк, никак не комментируя свои действия. Его губы почти достигали других. Но он ведь полез не за поцелуем. Блондин улыбнулся во все 32 и слегка подул на лицо врача, заставляя небольшие пряди и волоски отделиться от лица. Сам же Николай, как кот, быстро отпрягнул, лишь с прищуром глядя за реакцией.       Сигма с изумлением открыл глаза. Его сердце взлетело до горла, а затем с треском упало в пятки. Он краснел только от одной мысли о возможной близости, кончики его пальцев дрожали так, что казалось будь в них что-либо — он бы это выронил. Парень сжимает руки в кулаки, глядя в улыбающееся лицо с немым вопросом. И увидев достаточно довольное выражение перед собой, он лишь впал в ступор.       — Что это было..? — Сигма очень постарался скрыть разочарование в своём голосе, да только его лицо и загадочная тоска в глазах не поддавались скрытию. Даже губы странно вздрогнули, так и не столкнувшись в поцелуе с другими. — Не захотел?       — Передумал, — и тут рука Гоголя обхватывает ладонь Сигмы, с напором, но одновременно и с собственнической нежностью притягивая к себе. — Хочу чтобы ты смотрел.       Вторая рука Николая обвила врача за талию. Хватило доли секунды, чтобы Сигма вновь вспыхнул и забыл о том, что нужно дышать. Гоголь с трепетом, крайне любовно, но и с намёком на больший аппетит своего интереса, целует главного врача в губы.       — Прощён? — как провинившийся мальчишка, осторожно спрашивает Николай, ненадолго отвлекаясь от своего занятия. — Это... Вроде расстроило тебя.       — А...ах... Я и не обижался, Николай... — переводя дыхание, пылая в щеках отвечает Сигма. Он крепко сжал чужую ладонь, разбивая этим все сомнения в честности своих слов. — За что мне прощать?       — Хотя бы за то, — Николай замечает чью-то тень, растянувшуюся по полу от дверной щели. — Что на нас сейчас смотрят, — майор улыбнулся ещё шире, бросая опасный взгляд на чуть прикрытую дверь, от которой кто-то мгновенно убежал, явно занимаясь подслушиванием. — Я всё возьму на себя. Слухи развлекают батальон, но не тебе за них отчитываться.       — Разве есть что-то странное в том, что лечащий врач очень заинтересован в своём пациенте?       — Ничуть, — почти мурлычет Николай, прижимаясь щекой к темени доктора. — А вот том, что "пациент" захватывает своего врача и распускает руки, странность все же имеется.       — Ты не такой, — мягко говорит юноша, накрывая своей ладонью руку майора на талии. — Ты... Мне побыть с тобой ещё? Или уже пора...       — Если у тебя дела, то не буду настаивать. Бумаги – это одно, они не люди, не убегут, — Гоголь прикрыл глаза. Он сполз с темени врача на его щеку, держа тесный контакт. Ему это нравилось. Тепло и бархат чужой кожи, аромат спирта от белого халата, мягкие волосы... И когда Николай успел так с кем-то сблизиться? — Я уже говорил, что рад твоей компании в любое время. Но если сейчас наше время истекло, то буду ждать вечера.       — Если признаться, для тебя хотелось бы никогда не иметь дел. С тобой быть намного приятнее, чем заниматься моей обычной рутиной, — убирая свою ладонь от руки Николая на талии, Сигма заводит пальцы в пшеничные локоны. — Ты самый интересный человек, которого я только встречал в своей жизни.       — Я военный, а не актер, лишь звёзды большой эстрады так падки на лесть, — Николай отворачивает голову в сторону, замолкая. Комплименты были странным явлением в его жизни. Гоголь верил в их существование, сам мог использовать их от случая к случаю, но к себе приятные слова капитан Ведьм не применял. — Ты...Тоже ничего...       — Это дорого тебе далось, так что я очень это ценю.       — Ты всегда был бесподобным. И полезным.       Сигма улыбается, без слов обнимая Николая за плечи, продолжая чуть поглаживать его светлые волосы. Редкая минута покоя. Из головы пропал Достоевский, потерялись два курящих цигарку солдата, размылись все возможные тревоги, отступили навязчивые мысли. Даже идущая война за окном смолкла. Настолько важным был этот момент.       — У меня намечалась одна встреча после обеда, — руки майора скользнули ниже, находясь где-то возле бёдер врача. — Достаточно важная встреча. Не хочешь составить компанию?       — А..? Составить компанию?       С горячими руками на собственных бедрах, соединять слова в предложения стало неожиданно сложнее. Сигма старался не подавать виду, что он сильно смущён. Он совсем не против, но пока явно ещё не привык. Ему нравилось чувство волнения и приятной эйфории от каждого касания, но с другой стороны, он жутко ненавидел свою чувствительность. Чем он лучше тех же медсестёр, невинно ошивающихся и флиртующих с Николаем? Они же также ярко краснеют от каждого его слова и действия, хотя Сигме, возможно, доступно больше, чем им всем вместе взятым.       — А разве я не буду мешаться? — в голове Сигмы крутились только молитвы на то, что тело врача не подведёт. Реакция могла быть разной. И бурной.       — Не думаю, но если не хочешь, то можешь просто отказаться, — ответил Гоголь, продолжая свои властные изучения чужих бедер и спины. Николай не стеснялся проверять рамки своего дозволенного, однако, он тонко чувствовал, когда заходил слишком далеко. — Встреча с Достоевским. Он будет ставить меня на ноги. Простая медицина местами хромает, только ей здесь было не обойтись. А он гений механики, поэтому предложил свою помощь. Но даже если я встану, не факт, что также быстро покину больничное крыло...       И в памяти возникла вспышка. На ум вернулись слова про то, что что-то должно остаться в стенах этой больницы, не выходя на свет. И что же это будет? Секрет? Или очередное воспоминание? Или покинув лазарет, Николаю придется оставить все свои чувства за его дверьми?       — Ты в плохих отношениях с Федором Михайловичем? Я заметил, как ты напрягся.       — Я... Думаю, скорее в никаких. Он человек старше меня, явно больше знает даже в той же медицине и я, наверное, кажусь просто пылью в его глазах. Для меня он не пример, но тот, кого следовало бы уважать. Да и не думаю, что он сам как-то ко мне относится. Может только испытывает ответное уважение, как к человеку из медицинской отрасли, но не более. Мы с ним не ровня... Знаешь, я был бы не против быть рядом в этот момент, просто.... — Сигма закусил губу. Возможно, ему самому необходимо это откровение. — Он меня всё же немного пугает. Не знаю чем, — но в душе доктор уже догадывался. — Но пугает. И пугает жутко.       Сигма замолчал. Он словно оказался в трубе, где есть только вход, а дальше темнота. И есть ли там выход? Что находится в конце? Опасно ли там? Всё, что касалось Достоевского, сводило врача именно в эту трубу.       — Он будет ставить тебя на ноги... За это я в долгу перед ним и очень благодарен. Если ты будешь исправно пить лекарства, то твой организм быстро восстановится. Ты доверяешь господину Фёдору, а я доверяю тебе. — Сигма слабо улыбнулся, ещё раз проводя рукой по пшеничным волосам. Да, по нему уже пробежалась волна мурашек, но это вообще не удивительно и не заставит его попросить Гоголя прекратить. Но как хотелось сказать на выдохе краткое и нежное "Коля".       — Для человека, работающего в прошлом черным трансплантологом, он и впрямь устрашающий, но большую часть своей жизни тот проработал учёным. Такие люди всегда выделяются, их видно издалека, — голос блондина стал тише, будто бы дальше пойдет что-то в очень личном оттенке. — Я никогда его не боялся, но уважал. Те, кто его не полюбил или возненавидел, после небольшой беседы с Федором Михайловичем, как будто перезапускались. Сильно менялись. Мы на фронте. Где даже наша армия играет на два фронта, чего тут говорить об одном человеке... Но сейчас, видимых причин, чтобы я не доверял Фёдору нет. Он нелюдим, просто тих и всегда не разговорчив. Иногда даже после бутылки водки молчит и всё о чем-то думает.       — Хм... А ты у нас слишком разговорчивый. У меня тоже есть знакомые, что скажут только если по делу или по работе, но сколько не старайся, просто так и слова не вымолвят. Я не определился с доверием. Но пока он желает тебе добра, я не против. Просто... Довольно трудно расслабиться, когда рядом человек, который тебя напрягает... Я останусь с тобой. Хочу увидеть твои первые шаги после такого... Инцидента... — Сигма накрутил на палец его светлую прядь, меняя тему для разговора. — Можно я задам тебе вопрос довольно личного характера?       — Я разговорчивый, — артистично, с долей харизмы парирует Николай. — И что довольно личного ты хочешь у меня спросить?       — Это уже не касается Достоевского... — Сигма поднял свои глаза на лицо Гоголя, но тут же их отвёл. Нет, он не сможет. Придется спросить что-то другое, что тоже сойдёт за личное. — Но не менее важно... Тебе... Когда-нибудь кто-то нравился?       Брови бывшего лейтенанта изогнулись в удивлении, а по морщинке на лбу, было понятно, что Николай сильно задумался.       — Нет. Ни разу. И должно быть не в этой жизни... До определенного момента, конечно. Когда кто-то нравится, это значится любовью? А у меня это понятие размыто. Я не понимаю любви, её выражения. От любви к чему-то или кому-то можно резать глотки или же стать нежным и благоухающим. И всё от любви. Где та грань, которую мне не стоит пересекать, чтобы не навредить?       Сигма вздохнул, после чего погладил Николая по щеке.       — Точно, прости... Мы с тобой из разных миров. Но неужели... Неужели ты действительно не знаешь какого это, когда кто-то нравится? Ты не находишь себе места, не знаешь куда себя деть, но всё вокруг благоухает и внутри тебя что-то оживает... Может на тебе так сказалась амнезия... Да и... Не каждая симпатия доходит до любви. Кому-то хватает лёгкого флирта, кто-то ограничивается встречами для интимной близости, а кому-то достаётся просто любить, даже если это и не взаимно. Так что, симпатия – это симпатия, влюбленность – влюбленность, ну, а любовь это любовь.       — Никогда не было перед глазами живого примера, этих самых показателей любви, зато герои штаба и великие полководцы всегда были у меня перед глазами. Вот и решай, во что мне легче поверить. Что два незнакомых человека начинают воспламеняться чувствами или что один в поле воин? — Николай громко выдохнул, когда Сигма к нему прикасался. — Нет здесь никакой амнезии, для меня половина твоих слов, просто слова... Да и смысл тебе было такое от меня узнавать? Неужели не предполагал, что о любви мне могли рассказать только проститутки?       — Любовь не покупается за деньги... Прости, я знаю, как был неуместен мой вопрос. Ну а вдруг... Я во всякое чудо верю. И нет, очень не культурно предполагать, что я думал о том, с кем ты... Ты понял, я не хочу говорить этого вслух. Но всё же, не пойми это неправильно. Мне просто стало интересно, может... — последние слова врача звучали так, будто весь этот вопрос заключался в том, чтоб узнать не влюблён ли сейчас в кого-нибудь Николай. Ведь... Они целовались, им приятна компания друг друга. Разве этого мало для самой малой симпатии? — Я сильно нагрузил тебя этим. Мне правда жаль.       — Ты можешь тоже помочь мне с ответом на один вопрос, — он поднял глаза, взглянув с украдкой и нежностью. — А у тебя как было? Истории твои были полны чудесных людей, но ты почему-то продолжаешь общаться со мной. В твоей жизни было место для любви?       Напряжённый и важный момент разбился, как тонкая корочка инея над грязной лужей, стоило бы только солдатскому сапогу по ней пройтись. В дверях оказался Достоевский, без всякого интереса, с самым спокойным выражением лица, лицезрея милования. И только все взгляды сошлись на его фигуре, как Фёдор заговорил:       —Доброго дня. Прошу покинуть посторонних палату.       — Никак нет, он остаётся.       — А нужно, чтобы тот вышел.       — Нет.       — Всего минута.       От слов Достоевского не веяло абсолютно ничем, даже Сигма не заслужил быть названным по имени, неся безликую маску под именем "тот". А ведь Фёдор вошёл именно тогда, когда юноша был готов ответить на чужой вопрос. И вмиг ему стало очень стыдно, чтобы даже попросту повернуться и посмотреть на Достоевского. Эмоции Сигмы колебались между недоверием, беспокойством и желанием смеяться, как гиена. Колесо рулетки все ещё вращалось в ожидании определенного решения, но Гоголь взял удар на себя, реагируя на всё первым.       Николай с неохотой убрал свои руки от Сигмы, пытаясь подбодрить врача.       — Не думай ни о чем таком, — чуть улыбнулся Гоголь. — Всего минута. Просто доверься.       Достоевский же, во время всего это, по его мнению, представления, не проронил ни слова, спокойно дожидаясь выполнения своей просьбы.       — Ты думаешь, я кому-то не доверяю? Ну, только если самому себе...       В спину доктора впился холодный, расчётливый взгляд. Сколько контраста, в разноцветных и глубоких глазах майора и аметистовых, глядящих со спины, не сулящих добра глаз.       — О боги, прошу вас, только без семейных мылодрамм, — уже подал голос Федор Михайлович, который, видимо так и не оступился в своем решении выгнать Сигму на время приёма. — Мое время – деньги, а уже потом жизни. Так что оставьте свои секреты в ваших головах, а мне дайте сделать мою работу.       — Твоя непоколебимость меня напрягает, — заметил Гоголь, уже ведя ряд догадок. — Есть Штатская информация? Если нет, к чему секреты от главного врача?       — Все гораздо хуже, уважаемый майор, гораздо. И даже не знаю, какая из зол меньшая: ваше состояние и шанс остаться инвалидом или информация. Время предстать к чему-то одному. Вам жалко уделить одну минуту?       Достоевский залез в большой черный мешок, доставая из него шприц со знакомым содержимым и камень странной огранки и цвета.       — Удручающе. Но это и не так важно. Сигма уже знает о приказе о переходе в более безопасную область, — на этих словах, майор необычно посмотрел на Фёдора, словно было ещё что-то, что Николай сказал ему мысленно. — Какого же вы мнения?       — Замечательного. Скоро сезон раков. А в городе и впрямь спокойнее, не то что здесь, — Достоевский разворачивается прямо к Сигме. — Господин главный врач, я достаточно сказал для советской беседы, а также я не хочу выставлять вас за дверь, так что сделайте это сами.       Сигма хотел как-то возразить и сказать честно, всё, что он сейчас думает о Достоевском, но волну негодования прервала ворвавшаяся медсестра.       — Помогите! Там человек умирает! — задыхаясь от бега, со страхом в глазах, она впилась в серые глаза врача, ища хоть минутную передышку. — Там приступ, не дышит!       — Я пошел, — не теряя драгоценного времени сказал Сигма, поворачиваясь на мужчин. — Надеюсь, что когда я приду вновь, вы уже закончите.       За дверью слышались смятенные голоса, восклицания, торопливые шаги, но стоило только Сигме выйти, как единственным звуком стал только лёгкий скрип половиц от его шагов. Вмиг стало тихо и всё замерло в больничном крыле.       — Ахах, слыхал, что говорит, чтобы он вернулся, а мы уже закончили, — Достоевский разводит руками, проходя вглубь палаты. — Стоит его приберечь. У страха глаза велики, а он не боится... Реакция хорошая. Майор, не стойте. Раздевайтесь. Успеем и не один раз прогнать. Важно чтобы всё было на вас впору, а гражданской и военной одеждой прикройте потом. С виду никто и не поймёт, что в вашем уверенном шаге будет скрыт небольшой секрет.       — Фёдор, не забывайся. Мне как майору будет сложно доложить, что именно мы делаем, с твоим кардинально разным подходом.       — Простите, экс-лейтенант, — мужчина качает головой. — Перед применением введу?       — Не стоит. Врач знает о моём прошлом.       — Так прошлое и не поменяешь, пусть знает, с моими-то новостями, — в руке Достоевского оказался шприц, полный наркотического вещества. — Сам же знаешь, перед активной выработкой и работой маны её нужно разогнать. Вся сила в крови. Николай кивнул. Это он хорошо знал.       Лёгкий укол. У Гоголя никогда не было проблем с венами. Сначала ничего, потом приятное тепло, разливающееся по всему телу. Ощущение воздушного покоя, девственной безопасности и ангельской эйфории. Эти чувства ты не получишь, живя без них, да и в условиях войны. Зато их можно вывести. Искусственно. Вводя в себя самостоятельно. Внутривенно. Разноцветные глаза стали живее, серый мир из четырех больничных стен стал просторнее и ярче.       — Прекрасно. Я знал, что мы согласимся в этом деле. Теперь надо бы примерить каркас, — Федор Михайлович достал свой последний труд. Неизвестный аппарат, что линиями огибал всё тело, напоминая портупею, эндоскелет и бандаж одновременно, а также имел пустую вырезку для камня возле груди. — Всё элементарно крепится, но крепко сидит. Лучшее творение. Как вторая кожа, но будто из кости. Это надёжнее. Плюс, опора превосходная...Об особенностях мы поговорим позже.       На примерку было потрачено меньше пяти минут. Достоевский не соврал, в применении мог разобраться даже ребенок. После последнего щелчка ремешка, Фёдор вставил в отсек камень, который стал наливаться красным, становясь ярче, пока не принял цвет багряной крови.       — А теперь просто поднимайся и делай всё, что должен делать глава Ведьм. Больше ты не заключённый в больничной койке.       — Это невозможно, — Гоголь прошёлся по комнате, особо не чувствуя дискомфорта, легко перебирая, казалось бы, потерянными ногами. — Если бы за дело не взялся ты. Так что за новости?       — Благодарность бескрайняя, рад был служить. Штатской приказ уже есть. Отбытие в город, это ты знаешь, — Достоевский прислонился спиной к холодной стене, скрещивая на груди руки. — Но вот его вторая часть...Та, что не была оглашена...       — С ней все решено.       — И кто же пал на кон?       — Я.       — Так и знал, — Фёдор ухмыльнулся, а будучи старым приятелем, даже снизошёл до майора, дружески похлопывая Гоголя по плечу. — Ноги тоже решил из-за этого поставить?       — На то есть иные причины. Свою часть ты уже выполнил. Так что спасибо. Однако, раз и ты уже знаешь о приказе, то узнай и подробности. Отправление начнется раньше. Сейчас конец марта. Скоро начало апреля... До осени ведь все переедем?       — Как Бог распорядится.       — А ты в него веришь? — искренне поинтересовался Николай.       — Нет, для профессии вредно, но очень пытаюсь.