Мой Лейтенант

      Нет ничего хрупче, чем человеческая жизнь, ускользающая из под пальцев опытного врача. На войне жизнь и вовсе приобрела другое значение. Солдаты размениваются подобно мелкой монете, пока и вовсе не обесцениваются, однако не все исчезают из обихода. По течению обстоятельств, кто-то выслуживается до "рубля", а кто-то теряется в грязи, как медная копейка, которую никто не поднимет с пола.       Проработав детским врачом большую часть своей жизни, Сигме удавалось избегать смертей. Однако, переход в военную часть и становление полевым врачом, разбивает розовые очки стеклами внутрь. Война не спасает людей от бесславной, обычной глупой смерти. Просто притупляет осознание того, что страшное всё ещё рядом. В бою и в ночах без сна забываешь об обычной пневмонии, о заражении крови, когда случайно наступаешь на ржавый гвоздь, забываешь о том, что даже температура способна оборвать жизнь человека. В мыслях только пули, осколки и танковые гусеницы с характерным хрустом костей под их тяжестью.       Сигма просто не успел, всего немного опоздал. Но пара минут закончились летальным исходом. Врач не дошел два шага до солдата. Обычный приступ. Не открытая рана, где артериальная кровь бьёт ручьём и её невозможно остановить, не пулевое ранение, где пуля застряла в опасной близости рядом с главной веной. Приступ. Человек умер у него в ногах, откусив в судорогах себе язык, захлебнувшись кровью. Темная, вязкая, как краска, пролитая на холст, она впитывалась в пол, ударяя в нос тошнотворным запахом. Реанимировать было поздно. Руки врача дрожали так, словно он находился в зоне турбулентности, когда ему пришлось зафиксировать время смерти.       И душа изнутри разрывалась, выла и сдавливала голову. Гоголь выжил упав с неба, чудом не разбившись насмерть, пока... Пока кому-то повезло меньше.       — Вы... — обращаясь к окружившим труп людям, попытался обратиться Сигма. В голове ещё был туман от потрясения, пока грудную клетку не стало сковывать что-то, что напоминало вину.       — Всем разойтись! — скомандовала старшая медицинская сестра. — Двое крепких парней пусть вынесут своего товарища на улицу, нечего ему уже... Не замёрзнет. Другие двое пусть выроют яму. Отпевать вечером будем, если снег не пойдет. А пойдет если, то так похороним. Господин Сигма, а с вами мне нужно ещё поговорить.       Женская рука берет врача за локоть и вытаскивает за собой в коридор. Один лишь только чуткий взгляд её тёмных глаз говорил о том, как близки ей когда-то были эти переживания и душевные метания, тонущие в удушающем чувстве вины.       — Господин Сигма, — и голос мягко вызывает к себе. — Отправляйтесь в свой кабинет. Я сейчас туда подойду, — глаза заглядывают в потаённый уголок души. — Вы меня слышите?       Сигма кивает, хотя всё происходящее слишком похоже на плохой сон, где слишком реалистично к горлу подходит ком, а ноги теряют опору. Сделай только шаг, как разобьёшься, словно стеклянный. Куска на кусок не собрать. Взгляд его пустой, он сейчас здесь, но одновременно и очень далеко, очень глубоко в себе.       — Я сейчас подойду. Держитесь.       Дороги врача и бывалой медсестры разминулись. Чувствуя внезапное недомогание и оледенение кончиков своих пальцев, Сигма доходит до своего кабинета, прислоняясь к стене, спускаясь по ней, пока копчик не ощутил холод от пола. И только оставшись наедине с собой, скрыв голову на собственных коленях, в мозг ударяет волна паники, невыносимой каруселью закружились мысли и переживания, гоняя кровь, заставляя щеки то краснеть, то бледнеть. Нервно задёргался глаз, а тремор рук не спадал даже после того, как Сигма обнял себя, стараясь вернуть самообладание над своим телом.

***

      — Майор Гогор'у, — аккуратные пальчики нежно, но настойчиво постучали по двери, пока в проёме не появилась голова в белом чепчике, продолжая говорить с порога. — Прошу простить, но вынуждена прервать вас объявлением. Господин Сигма не вернётся к вам в ближайшее время, — Достоевский еле заметно обернулся, прислушиваясь к продолжению. — В лазарете скончался один солдат из-за приступа. Это... — девушка замялась, начиная подбирать слова. — Это повлияло на полевого врача. Ему нужен отдых. Он, видно, редко упускал человеческую жизнь на своем опыте. Поэтому при недомогании обратитесь к любой медсестре. Вечерний обход тоже не состоится.       Девушка кратко и лаконично выложила всё, что сочла нужным для огласки. А после, убедившись, что её услышали, быстро покинула палату, устремляясь в кабинет врача.       — Хорошо они за тобой следят, — прокомментировал уход медицинской сестры Фёдор. — Не увидела, что ты уже на ногах и то что ты под морфием. Но превосходно передала всю информацию.       — Отбрось это, никому не обязательно знать о наркотиках и их принятии. Мы знаем, для чего это делается, — Николай смотрит на закрытую дверь. — Должно быть, сейчас у Сигмы шок.       — Он главный врач, разве смерть для него не больше чем предмет изучения?       — Он не такой черствый как мы, в нем ещё осталась бо́льшая часть человечности. И потерять солдата в лазарете... Он будет считать это своей личной ошибкой.       — Тогда уж успокойте своего парня, — брякнул Достоевский, но заметив изменения на лице Николая, быстро изменил свою мысль. — Позже. Без вас пошли неурядицы в строю. Настала пора навести дисциплину, видно, многие соскучились по вашей крепкой руке.       Гоголь сделал вид, что не услышал столь яркой провокации со стороны своего старого друга. Сигма конечно парень, но не его... В душе, конечно же, Николай бросает все свои дела, видя перед собой только Сигму. Возможно, узнай Сигма о том, что бывший лейтенант вновь может ходить, то эффект смерти солдата от приступа стал бы меньше. Блондин подошёл к шкафу, доставая шинель, которая была ему уже в пору и фуражку. Офицерскую. Статную. Новую, ещё блестящую на козырьке.       — И какого рода неурядицы в строю? — задаёт уже более профессиональный вопрос Николай.       — Житейские, — со странной улыбкой отвечает Достоевский. — Стоит напомнить солдатам правила для выживания, — мужчина смотрит в лицо блондина. — По вашей методике.       — Приклад найдёте?       Оба покинули палату, продолжая о чем-то беседовать. Достоевский улыбался то ли солнцу, то ли чему-то своему, спрятав руки в карманах темного пальто, пока Николай предпочитал больше молчать, прислушиваясь к звукам больничного крыла. Сейчас бывший лейтенант понимал, что лучше ему избежать случайной встречи со врачом. Сигма увидит последствия от того, что Гоголь вернулся в солдатский стан. Его методика подобна диктатуре, а методы наказаний жестоки. Печальный опыт доказывает, что сто слов запоминаются тяжелее, чем один, но точный удар по физиономии. Но руки надо беречь. Именно поэтому Николай открыл для себя новое применение приклада у своей винтовки.       Две фигуры покинули больницу, двигаясь в низинку, где располагалось сердце военного лагеря, скрытого кронами хвои с неба и маскировочными сетями по сторонам. Воздух был ещё морозен, хоть солнце и пыталось прогреть этот сырой овраг, полностью истоптанный солдатскими сапогами. Гоголь дышал полной грудью, выдувая клубы белого пара, как паровоз, постоянно прибавляющий ход. Ему даже захотелось зачерпнуть мягкого снега, создав в ладонях снежок и запустив его куда подальше, с силой швырнув в сторону. Впервые за долгое время он вновь на улице, вновь смотрит на небо, что с серых снеговых туч сменилось на лёгкое-васильковое без облачное, давая солнцу прогреть больше пространства. Хотя, звуки жизни были слышны ещё задолго до спуская в овраг. О чем-то балагурили солдаты, ещё не заметив приближение капитана.       — Майор Гогор'у! — послышался шум со стороны солдат, пока один из них, самый румяный, не вышел вперед. — Вы уже поправились?       — Да, — коротко отвечает Николай. — Как обстоят дела в строю?       — Дела в строю? — солдат обернулся назад, глядя на товарищей, странно собравшихся кольцом, повышая голоса. — Ну...       — Сукин сын!       Очевидная ложь, что всё хорошо уже бы не прошла. Ответ молодого солдата был прерван крепкой руганью и криком.       — Что происходит? — голос бывшего лейтенанта напрягся. Протиснувшись сквозь толпу, Николай увидел, что в окружении других солдат, на полу каталось двое парней, дубася друг друга кулаками и лягаясь ногами, не как солдаты фронта, а как уличные мальчишки. Оба грязные, мокрые, дикие и расгоряченные дракой. — Отставить!       Грозно рявкнул Николай, за шиворот поднимая дерущихся, разнимая их из драки.       — Фёдор!       Покорно, без объяснений, Достоевский протягивает майору первое же оружие, которое успел выцепить у солдата. В руках майора оказался Иж 18... Пальцы блондина крепко сжали основание ИЖа. Он делает глубокий вдох, разворачиваясь и нанося резкий прямой удар. Приклад влетел в челюсть и нос одного, а после вбился в грудь другого, выбивая болезненный хрип, в попытке у последнего вдохнуть полной грудью. Как итог, оба упали, прекращая драку и ругань. У одного стекала кровь по шее, а второго до сих пор трясло, пока он пытался отдышаться. Однако, оба были в состоянии аффекта, вмиг осмиревшие.       — Вернуться к работе, — командует Николай остальным. — Данные товарищи вернутся в строй, но перед этим пусть отправятся ко мне на ковер.       — Поздравляю, майор, — шепнул на ухо Достоевский. — Обмыли ваше возвращение кровью.       И вмиг оледеневшие глаза Николая впиваются в алые точки, накрапывающие с солдатского подбородка на снег.

***

      — Что же вы тут сидите, встаньте скорее с пола! — медсестра вернулась к врачу, помогая ему подняться, бегло оглядывая. — Вас трясет...       — Не страшно, — ответил Сигма, поспешно отказываясь от протянутой руки и помощи. — Я...       Голова опустела, а язык онемел. Колокольный звон вины заглушал все его мысли. Возникло желание окружить всего себя, с головы до пят работой, чтобы отвлечься и ни о чем не думать.       — В этой смерти не было вашей вины. Вы знаете, мы с вами в одной лодке, мы один коллектив.       — Отчего меня не было на рабочем месте? — на выдохе, очень тихо произнес Сигма, делая несколько шагов вперёд, присаживаясь в своё кресло. — Обычный приступ, я бы различил его из тысячи признаков. Будь я рядом, он хотя бы не откусил себе язык. А нашелся бы хоть один человек, кто бы смог положить его на бок, зафиксировать челюсть... Он бы ещё жил.       — Мы делаем всё, что в наших силах. Но мы не всесильны, чтобы спасти всех и каждого.       — Я знаю... Но человека больше нет. Умер на войне от собственной крови, он даже похоронен будет не как человек. Безымянная могила... Да какая там могила! — голос дрогнул. — Яма в метр глубины, да две любые палки, что сойдут за крест. Я... Это глупо. Знаю, что веду себя максимально непрофессионально, что я должен относиться к этому проще, но я просто не могу. Мне нужно чем-то себя занять, любая работа, любое действие. Иначе меня не отпустит вина... Вы хорошо меня узнали, увидели моё настоящее лицо, — Сигма поднимает свои глаза на медсестру. — Ведь первое что вы сказали, "в этой смерти нет вашей вины". А я чувствую, что есть.       — Мне тоже раньше было совестно. Я здесь больше вашего нахожусь... Позвольте вам помочь. Когда-нибудь, вы это перерастёте. Вам ведь и тридцати нет. Когда-нибудь, вы перестанете чувствовать боль от утраты и сожаление, забудете о вине и о добросовестном исполнении долга. И тогда будет всё потеряно.       Медсестра подходит к столу, разглядывая бумаги, лежащие в нескольких кучках. Выдвинув стул, девушка присаживается напротив Сигмы.       — Но пока вы лучше всех. Лучше всех нас вместе взятых. Ошибки бывают не только в неправильной букве написанного слова. Ошибка может быть равна и жизни. И даже самые великие профессионалы, высшие врачи, квалифицированные доктора, старшие медицинские сестры совершают ошибки. Грубые ли, незаметные ли, но совершают, — медсестра берёт один из листков, разворачивая его к себе. — Хотите работать? Давайте заполнять карты больных. Война может быть, когда-нибудь и закончится, но а как же солдат тогда будет лечиться дальше, не имея истории своей болезни и даже медицинской карты?       Сигма кивнул. Разговор произвел на него благоприятное воздействие. Он мог не отвечать, лишь слушать, перебирая в руках документацию. Но главное, сейчас он не был один, наедине с самим собой и своими мыслями. Компания, хоть и молчаливая, помогала ему быстрее прийти в себя. Они работали продуктивно, без лишних вопросов и слов. Слаженно, как единый механизм. И от этого, на душе наконец-то чуть-чуть, но полегчало.       — Господин Сигма, можно задать вам вопрос? — осторожно спросила через время девушка.       — Можно.       — Он не этичный, — добавила медсестра перед ответом. — Почему вы так близко к сердцу принимаете такие вот... Неудачи? О вас много говорили, вы ведь хороший специалист. У хорошего хирурга есть свое личное кладбище... Так и у любого из нас.       — Я же изначально детский врач, — Сигма прикрывает глаза. Перед ним его городская больница, множество отделений. Дети. Больные, здоровые, с гипсом и костылями, дети с родителями и одни. Чистые лестницы, его кабинет, схема эвакуации при пожаре. В его памяти это очень свежо. — Детей лечат хорошо. Они и сами удивительны, из-за своего молодого организма и иммунитета. Ребенок легче перенесет грипп, чем любой из солдат нашего батальона... За годы всей моей работы, всего моего обучения, я засвидетельствовал восемь смертей. Детских смертей. Они были самыми тяжёлыми. Я не видел агонии, но дети... Это всегда берет за живое. А здесь, меньше чем за квартал, менее сезона, я застал две, а также увидел невероятную тягу к жизни. И иногда это страшнее, чем увидеть смерть.       — Восемь... — с печалью и удивлением повторила девушка. — Это... Совсем ничего.       — Это мало..?       — Поверьте, очень... Здесь за минуту может столько отойти.

***

      — Майор, извольте. Один пришёл в себя. Можно отвести его в медучреждение? Кровь сильно запеклась..       — Иди, — выдохнул блондин, отдавая Иж 18 обратно в руки Фёдора. Сейчас легкое стрелковое выглядело устрашающе. Треснул корпус, испачкался приклад. Капли крови остались даже на рукавах шинели. Если у драчунов из последствий будет лишь пара-тройка синяков, то по мнению бывшего лейтенанта, им ещё очень повезло.       Когда провожающий и двое солдат удалились, Николай продолжил разговор с Достоевским.       — Отличное приспособление. Держит в тонусе всё тело.       — Да-да, лучшее изобретение. Только это не значит, что и чужие ноги можно превращать в месиво. Пинать их я бы не позволил. Дорогое удовольствие.       — Дорого, не дорого. Не в деньгах счастье.       — А в чем же? Только из-за них бывает и идут на войну. Какие в Японии пенсии ветеранам! Вы что, хотите сказать, что любовь лучше? Я ведь не поверю, это только набор гормонов и розовых соплей.       — Неудачный пример. Счастье в.. — бывший лейтенант замолк. Он часто ловил себя на мысли, что ход этих же мыслей до ужаса беспорядочный. Под психотропными особенно. — Я разговорился. Счастье выполнять долг перед Родиной. Так как защита страны это обязанность каждого гражданина.       — И вы, Гогор'у, посвятили своему долгу почти семь лет? С одной войны на другую, с одного эпицентра на новый.       — Не помню, на каком моменте мы собрались посудачить про мою жизнь. Я не ищу себе слушателей по "природе."       — Прошу простить, — Достоевский остановился. — Вспомнил кое-что. Дела, майор. Откланяюсь. В следующий раз раскроем мой склеп и разворошим мои трупы. Обещаю.       Гений механики и фармации чуть улыбнулся. Приятный тип. По физиономии сразу видно, никаких секретов у него нет. Николай мотнул головой, уходя с места "публичной порки", направляясь в сторону центра передач. Приватная палата. Стол, керосиновая лампа, карта, техника, бинокль и различные записи. Гоголь присаживается на старый табурет, надевая наушники с микрофоном, в которых сразу послышался скрежет. В свободную руку тот взял блокнот и карандаш. Время и самому отчитаться перед тем, кто стоит в вершине пищевой цепи.       — Центр, вас вызывает батальон Ведьм, повторяю, вас вызывает батальон Ведьм.       — Центр слышит. Доложить обстановку.       — Есть.

***

      Тем временем доброволец и два драчуна держали свой путь к военному госпиталю. По дороге и второй участник бойни смог прийти в себя, уже различая своё окружение и слыша звуки его окружавшие, ощущая ужасную боль в груди при дыхании. Первый же, шел с высоко поднятой головой, ведь если он опускал её, то из-за отека ничего не видел, да и кровь начинала быстрыми струйками стекать по шее.       — Вот урод, — сипло негодовал солдат придерживаясь за грудь. — Педик ебучий и злой.       — Тише в выражениях, он одной рукой заставит тебя есть дерьмо, которое же выбьет, а ты так выражаешься.       — Захлопнись, челядь, — бросил первый. — С нами пошел, потому что там остаться страшно?       — Жалко вас стало. Попали под горячую руку. Ещё и вцепились в друг друга.       — Это всё из-за выхода этого пидора. Знаю, другие его боятся и уважают. Но для меня он как мешок с навозом.       — Мешок, который без колебаний и убьет тебя, если узнает о твоих речах. — доброволец огляделся. — Извините, есть здесь кто?! Тут раненые!       — Раненые, раненые. Аж тошно. Что ему без ног не сиделось. Подох бы хоть раз, для приличия что-ли... Грёбаный садист.       На солдатскую грубую речь вышла постовая медсестра, сказала подождать и быстро юркнула в кабинет врача, докладывая о прибытие двух раненых.       — Не отошли от старых, как уже появились новые, — Сигма поднимается со своего рабочего места. — Я справлюсь с ними сам. Буду благодарен, если вы останетесь здесь и поможете закончить с документацией.       — Обязательно. Мне осталось немного.

***

      — Добрый день. Я Сигма, а вы все проходите в приемную. И присаживайтесь. Не стойте в таком состоянии.       Внезапные гости в лазарете развеяли Сигму. Он очень внимательно осмотрел каждого, первым начав с солдата, чьё лицо было в крови.       — Не похоже, что били кулаком. Иначе у второго минимум были бы сломаны пальцы, — доктор смочил в перекиси водорода вату, осторожно избавляясь от крови, чтобы лучше понять картину. — Не критично. — второй рукой Сигма поддерживает солдата за подбородок. — Глаз заплыл из-за гематомы и отека, нос, на удивление не сломан, челюсть чуть смещена, но дискомфорта доставлять не должна. Всё зубы на месте, верхняя губа разбита, но быстро заживёт.       Смыв всю кровь и грязь с лица солдата, врач останавливает кровотечение и даже вводит обезболивающее. В конце он делает чистую перевязку, осматривая результат проделанной работы.       — И как вас так, господа, угораздило? — спокойно спрашивает Сигма, обрабатывая руки. — Прошу, пусть второй садится.       — Нас угораздило?! — вспылил перевязанный солдат, показывая на бледного товарища, присаживающегося на стул. — Да если бы это сделал он, то был бы уже не жилец!       — Да я из тебя почти всю чушь собачью выбил, а Гоголь дух твой!       — Этот только и умеет, что души из людей вышибать, крысеныш... — парень замолчал, явно забывшись, что рядом доктор, да и то, что у стен есть уши. — Это... Небольшой казус. Один человек... Прикладом...       — Ты уже нас выдал, браво. Чего уж скрывать? Нас так Майор Гогор'у... Побил.       — Отпиздел. Бьют по другому. Живых людей! Одной рукой с прикладом, за обычную солдатскую драку! Теперь мы без чести, ранены и смешаны с дерьмом.       — Нам говорили заканчивать это дело, что вот, мол, он встал. Да конечно! Этот да и встанет? Не поверили... Пожалели. Когда он при исполнении воинской обязанности, ему не важно, кто перед ним. Закон мы нарушили... Ещё легко отделались...       — Да, слышали, когда-то был случай в академии, что его ещё молодого к отряду представили. Что-то произошло и уже через три недели был первый... Нарушитель. Правда тот умер. Это что-то вроде байки, но чует моё сердце, что то было правдой. В гневе майор может не заметить границ.       — Сами виноваты, — встрял третий солдат, который пока только слушал. — Прекрасно понимали, что нарвётесь.       — Так, да... — Сигма остановился. — Стоп, майор? Лейтенант Гоголь? — юноша встал в ступоре на несколько секунд, после чего можно было заметить, как лицо сменилось со спокойствия на что-то неопределенное. — Что значит встал?       — Встал! — воодушевился первый солдат. — И сразу наводить порядки. Не человек, а зверь! « Надо было ожидать такого поворота событий. Не зря Достоевский так хотел избавиться от меня пораньше. Гоголь...Прикладом... Самого бы мне его не прибить, если увижу. Встал... Встал и ушел! Господи, какой я дурак, — Сигма сжал кулаки, закусив губу. — Ради него убиваешься, делаешь всё, а он... Ни слова лично, сразу в мордобой.»       — Не переживайте, в этих стенах ваше недовольство и разговоры останутся только между нами. Мне плевать к кому и как вы относитесь. Никто не имеет права калечить мне людей. Даже лейтенант Гогор'у. Он дурак, вот кто он, поняли?       И эти слова породили чудесную тишину. Подойдя ко второму пострадавшему, Сигма спокойно начал его осмотр, заканчивая уже через десять минут.       — Пара ссадин. Настоящий счастливец. Только в ближайший месяц следует избегать любых драк. И никаких ударов в грудь. Возможно, есть трещина. Но такого рода переломы способы зарасти самостоятельно. Но аккуратность не будет лишней, — Сигма сделал несколько записей на чистом листе, а после отложил его в сторону. — Не могу сказать, что вы получили по заслугам. Не мне оценивать тяжесть вашего нарушения. Вот только, если бы майор бил всерьез, то один из вас лишился зубов с нижней челюсти, а второй бы скончался от переломов рёбер. Вы можете быть свободны, но попрошу завтра в дневное время заглянуть вновь на осмотр и так ещё пару дней подряд. По возможности, конечно же. И прошу найти мне майора. Для серьезного разговора. На этом всё. Вам нужно что-либо ещё?       — Нет, господин врач, — заулыбались раненые, пока их сопроводитель фыркнул. — Хороший вы человек, дай бог вам здоровья.       — Палец в рот не клади, только бы умаслить того, кто выше вас стоит. Но даже так, ваши слова, уважаемый лечащий врач, очень поверхностны. Майор имел полное право пристрелить двоих нарушителей на месте или выгнать в чем мать родила на улицу. Говорят, что когда тот отбывал в 456 полку, в самом начале своей службы, то из-за постоянных нарушений правил и не соблюдения дисциплины полк быстро распался. Бо́льшую часть перебили, других живьём брали в плен. Можно понять, почему он хочет устрашать своей фигурой. Страх помогает управлять.       — Самый умный нашелся. Иди уже отсюда! Не видишь?! Врач какой у нас замечательный. Не то, что капитан...       Безымянный солдат закатил глаза, начиная двигаться к выходу. Не поспоришь, врач хороший. Только люди не так его поняли. Услышали лишь то, как Сигма сказал что Гоголь дурак, да уже так рады, что глаза по пять копеек.       — Как врач, я не считаю, что он имеет право убивать за такое. Как человек, тем более. У всего есть своя последняя грань. Я бы не желал хоронить в этих стенах людей за то, что они нарушили какое-то правило. В любом случае, это не отменяет моей просьбы, чтобы лейтенант пришел ко мне в свободное время.       Солдаты разошлись, а врач закрыл руками лицо и захотел почти взвыть. Он вернулся в свой кабинет, но его настроение нельзя было не заметить.       — У вас что-то слу-       — Какого чёрта он ушёл без предупреждения?! Кто об этом знал? Почему никто ничего не сказал! Я бы понял, что он не послушался бы приказа остаться, но я б хоть знал, а так нет..! Ушёл тихонько с Достоевским, пока я не видел и доволен.       — Вы встретились с майором?       — Если бы. Солдаты пострадали от рук Николая.       — ...Как пострадали..?       — Прикладом их учить решил... Мх, неважно! Они сильно не пострадали, так что и на том спасибо... Ты уже закончила работу? — Сигма обратил внимание на свой стол, который он месяца два не видел настолько чистым.       — Да, но если хотите, могу ещё что-либо для вас сделать.       — Не нужно. Можешь идти отдыхать. Я вернулся в строй. И готов работать.       — Хорошо, как скажете.       Медсестра контрольный раз посмотрела на врача, сложила свои бумаги стопкой, и помахав на прощание, удалилась из кабинета. Как только она ушла, Сигма подошёл к окну, впуская в душную комнату прохладный ветерок. Затем он вернулся к своей индивидуальной рутине. Закончив, врач убрал все бумаги со стола. Но помимо чистоты рабочего места, не хватало чистоты в мыслях. Благо, на этот случай, у Сигмы осталась последняя бутылочка лекарственной настойки.       Вино. Редкая вещь, и настоящее сокровище в сложные времена. Сигма не помнит, как именно оно у него оказалось. Зато сейчас оно было как нельзя кстати. Сигма не пьет, но ароматная пробка уже не в горлышке и бутылка вскрыта. На фоне этого тяжёлого и отвратительного дня, Сигма посчитал, что не совершит греха в том, чтобы немного пригубить вина и успокоиться. Стресса у него в жизни достаточно. А вот времени расслабиться всё ещё не находилось. Хотя, алкоголь действовал на врача странным образом. В нем появились силы на сверхурочную работу, поэтому Сигма составил "просительное письмо", выписывая в город рецепты на закончившиеся препараты. И слово за словом, глоток за глотком... Бутыль опустела на половину, а лист был полностью исписан.

***

      День Николая выдался не лучше любого другого, но все знали, что даже самым тяжёлым дням суждено было закончиться. Солдаты вернулись в строй, все просьбы и приказы выполнялись вовремя. Гоголь испытывал чудо каркас, пока Достоевский передавал все полномочия обратно капитану. Фёдор, занимающий роль негласной руки командования армией, заменял блондина на его месте, пока тот находился на лечении. И по возвращению на должность, вновь мог выполнять всю свою работу.       — Как все прошло?— поинтересовался аметистоглазый, предлагая прикурить майору, протягивая грязную папиросу, когда Николай наконец-то покинул центр передачи. — Покусали, как волки?       — Всю душу выели, — и Николай прикурил с конца, держа папироску тремя пальцами. — Я был неприклонен. Это их впечатлило.       — Добились своего?       — Естественно. Больше всего штаб удивился дисциплине...       — Вот только оно и не удивительно. К слову, у меня для вас новость. Мне передали, что в свободное время вас ожидает Сигма. На нем лица нет, да и сам он бледнее тени.       — И? Больше ничего не было сказано? — майор выдохнул дым, чуть жмурясь от горечи, резко подступившей к горлу. — Если те два отморозка попались именно под осмотр Сигмы, то теперь тот знает очень много.       — Вас это смущает?       — Интригует.       Желание курить пропало. Блондин затушил папиросу. Докурит в следующий раз. Скоро ужин. Дела у майора на сегодня закончились, до следующего утра он свободен. И нет минуты лучше, чем сейчас, чтобы зайти к врачу. Если разговор затянется, то ужин станет предлогом взять перерыв. Моральных сил на новое противостояние у мужчины просто не хватит.       — Я схожу в больничное крыло. Всё что от меня зависело было сделано. Остальное на тебе.       — Как обычно, — Федор Михайлович пожал плечами. — Будет сделано, майор Гоголь.       — И да, — Николай уже развернулся, как решил сказать ещё кое-что. — Играть в карты на водку с другими солдатами что-то новое даже по моим меркам. Ребята жаловались, никто ещё не побеждал.       — Чистой игрой там и не пахло. Спирт сам себя не добудет.       Они распрощались, как полагается хорошим друзьям. Лёгкие улыбки и пожелания о лучшем, каждый уходя своими дорогами. И дорога экс лейтенанта вела к больнице. Уже с утра Николай знал, что ему стоит подойти после всего случившегося к Сигме. Но кто же знал, что слухи дойдут быстрее его новых ног? Возвращаясь в больничное крыло, блуждая по пустым и холодным коридорам, майор находит личный кабинет врача. Стоя перед дверью, первые сомнения закрались в голову Гоголя. Но парень постучал три раза, негромко спросив:       — Могу войти?