Мой Лейтенант

      В ответ на стук раздался грохот, что-то упало и покатилось по полу, сопровождаясь тихими проклятиями от врача. Видно, для Сигмы оказалось неожиданностью, что кто-то мог заглянуть к нему в этот час, но всё же, через несколько секунд можно было услышать приглушённый ответ.       — Конечно, входите.       Когда дверь открылась, то Николай увидел странную картину: Сигма сидел на своём рабочем месте, но сам на себя не похожий, с распущенными волосами, а рядом со сложенными друг на друга руками лежали бумаги. Чуть поодаль стояла пустая бутылка и опрокинутый бокал, на дне которого блестело несколько капель красного вина. Если перевести взгляд на пол, то можно было увидеть, что там валялась книга и закладка от неё. Возможно, именно она и выпала из рук врача.       Взгляд серо-сиреневых глаз в ожидании смотрел прямо на прибывшего гостя. И первое время Сигма молчал. Но при этом, можно было заметить ещё и то, что взгляд его был затуманен, а на глаза спадали короткие пряди, придавая особой выразительности этим глазам.       — Появилась свободная минутка? — нарушает молчание врач. — Удивительно. Я думал, лейтенант, что вы будете очень заняты своими делами вне больницы.       — Я не знал, что пришел сюда, дабы обсудить мои рабочие обязанности, — Николай повернулся к двери, прикрывая её за собой, пока ещё не подходя близко к Сигме. Осторожность лишней не будет. Николай на удивление хорошо различал людей в разных степенях этого чудесного состояния, руку к которому прикладывали вино и что покрепче, поэтому увидеть Сигму в числе пьянчуг большая редкость. — Но все же, я пришел. Не так быстро как ожидалось, но результат на лицо. По какому поводу собрались?       Сейчас Гоголь был в состоянии конфуза. Пьяный солдат бы получил по заслугам, ведь блондин начистил бы тому лицо, а вот Сигма... Врач точно будет держать себя в руках(по крайней мере Гоголь надеялся на это), но вот что ему говорить? Как говорить? Николай решил зайти с нейтральной стороны, прощупывая почву, как когда-то выискивал мины.       — А сам не догадываешься? — этот вопрос звучал в довольно весёлой форме, будто сейчас врач не собирался отчитывать или требовать объяснений, но легче разговор не пошел. — Не знает по какой причине его позвали, хаха.. Да по такой! Кто дал право покидать больницу без моего ведома? Достоевский? Это он здесь врач или кто?       Пугающим стало то, что Сигма говорил резко, но лицо его было спокойно. В одной его руке оказалась винная бутылка, но врач не коснулся губами её горла, в поисках утешения. Он вертел её, собираясь с мыслями. В фантазиях Николая, эта бутылка становится оружием в руках врача, которая могла разбиться как о стену, так и о его голову.       — Спокойно... — Сигма выдыхает. — Фух.. Повторю вопрос: кто-то оповестил меня о том, что ты покинул мало того палату, так ещё и больницу, м? Я оставил вас с Достоевским только из-за приступа пациента и рассчитывал, что ты там и останешься, а не пойдёшь к черту, куда глаза глядят... Спасибо, что хоть не воевать... И прошу прощения за вторжение в дела вашего отряда, но кто их по-твоему лечить должен от ТВОИХ побоев? Я? Кто дал тебе право калечить и МОИХ людей? Мне хватает с головой полных палат больных, которые на соплях держаться за свои жизни. Так ты мне ещё и молодых угробить хочешь! Я целенаправленно хоронить здесь никого не планирую, хотя уже один гроб у меня имеется. В следующий раз, если собираешься наказывать провинившихся, то попрошу делать это руками и не до состояния, когда ещё чуть-чуть и они оставили свои концы и поселились в госпитале... Хотя... Кого я обманываю? Меня даже это не столь бесит, как твоё своеволие, по которому ты просто блять свалил... Кто так поступает? Кто, вот скажи мне? Я думал, что сошёл с ума, когда мне сказали, что ты ходишь, так ещё и рукоприкладством занимаешься! Ну так просто не бывает!       Мат от прилежного и очаровательного юноши звучал неестественно грубо. Николай ушам своим не поверил, когда услышал брань из этих нежных, казалось бы уст. После того как Сигма закончил свой монолог, он поставил бутылку в сторону, прикрывая лицо ладонями, на выдохе произнося:       — Ты такой идиот.       Николай выдержанно молчал. В душе хотелось взять и поставить всех на место, но всё же не факт, что без медицинской помощи, Гоголь поднялся бы на ноги также быстро, как с ней. Блондин облокотился о стену, сложив руки на груди, молча наблюдая и вникая в суть монолога врача. Прерывать его сейчас себе дороже. Как только же бурный полет слов и выражений закончился, Гоголь смог найти самообладание, как и слова для ответа.       — Мое положение позволяет мне приходить и уходить из любой точки лагеря в другую, без оповещений кого-либо. В последний раз я отчитывался сегодня, перед Генеральным штабом, а в первый раз перед руководителями детского дома, в котором я рос, — стало заметно, что держится Гоголь вдалеке неспроста. С каждым словом голос парня поднимался, а глаза наливались особым цветом. — Примите мои соболезнования, я знаю, что у вас погиб от приступа человек, да только это ли в моих методах организации дисциплины дело? Сейчас я воспитатель и это воспитательный процесс. Но раз вы просите бить руками, то по вашей же просьбе, в следующий раз мне их просто придушить?       Экс лейтенант убрал руки в карманы. Он сжимал кулаки до спазма, с недюжинной силой. После не самых благоприятных переговоров со штабом, любое слово или любая выходка могли бы стать последней каплей в море. Он чувствовал себя избитой собакой, которая ожидала похвалы, а тяжёлая штабская рука взяла палку и избила вдоль и поперек. И что же происходит сейчас? Николай сам пришел туда, где его считают своевольным. И от этого кровь начинала кипеть в жилах.       — Моя воля, господин врач, была убита где-то в плену, где на её место взошёл долг. И раз я идиот, который к слову, это признаёт, то я оставлю вас, единственного гения в этой комнате наедине, — лейтенант отлип от стены, поглядывая на дверь. — И главное. С этого дня я окончательно покидаю стены больницы. Теперь я вас предупредил. Возражения не принимаю. Откланяюсь.       — Да почему ты такой! — в сердцах сказал врач. Николай на минуту опешил. — Я не просил отчитываться перед собой или докладывать каждый твой шаг! И я не возражал бы твоему уходу, если бы ты проявил хоть капельку человеческого отношения ко мне! Я не враг тебе, но ты всё ещё скрываешь что-то от меня, словно я... Даже не друг для тебя! Я столько сделал... Твоё лечение, в личную жизнь сильно не лезу, волнуюсь, переживаю, места себе не нахожу... А по итогу даже не заслуживаю предупреждение об уходе! И ради всего святого, зачем насилие применять в воспитании? Люди заканчиваются, их нет в запасе... И у меня тоже нервы не в изобилии, пойми ты. Я сюда приехал спасать, а не хоронить... Ну почему ты такой упрямый, Коля.       И до слуха лейтенанта дошёл звук упавшей и разбившейся бутылки. Весь пыл мигом остыл. Сигма неудачно провел рукой, роняя и разбивая бутылку, разливая остатки вина по полу. Врач прислонил голову к столу, касаясь лбом своих бумаг.       — Что за день-то такой..? Смерть, с тобой ссора... Я ведь так и пить регулярно начну... Никто не жалеет врачей. Но я только как лучше тебе и остальным хочу. Ты и правда не обязан, ничем мне не обязан... Я правда волнуюсь... А вдруг у тебя припадок будет или сердце не выдержит? А может ещё что... — сказал Сигма мрачно, скрывая, что слова эти вселяли в него страх. — Ты тоже не вечен, Коля... Сегодня обычный рядовой солдат, а вдруг завтра ты? И я не успею тебе помочь... Тебя я хоронить не хочу, как ты не поймёшь? Лучше уж самому сдохнуть в агонии или лечь за тебя в могилу.       Алкоголь никогда не играет на руку честным людям. Сигма говорил все о чем думал, не успевая даже просеять всю информацию. Что у трезвого на уме – у пьяного на языке.       — Аккуратней на словесных оборотах, — сказал Гоголь, имея в виду не только яркие выражения, но и предсказания с алкоголем. — Все мы готовы умереть за близкого, перенимая его судьбу. А жить дальше? Ради него встречать новое утро и жить в менее убогой военной жизни? — Николай увидел, как покачнулся в сторону врач. Неужели даже будучи таким пьяным его так волнуют осколки? — Пожалуйста, не пораньтесь.       Никто не научил Гоголя разговаривать с людьми не на повышенных тонах, но он пытался. Эти чувства и эмоции слишком для него сложны. Он всё не мог найти слов. Всё не мог понять, где он успел провиниться, раз пришел сразу же, как появилось время. Да и заводить пыльную шарманку с мотивом "А кому на Руси жить хорошо?" не хотелось. Не в его стиле мериться невзгодами, выпавшими на его долю... А если бы он правда умер?       Тут Николай прикусил губу. Если бы тот и умер, то последними его словами были «Ни слова лечащему врачу Летающих ведьм», а дальше, тот бы протянул свой военный билет. Нет, это были бы не просто слова, а последний приказ. Только после этого лейтенант мог спокойно умереть. Да. Умереть в недосказанности, оставив всё как есть, увековечить ожидание прибытия, которое так и не настанет. Но с чего вдруг его жизнь кого-то волнует сильнее, чем своя собственная?       — Я уберу осколки, отдыхайте, — своими мыслями блондин не поделился. Николай подошёл к бутылке, присаживаясь на колено, собирая крупные осколки руками. — Не принимайте больше никого на сегодня. Я предупрежу остальных.       — И вновь ты перешёл на вы и холоден, словно ещё на днях не целовал меня...       Но Николай молчит. Дал бы ему кто-нибудь руководство или справочник, хоть какую-то инструкцию к тому, как разговаривать с человеком по сердцам... Он был бы другим. Понимающим, поддерживающим, не скрывающим себя под толстой броней. Он легко бы находил нужные слова, не молчал, понимал, отчего же так сильно расстраиваются обычные люди из-за мелочей. Ему это было бы близко, знакомо, а не чужеродно и странно.       — А я и не ждал никого больше на сегодня, — подняв лицо, юноша уставился на Гоголя печальным взглядом, полным живительной влаги, готовой пролиться слезами. Но врач вновь уткнулся головой в стол. — Знаю, знаю что не прав сейчас, ты ведь едва меня понимаешь... Но почему ты такой красивый и хорошенький..? Таким нельзя быть, вообще никак... Девушкам нравится твоя внешняя красота, но они не замечают, что если из твоего тела убрать "тебя", то всё станет безобразно. Твои глаза не будут столь манить, волосы не будут казаться такими мягкими и шелковистыми, а твои эмоции больше не будут столь неповторимыми... И при всем при этом ты убиваешь себя... Зачем, Коля, зачем..? Я не хочу чтобы моё знакомство с тобой закончилось здесь, на войне, я хочу чтобы оно если и закончилось, то под мирным небом... Чтобы ты улыбался действительно от души, а не по заказной улыбке.       Гоголь сам себя потерял. Он замер, всё ещё сидя на одном колене, заглядывая в лицо фельдшера, который сначала ругается на него, кличет идиотом, а затем со слезами на глазах высказывает столько прекрасного, столько искреннего, что сам смущается с каждым словом, но продолжает говорить. Перед лейтенантом открыли душу, показали самую хрупкую её часть. А что ответить Гоголю? Как ответить на то, что кажется сном, предметом нереальным? Как проявить заботу, если заботой считалось прикрыть глаза у мертвеца... И первая здравая мысль – успокоить врача. Смотреть на него, убитого собственным страхом, заглушенным в слезах тяжело.       — Сигма, — Гоголь поднимается на ноги, подходя ближе, кладя свои руки на плечи врача. — Приходи в себя, пожалуйста. Кто тебе сказал и с чего ты взял, что я собираюсь умирать? — голос майора стал тише, мягче и добрее. — Я знаю свою норму, жить я буду долго, всем врагам на зло. Всегда ранен, но никогда не мёртв... Не плачь, я совсем не хотел, чтобы мои слова тебя ранили..       Мозг работал хаотично, в полном беспорядке. Сигма прислушивался, но не сильно подкупался речами бывшего лейтенанта. И тогда необычная идея промелькнула перед Николаем. Надо сделать что-то неожиданное и резкое, что-то, что помогло бы "сменить пластинку" у фельдшера. Его лицо оказалось ближе. Николай наклоняется, слизывая одинокую слезу с щеки врача. И впервые Гоголь не знал, чем объяснить свои действия. Но Сигма замер, а в сердце появилась надежда, что его идея не провалилась. Потерянные и дрожащие зрачки зафиксировались на лице Николая. Сигма всхлипнул и беззвучные слезы побежали из его глаз.       — Никто ведь не знает, что будет завтра, почему ты так уверенно это говоришь? — почти незаметно, но у полевого врача затряслись руки. — А вдруг у тебя сердце не выдержит, вдруг подстрелят? Я боюсь за тебя.. Коля, пообещай мне, что не умрёшь...       Сигма просто не мог остановить слезы. Его фантазия в перемешку с усталостью и алкоголем рисовала свыше сотни вариантов страшной картины – смерти Николая. В голове видения приобретали слишком реальный вид, от чего сердце разбивалось на миллионы кусочков, заставляя верить в худший исход. Сигма в первый раз столкнулся с по-настоящему сильной паникой, схватившей его в тиски.       — Слушай, — с плеча одна рука переходит на щеку врача, осторожно поглаживая. У Николая не нежные, а грубые солдатские пальцы. Но Сигма прикрывает глаза, стараясь зафиксировать своё внимание на родном голосе. — Когда я ещё учился в академии, то был популярен один рассказ. В нем была старая женщина. Она не была главным героем, но я на всю жизнь запомнил одну фразу. Быстрее падёт весь Лондон, чем миссис Смит покинет Бейкер Стрит. Я же совсем не хуже этой старой женщины, поэтому и не умру. Я уже через многое прошел, поэтому не собираюсь останавливаться. Лондон для меня – это весь мир. Бейкер Стрит это всё, к чему я так привык за эти годы, — и бывший лейтенант с особенным трепетом проводит пальцем по щеке, смахивая слезу. — Даже ты. Весь мир падёт быстрее, чем я вновь позволю себя поймать или убить. « Быстрее падет Лондон, чем миссис Смит покинет Бейкер Стрит.»       Это звучало не столь серьезно, сколько убедительно из уст Николая. Ведь в такие моменты просто хочется верить. Хочется знать, что на свете этом правда жили такие люди, что они могут хоть что-то гарантировать. Уставший доктор прижимается к лейтенанту, прикрывая глаза.       — Хорошо... Я поверю тебе. Но теперь ты знаешь, что я волнуюсь о тебе больше, чем о ком-либо ещё. Это неправильно со стороны врача, да только ничто не сделает мне так больно, как... Я правда очень тобой дорожу. Не важно, пьян я сейчас или трезв, — Сигма замолкает на минуту, раскрывая глаза. — Я не смогу жить дальше спокойно, просто помня о том, что там, на жестокой и ужасной войне я краснел и одновременно бледнел от простого присутствия тебя рядом с собой. Ты появился в моей жизни внезапно, но ты ведь и не исчезнешь из неё, да? Ты не умрёшь, ты пообещал... Может наши пути и разойдутся... Ты не исчезнешь из моих воспоминаний?       Николай положил свою руку на чужую голову, гладя роскошь двухцветного шёлка волос. В голове не стало яснее, но беспорядок мыслей уже не так напрягал военного. « Может наши пути и разойдутся, — промелькнула первая не озвученная мысль. Только мгновение, одна случайная фраза и Сигма показался ему кем-то вроде ясновидящего, который предсказывает что-то необратимое. Вторая мысль его черепной коробки. — Это было признание.»       Признание в чем-то светлом и непривычном, открывшаяся правда, что раньше таилась на душе. Николай и правда заслуживает это? Удивительно.       — Мы все вернёмся в город, будем жить в гармонии и мире. Забудем о кровавых ужасах войны. Я буду вести не только батальон, но и нас к этой победе. У тебя будет ещё много воспоминаний. Да куда я денусь? Воспоминания не проходят бесследно. Они как шрамы, оставляют после себя след.       — Я на это очень надеюсь... — Сигма выдыхает, прижимаясь чуть ближе, чувствуя щекой не только теплоту, но и что-то подозрительное, холодное. — Побудь со мной ещё немного. Очень тебя прошу... Вино, истории из жизни, сказки, я всё достану, лишь бы ты был рядом. «Смекнул»       — Не надо никаких уговоров, я остаюсь, — экс лейтенант напрягается, замечая, что Сигма приметил в нём новоприобритенную странность. Металлический каркас напомнил о своём существовании. — Я бы прилёг.       — Можешь лечь прямо на мою кровать, я буду не против.       Сигма первый нарушил покой странной близости с майором. Глаза врача ещё блестели от влаги на свету, но ему стало легче. Стресс и геморрой от всей суматохи пошли на спад. Слёзы вымывают усталость и тупую боль в груди. Перед глазами слегка шатался мир, стоило только врачу подняться со стула, но найти силы на вторую бутылку вина и на Николая словно не было проблемой. Спасибо бывшим больничным сослуживцам, теперь становилось понятно, отчего они с таким весельем помогали собраться, укладывая что-то дополнительное в его чемодан, ехидно подмигивая.       — Вот за этой дверью, — Сигма указывает на простую деревянную дверь, для красоты когда-то покрытой побелкой. — Можешь располагаться. Это моя личная комната.       — Буду признателен.

***

      Комната врача встречает приятной прохладой и запахом замоченной ромашки, в перемешку со спиртом. Везде порядок, скромное убранство. Потолок в чистой побелке, трещина на стене, небольшой кусочек отходящей шпаклёвки. Кровать белее снега за окном, до хруста стерильная, мягкая, манящая и тёплая... Хотя, какая же это кровать. Больничная койка на проржавевших пружинах, да и та лучше, чем старый прохудившийся матрас, от которого разило мокрой соломой и пылью, на которых обычно спали солдаты.       О покое и отдыхе весь день молило тело лейтенанта. Но эта мольба игнорировалась военным. Блондин снял шинель, раздеваясь послойно, стараясь не занимать своими грязными тряпками много места. Сходить в баню и получить свежий кусок хозяйственного мыла считалось мечтой. Потребностью в чистой одежде тоже приходилось пренебречь.       Металлический каркас от Достоевского исполосовал всё тело. Где-то он вдавливался так сильно в кожу, что полопались капилляры и образовались кровоподтёки. Одинокие капли выступали над кожей, спускаясь по рельефному телу, оставляя розовые разводы на коже. На Николае можно было обвести каждую красную полосу. Они выглядели неестественно.       И конечно, это было больно. За пару часов и не заметишь, но за весь день довольно ощутимо. Однако, Гоголю не оставалось ничего, кроме как сжать сильнее челюсти и повыше задрать голову. Он перетерпит. Проявит высшее самообладание и мужество. Морфий от Достоевского притуплял боль. И это уже большая поблажка. Но будет жаль, если такие девственно-белые простыни, будут украшены красными каплями его крови. С минуту тело военного ничего не чувствовало, а потом оно задышало. Эти зверские оковы наконец-то были ослаблены. Николай громко выдохнул, набирая полную грудь воздуха. За весь день его ребра сдавило так, что казалось ещё немного и сердце, как зрелое яблоко, будет нанизано на ветвь-ребро.       Весь день Гоголь носил свой вес на собственных плечах. В этом ему помогли железные полосы. Фёдор не объяснил ему, за счёт чего он может ходить. Но вся тяжесть как-то перераспределялась по телу бывшего лейтенанта, регулируясь в области груди. А ведь чтобы не мучиться и не испытывать свой предел, блондин мог просто остаться в больнице, не заканчивая свой больничный раньше срока.       — Можешь не искать вино. Даже если ты мне ничего не предложишь, я не уйду. И ничего не попрошу взамен... И я сегодня вспылил. Был неправ и слишком резок с тобой, — Николай смотрел в потолок, переосмысливая всё, что случилось с ним за один короткий день. — Ты был немного не в себе, возможно сказал лишнего. Правильно ли я понял, что ты любишь меня? Я не думаю, что из меня выйдет хороший партнёр, уверен ли ты в своем выборе? Я готов уберечь тебя от всех бомб, концлагерей и ненависти этого мира. Но когда я буду это делать, то ты возможно будешь чувствовать себя ненужным. Я могу быть холоден, жесток и непреклонен. Я могу принести страдания и смерть, оправдывая это тем, что строю счастье для нас на пепелище. Перенесёшь ли ты это?       Несмотря на просьбу ничего не искать, врач уже стоял в дверном проёме с новой винной бутылкой, пытаясь вытащить из горла плотно засевшую пробку. Однако, когда майор заговорил, Сигма остановился, внимательно вслушиваясь в слова командира батальона.       — Сложно быть уверенным в завтрашнем дне, когда ты живёшь на войне. Но разве от этого теряется эта вера? Возможно, я тебя люблю, возможно, что внезапно и сильно к тебе привязался. Привязанность к жизни, теплу. Ты не пустая холодная картонка, а таких я видел очень много. Говорят наигранно, без чувств, так неудачно лгут о неотложных делах, ведь избегают любой ответственности. Рядом с ними ты чувствуешь себя так, будто находишься в пустой операционной под холодным светом, тебя не выпускают и заставляют делать ужасные вещи. А с тобой спокойно. Несмотря на твоё поведение, бурный нрав, острый язык... Ты один мог бы согреть весь этот батальон своим сердцем. От тебя бывает пахнет чем-то приятным, домашним. Но ты скрываешь этот запах за порохом, кровью и табаком.       Сигма подходит ближе к Николаю, ловким движением руки доставая винную пробку из горлышка бутылки. Он видит все красные полосы. Но врач и бывший лейтенант одновременно решают промолчать на их счёт.       — Я знаю, что ты можешь меня защитить. Но мне не нужно, чтобы тебе когда-нибудь пришлось делать выбор между мной и батальоном. И знаешь, я прекрасно понимаю, к чему могут привести мои чувства. Но они есть, они живут и мне не хочется их убивать. До сих пор самым страшным для меня останется то, что после войны ты не вспомнишь мой силуэт, что я не пойму, почему мне были так дороги чьи-то разноцветные глаза. Коля, — Сигма улыбается. — Я приглядывался к тебе. Я видел до чего ты можешь дойти и каковы последствия от твоего героизма. И ты видишь, что я здесь, что я этого не боюсь.       Сигма подносит горлышко к губам, делая глоток. В первый и в последний раз он сегодня разрешит себе напиться и говорить всё, к чему только ляжет душа. Врач не забывает и о Николае. Он протягивает ему бутылку.       — Сомневаюсь, что ты брезгуешь со мной. И не переживай насчёт постели, вижу, как ты напряжён. Я всё равно собирался её менять. Сегодня, я видно нарушил норму для не пьющего, — Сигма заправляет одну прядь за ухо. — Пообещай мне рассказать побольше об этом вечере, если забуду... И если сам не забудешь.       От предложенного алкоголя не отказываются, от вина тем более. Тепло душевное, можно разогреть и теплом грудным, вызванным специально. Брезговать чем-то Николай и вовсе не умел. В тяжёлые времена приходилось и с земли есть, и с одной трубки курить, и в целом, отказаться от понятия "только моё" и "стерильно". Экс лейтенант протянул руку, забирая бутылку. Он чуть улыбнулся. Сигма хорошо его чувствует. Теперь майор не будет краснеть, негодуя на то, что испачкал самое святое место своей кровью — кровать врача.       — Лучше запоминай, ведь я расскажу тебе много того, что вряд ли буду говорить так часто.       — Например? — глаза врача с интересом зажглись.       — Например, что мне нравятся твои волосы? Да и что же ты говоришь, — Николай делает глоток вина. — Я помню тех, чьи лица были в полутьме в окопе, когда мы лишь единожды пересекались взглядами. Тебя же, я буду помнить вечно. С твоим приездом на эту чёртову платформу, с первой нашей встречи, с первого рабочего дня в нашем батальоне, моя жизнь изменилась. Ты пришел и вылечил те раны, что давно не давали надежд, они изливали деготь и яд... — бывший лейтенант посмотрел прямо в глаза Сигмы нежным, уверенным и тёплым взглядом. — Меня не пугает то, что ждёт меня дальше. Судьбу не обмануть. Если я забуду тебя, это будет ещё одним поводом влюбиться в тебя вновь, если я ослепну и не смогу тебя видеть, то вспомню тебя до мелочей... Но все же, моя любовь это дикость, мне ещё предстоит понять, что значит любить.       — Любовь понятие очень растяжимое, Коля. Все любят совершенно по-разному, и показывают это крайне индивидуально. Да, общество установило нормы любви "мужчина и женщина", она хранительница, а он добытчик. Кому-то от этого хорошо, а кто-то в корень не согласен. У меня как-то во время учебы, был очень странный эллектив, — фельдшер присаживается на кровать, своей ногой касаясь ноги Николая. — Когда я туда приходил, то ощущал себя читателем, познающего самого себя, узнавая что-то новое. Преподаватель был профессионалом своего дела. Заглянуть в душу он мог так легко, что с какой стороны к нему не подойдёшь, он всегда скажет верное и нужное слово. И часто он говорил об этой самой любви. Я запомнил только самое основное — надо любить и уметь слушать. Умея слушать, ты будешь меньше допускать ошибок, а любя поймёшь, сколько сил тебе даёт это чувство и как оно меняет взгляд на жизнь. Кто-то считает, что выражение любви словами это бред, а кто-то наоборот, считает, что слова ключ к пониманию. Кому-то нужна постоянная забота и напоминание о ней, а кто-то просто знает, без всяких доказательств, что его любят. Понимаешь, все любят настолько по-разному, что научиться или понять как "любить" просто невозможно. Чья-то любовь дикость для окружения, а другая такая приторная, что для людей кажется уже излишком. А теперь подумай, действительно ли твои чувства это дикость?       Врач нежно заглядывает в разномастные глаза, замечая в зрачках собственное отражение. Гоголь был так близко... Так внимательно слушал, не нарушая поток хмельной, но умной мысли у Сигмы.       — Как по мне, нет, — продолжил парень. — Для кого-то всё поверхностно, а для нас это так глубоко, что страшно заглядывать в эту глубину и пытаться рассмотреть это нечто... Ты мне поначалу казался непонятным, отталкивающим, порой и пугающим... Но боже, как мне льстит... Как интересно наблюдать за тем, что ты принял глуповатого врача так близко.       Аккуратная ладонь медика легла на чужие волосы, поглаживая их, пока серо-сиреневые глаза уткнулись в пол, явно потеряв фокус. Лейтенант против не был. Поглаживания по голове были новой для него наградой, но принимал он их с улыбкой победителя, не меньше.       — Когда я трезв, мне даже страшно слушать собственные мысли о тебе. Я так много сегодня говорю, а алкоголь будто забирает всё, что меня сковывает. Вот поэтому я его и не пью, а если и пью, то в одиночку. Боюсь признаться кому-то в откровенной неприязни, сказать что-то лишнее касаемо работы... А тебе говорить о чувствах не страшно. Хочешь услышать ещё одну правду? — Николай молча кивает. — Твои зрачки всё ещё широкие. И я боюсь, что твоя зависимость добьёт тебя. Морфий тихий убийца, да и где-то я знаю, что выбора у тебя нет... Но мне бы хотелось верить, что как только этот ад на земле будет закончен, ты поставишь точку. Сейчас я тебе и слова не скажу, сказал достаточно..       — Я уже со стажем, — виновато ответил Гоголь. — Бывших наркоманов не бывает, но я постараюсь это изменить.       Сейчас майор на той грани, где ещё не холодно, но и не горячо. Идёт прямо, прибегая к морфию больше в целях облегчить физическую боль, чем искать выход в мир грез. Погоня за удовольствием давно не в его компетентности, для удовольствия одна доза должна убить лошадь, а батальон не имел столько в запасе. Морфий это ничтожно, по сравнению с популярным на то время кокаином, которым тоже не пренебрегали солдаты. Но белый порошок добывался сложнее, был выше в цене и с него батальон дурел. А терять голову запрещалось. Солдаты становились безвольными овощами, гниющими пару часов, пока не начнется отходяк и паника. Страницы эти кровью исписаны в биографии Гоголя. И пусть Сигма никогда не узнает о том, какое прошлое скрывалось за тем тяжёлым годом.       Николай знал, что под веществами жизнь его лучше не станет, но выживать не используя морфий пока невозможно.       — Я не собираюсь вечно быть в таких условиях. Тем более, они уже совсем скоро поменяются. Чем ближе к городу, чем сладостней победа. Сигма, ты...       Блондин замолк, слыша посторонние шаги. Досадно. Тот знал, что к Сигме не ходят просто так, да и сейчас ещё не так поздно, чтобы обвинить пришедшего в неповиновении солдатскому расписанию дня. Да только Сигма говорил, что на сегодня больше никого не принимает.       — Извините! — и стук раздался в дверь. Послышался голос в дальней комнате. — Здесь кто-нибудь есть? Уважаемый лечащий врач? Мне сказали, что майор Гогор'у должен быть сейчас у вас. У меня срочное послание от Генштаба. Майора Гогор'у досрочно повышают до звания генерал-майора, причисляя к составу высших офицерских чинов       — Это не к добру, — не громко заметил Гоголь, пока ничего не отвечая солдату, делая вид, что его нет в покоях фельдшера.       — Молчи.       Шикнул врач, вздыхая и поднимаясь на ноги, быстрым шагом подходя к двери. Встав в дверном проёме, Сигма упёрся рукой о дверной косяк, поразительно натурально изображая своё нездоровье.       — Господина Гогор'у у меня нет, так что можешь уходить. Он ушел совсем недавно, куда мне неизвестно. Найдешь его, поздравь за меня. А теперь, прошу покинуть помещение, у меня досрочное окончание рабочего дня по состоянию здоровья. — серо-сиреневые глаза смотрели на незваного гостя с усталостью и намёком на упрёк. Но солдат не был доволен полученным ответом. — Молодой человек, вы контуженный?       — Нет, с чего вы это взяли?       — Тогда чего ещё стоим? На сегодня прием окончен. Принимаю только в случае крайней необходимости и при смерти.       — Д-да, но... — солдат замялся, пока Гоголь в другой комнате сдерживал себя от восторженного возгласа, улыбаясь так сильно, как только умел. Вот это характер у его пассии. Алкоголь ли, личный стержень ли... Да за себя постоять может. За себя постоит и за другого. — Есть ещё одно письмо, лично адресованное для майора. Вскрыть на таможне его было запрещено.       Молодой солдат явно был сильно озадачен столь категоричным "выбрасыванием" его за дверь. Пришлось прибегнуть к дерзости, к которой он несколько секунд готовился.       — Уже все знают, что чёрт летающих ведьм зализывает раны у фельдшера. Поэтому, должно быть это письмо вы сможете передать сами, — тот сделал шаг вперёд, вставляя конверт в руку врача. — Всего хорошего.       Солдат поспешил уйти, да и как раз вовремя. Гоголь с одной стороны смеялся от души, а с другой рвал и метал, грязно ругаясь сквозь смех.       — Вот что за солдаты пошли, никакого уважения к самому ценному человеку батальона не питают. Никогда бы и не подумал, господин врач, что вы сможете быть настолько категоричны.       — Будь у меня желание и любовь к нецензурной лексике, я бы послал его. И не преувеличивай, меня уважают только тогда, когда резко что-то заболит. В простое время я просто где-то числюсь, — закрывая дверь на ключ, юноша спокойно вернулся к своему собеседнику, попутно выключив свет в рабочем кабинете. Пройдя же в свою личную каморку, врач включает настольную лампу у тумбочки. Сигма присаживается рядом, вручая конверт Николаю. — Держи, своё письмо счастья. Уважаемый лечащий врач... Меня иногда раздражает эта формулировка.       — Формулировка и обязанности, все они входят в свято чтимый устав, что я лично читал бесконечное множество раз, пока все остальные предпочитали Библию. Ещё не факт, что она кому-то помогла больше, чем свод правил и контрольных фраз, — блондин принял конверт, распечатывая его ногтем, вскрывая молочно-желтую бумагу. — Ненавижу повышения, хотя раньше к ним стремился. В Генштабе сидят черти, что играют жизнями. Поэтому радостная новость, лишь на первый взгляд радостная, а потом, когда присмотришься, уже и плакать хочется. Ладно. Читаю.

« По указу от 28 марта 1××× года, Знаменитый батальон Ночные Ведьмы, под командованием генерал-майора Николая Васильевича Гоголя, досрочно переводится в тыловой город Орлеал, где участие батальона в войне, как ударной силы закончится, переходя в тыловую помощь фронту. Первый поезд назначен на 10 мая, 9:20 утра. Первым рейсом эвакуируется оборудование, раненые, врачи и фельдмаршалы. Второй поезд назначен на 11 мая, 15:00. На его посадку проходит оставшееся оборудование и солдаты ниже офицерского звания. Третий поезд назначен на 12 мая, 03:50. Посадка высших офицерских чинов и Героев войны.»

      — Интересно, интересно... — задумчиво произнес Гоголь.       — Подожди... Они хотят отправить высших офицеров последними? — Сигма берет письмо в свои руки. — И с этого дня ты генерал-майор. Высший офицерский чин.